Небо и дождь над Хиллдорфом

Небо и Дождь над Хиллдорфом

Глава 1. Город, где магия — это так же обыденно, как утренний кофе

Хиллдорф лежал в ложбине между двумя невысокими, но упрямыми холмами, словно кот, который нашёл единственное тёплое место на холодном полу и теперь отказывается сдвинуться ни на вершок. Утром над городом поднимался туман — но не простой, а живой, ленивый, с характером; он не спешил рассеиваться, а слонялся по узким улочкам, заглядывал в окна, принюхивался к выпечке и только к полудню, устав от собственного бесцельного существования, нехотя растворялся в воздухе.

Городок был невелик — пять тысяч жителей, не больше, — но каждый из них, повторяю, каждый, обладал собственной магией. Это было не чем-то особенным, не даром, не наказанием — просто фактом, таким же, как цвет глаз или привычка спать на левом боку. Магия в Хиллдорфе была повсеместной, как пыль, и такой же неустранимой.

Булочник господин Трюффель умел заставлять любое тесто думать, что оно уже подошло, — ему достаточно было трижды щёлкнуть пальцами над миской и прошептать: «Ну же, ну же, пора». Тесто вздрагивало, пыхтело и поднималось за считаные минуты. Цветочница фрау Лилькен могла разговаривать с цветами — не в метафорическом смысле, а в самом прямом: они ей отвечали. Правда, чаще всего жаловались на сквозняки и нехватку солнца, так что фрау Лилькен не столько наслаждалась своим даром, сколько страдала от бесконечного цветочного нытья и придирок. Старый часовщик мастер Циффер владел магией точного времени — он всегда, до секунды, знал, который час, в любом месте и при любых обстоятельствах, что делало его одновременно самым пунктуальным и самым невыносимым человеком в городе. Мальчишка по имени Кнопф — ему было одиннадцать, и он ещё не решил, кем будет, когда вырастет, — умел находить потерянные вещи, но только те, которые потеряли не специально. Если ты спрятал вещь нарочно — Кнопф пасовал. Если же ты искренне забыл, куда положил ключи, — мальчик приходил, закатывал глаза, бормотал что-то невнятное и через минуту указывал точное место. Никто не знал, как он это делает, и сам он, кажется, тоже.

Но речь пойдёт не о них.

Речь пойдёт о двух людях, чья магия была больше, причудливее и несчастливее всех остальных, — и чей вечный конфликт сделался в Хиллдорфе чем-то вроде местной достопримечательности, на которую показывают приезжим, покачивая головой и говоря: «Да, опять они».

Синий управлял небом.

Не в том смысле, в каком это может показаться впечатлительному читателю, вообразившему себе бога-громовержца на золотом троне. Нет. Синий был невысоким, сутуловатым мужчиной лет тридцати пяти, с лицом, которое казалось бы совершенно обычным, если бы не глаза — серо-голубые, прозрачные, словно в них налили дождевую воду, а потом забыли вылить. Он жил на верхнем этаже единственной в Хиллдорфе пятиэтажной башни — не дом, а именно башня, узкая и упрямая, как вытянутый палец, — и каждое утро выходил на плоский плетёный балкон и принимался за работу.

Его магия заключалась в следующем: он мог по своей воле менять состояние небесной сферы над городом. Он мог разогнать облака — и они послушно расступались, обнажая синеву, такую глубокую и чистую, что смотреть в неё было почти больно, как в слишком честные глаза. Он мог собрать облака — и они слетались со всех сторон, послушные, как перепуганные голуби, и складывались в любые формы, какие он пожелает: в замки, в китов, в длинные ленты, похожие на реки, текущие по невидимому руслу. Он мог вытянуть из облаков тени, мог окрасить их в закатный пурпур или рассветный перламутр, мог заставить небо дышать — медленно, ритмично, так, что казалось, над городом поднимается и опускается невидимая грудная клетка.

Ритуал его утренней магии был неизменен. Синий выходил на балкон в одной рубашке — зимой и летом, потому что холод и жара были для него понятиями относительными, — брал в левую руку глиняную чашку с горьким травяным отваром (он не любил чай, но пил что-то горячее по привычке, чтобы руки занять), а правую руку медленно поднимал перед собой, растопырив пальцы. Потом он начинал двигать пальцами — мелко, точно, как будто перебирал невидимые нити, — и небо над Хиллдорфом отзывалось. Облака дрожали, смещались, меняли форму. Иногда он шептал слова — тихо, почти беззвучно, — и те, кто стоял достаточно близко (а близко стоять никто не любил, потому что Синий не любил близости), могли разобрать что-то вроде: «Туда… нет, правее… стой… вот так. Вот так хорошо».

Он был несчастлив. Не в том густом, тяжёлом смысле, в котором бывают несчастны люди, у которых случилась беда. Нет, его несчастье было тоньше, суше — как осенний лист, который ещё держится на ветке, но уже знает, что держится зря. Синий был несчастлив потому, что каждый вечер, когда он заканчивал работу и опускал руку, небо над городом переставало быть его. Оно снова становилось просто небом — равнодушным, огромным, безразличным. И в эти минуты он чувствовал себя так, словно вся его магия была не даром, а всего лишь способом наводить порядок в чужой квартире.

А Хмурая управляла дождём.

Она жила на противоположном конце города, в приземистом тёмном доме с покосившейся крышей, утопающем в зарослях жимолости и каприфоли, которые, казалось, росли не столько из земли, сколько из самого дома, словно он был не построен, а пророс. Хмурая была моложе Синего — выглядела она на двадцать три, на двадцать четыре, она сама не знала точно, потому что не придавала этому значения. У неё были тёмные, почти чёрные волосы, которые она носила распущенными, и привычка смотреть исподлобья, из-за чего получила своё прозвище — никто в Хиллдорфе не помнил её настоящего имени, а может быть, и она сама.

Её магия: она могла вызвать дождь. Не бурю, не грозу, не ливень — именно дождь. Мягкий, настойчивый, бесконечный. Дождь, который начинается незаметно — с нескольких капель, словно небо проверяет, готова ли земля, — а потом разгуляется, разойдётся, зашумит в листве, забарабанит по карнизам, потечёт по водостокам, наполнит лужи, поднимет запах мокрой земли — тёмный, сладкий, от которого что-то сжимается в груди, — и будет идти, и идти, и идти, пока Хмурая не решит, что довольно.

Её ритуал был иным. Она выходила не на балкон (балкона у неё не было), а в сад — босиком, в тонком платье, не глядя ни на кого, — и садилась прямо на землю, на траву, под старой яблоней. Клала ладони на землю, закрывала глаза и начинала тихонько напевать. Не мелодию даже — скорее узор из звуков, что-то среднее между колыбельной и плачем, и воздух вокруг неё густел, темнел, наполнялся влагой. Земля под её ладонями холодела. Трава выпускала капли росы — но не утренней, а тяжёлой, преждевременной, словно земля плакала впереди времени. И потом — первой капля падала ей на макушку. Хмурая не открывала глаз. Она знала, что это начало. И дождь начинался.

Они не ладили.

Это, впрочем, было мягко сказано. Они не просто не ладили — они мешали друг другу существовать, как два соседа, из которых один любит громкую музыку по утрам, а другой — тишину по вечерам, и оба твёрдо убеждены, что справедливость на их стороне.

Синий хотел ясного неба. Хмурая хотела дождя. Каждое утро Синий разгонял облака, и каждый вечер Хмурая собирала их обратно. Каждый раз, когда Синий выстраивал в небе замок из перистых облаков — аккуратный, воздушный, с башнями и мостами, — Хмурая топила его своим дождём, размывала очертания, превращала замок в серую кашу. Каждый раз, когда Хмурая начинала свой ритуал в саду, Синий посылал ветер — не сильный, но упрямый, — который рвал её песню на клочки, не давал дождю собраться, разносил капли по ветру, так что они падали не вниз, а вбок, и смешно, бессмысленно били в окна, как пьяные мотыльки.

Город привык. Город всегда привыкает.

Глава 2. Жители, которым надоело

Первой не выдержала фрау Лилькен.

Она пострадала первой и больше всех — потому что цветы говорили с ней, а цветы, как известно всякому, кто умеет их слушать, терпеть не могут перемен. Сначала солнце, потом дождь, потом опять солнце, потом ветер — какой угодно цветок от такого режима впадёт в уныние, а некоторые и вовсе сбросят бутоны, что у цветов считается жестом последнего отчаяния. Фрау Лилькен выслушивала их жалобы каждый день, и каждый день её собственное настроение опускалось на одну отметку ниже, пока не достигло точки, за которой, как она решила, начинается то, что в других городах называют нервным срывом, а в Хиллдорфе — «магическим истощением от чужого безобразия».

— Что-то надо делать, — сказала она, явившись к господину Трюффелю в пекарню.

Господин Трюффель как раз заставлял тесто думать, что оно — не тесто, а облако (это был его секретный приём для воздушных булочек, и он никому его не раскрывал, так что, пожалуйста, не говорите, что я вам рассказала).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.