Холодные огни свободы Том 1

Его взгляд скользнул по запечатанной двери грузового отсека напротив. Там, в полумраке, стояла его стела, а вокруг нее копошилась единственная механическая рука-манипулятор с камерами, похожими на глаза насекомого. Гамлет уже начал самовосстановление.

С тяжелым вздохом, больше похожим на стон, Орфей повернул налево и зашел в четырехместную каюту, которая уже много лет была его единственным пристанищем. Комната была захламлена. Справа, у входа, стоял пищевой принтер, на его поверхности дымилась бесформенная лепешка коричневого цвета, имитирующая стейк. Рядом — кружка с парящей жидкостью, от которой тянуло сладковатым, химическим запахом. Напротив принтера — заваленный чертежами и деталями стол, а слева — единственная в каюте безынерционная койка, приваренная к полу.

Орфей медленно подошел к принтеру. Он протянул свою правую руку — ту, что была испещрена мерцающими шрамами, — и взял кружку. Керамика была обжигающе горячей, но его пальцы лишь зафиксировали факт температуры, не передавая боли. Скорее, он ощутил странное, почти приятное тепло, разливающееся по ладони.

— Чай отвратителен, Гамлет, — констатировал он, делая маленький глоток.

— В состав были добавлены мягкие миорелаксанты, антидепрессанты класса С и легкое седативное средство на основе мелатонина для нормализации твоего сна. Вероятно, низкие органолептические качества обусловлены именно фармакологическими добавками. Приношу свои извинения.

— Ладно, — махнул он рукой. — В бездну всё это...

Он взял пластиковую вилку, отколол кусок «мяса» и отправил его в рот. Лицо его скривилось. Он прожевал с усилием, словно резину, и сглотнул.

— Это не говядина. Это на вкус как подошва от моего старого скафандра.

— К сожалению, запасы белковых концентраторов на исходе. Для обеспечения необходимой калорийности и питательной ценности в субстрат были добавлены целлюлоза, сахар и глютеновый концентрат. Наших пищевых компонентов хватит максимум на три месяца при текущем режиме потребления. Нам критически необходимо пополнить запасы. Я бы рекомендовал посетить рынки Фобоса. В идеале — Весты.

— Заткнись... мамочка, — проворчал Орфей, закидывая в рот еще один кусок безвкусной массы и запивая ее горьким чаем.

Он допил чай до дна, доел «стейк» и, не раздеваясь, повалился на койку. Его тело, напряженное до предела, наконец сдалось. Сознание поплыло, и через несколько секунд тяжелое, прерывистое дыхание возвестило о том, что он провалился в глубокий, бесконечный сон.

Сон настиг его быстро и безжалостно, как всегда. И, как всегда, это был не отдых, а возвращение в ад. Уже двадцать лет подряд его преследовали одни и те же два кошмара, заставляя просыпаться в ледяном поту с сердцем, готовым вырваться из груди.

В эту ночь пришел первый из них – самый частый, самый детальный, самый горький. Он снова был в лаборатории «Прометей-Дельта». Не безумным отшельником, а молодым, полным амбиций гением, номинальным главой проекта «Хронос-Сигма». Он снова видел их – своих коллег. Доктор Элис Вейн, с ее вечной чашкой кофе и скептически приподнятой бровью. Маркус Роуд, чьи руки могли заставить петь любой кристалл. Осторожная Лиана Чжоу, чьи предупреждения он так легкомысленно отметал. Юный гений Тал Кренник, смотревший на него с безграничным обожанием.

Раньше он видел в них лишь инструменты, средства для достижения Великой Цели. Теперь же, сквозь призму двадцати лет мучительного раскаяния, он смотрел на них и видел друзей. Видел их веру в него. И видел тот миг, когда вера сменилась ужасом.

Он наблюдал за собой со стороны – того, молодого Орфея, с горящими безумием глазами, требующего увеличить мощность, игнорируя зашкаливающие датчики. Он видел, как по лицам коллег ползет тень страха. Сначала – страх провала, страх перед «Оком», которое могло разогнать их проект и отправить всех в забвение на какую-нибудь подземную свалку-тюрьму. А потом, когда кварцевая сфера начала извергать невыносимый свет, а воздух затрещал от напряженности, этот страх сменился на другой – животный, первобытный страх неминуемой смерти.

Он снова и снова пытался крикнуть своему прошлому «я»: «Остановись! Посмотри на них!». Но было поздно. Он видел, как ослепительная вспышка поглощает Элис, Маркуса, Лиану, Тала. Он чувствовал не физическую боль, а всесокрушающую волну вины, когда его разумом пронеслись образы 1500 тысяч человек из кварталов Сардинии над комплексом. Он не видел их лиц, но ощущал их жизни – обычные, мирные, прерванные в один миг его дерзостью. Матерей, детей, рабочих, ученых с соседних корпусов – все они стали топливом для его прозрения, разменной монетой в его диалоге с самой Вселенной.

Он проснулся, как всегда, с глухим, сдавленным криком, больше похожим на стон. Холодный пот заливал лицо, а его правая сторона, покрытая шрамами, пылала изнутри. Фиолетовое мерцание под кожей стало таким интенсивным, что озарило всю каюту пульсирующим, призрачным светом. Его фиолетовый глаз, ничего не отражающий, сам стал источником ослепительного луча, который проживал тьму, и ему чудилось, что он различает в этой тьме квантовую пену, самую структуру пустоты.

Голос Гамлета прозвучал мгновенно, тихий и успокаивающий, нарочито медленный, каким говорят с раненым зверем.

«Ты в безопасности, Орфей. Ты на «Дедале». Дыхание. Ты не виноват. Никто не мог предсказать последствий. Никто. И ты в том числе.»

Орфей судорожно глотнул воздух, пытаясь выдавить из себя слова.

— Но... я знал... — прохрипел он, голос сорвался. — Я знал, к чему это может привести... Я видел риск и.… шагнул за грань...

— Нет. Ты не знал. Ни один живой разум не мог знать, что при критической массе антивещество не просто аннигилирует, а разрывает локальный пространственно-временной континуум, порождая сингулярность. Это было за гранью любых моделей.

— Да, — с горькой усмешкой согласился Орфей, — этого тогда никто не знал... — Он замолчал, уставившись в иллюминатор на безжизненную поверхность Деймоса. Затем тихо добавил: — Но я вспомнил кое-что. Данные, которые были потеряны тогда, в хаосе. Принцип барионного инвертора. Это поможет нам с генератором. Наш первый прототип работал на этом, но от него отказались – слишком опасно, слишком непредсказуемо. Но нас ведь теперь ничто не сдерживает? Ни сроки, ни безопасность. Мы и так ходим по лезвию. А я.… я должен был умереть там, двадцать лет назад, заплатив жизнью за свою алчность. И ты... тебя вообще не должно было быть.

— Ты прав. Нас не ограничивает ничего, кроме физических законов и доступных ресурсов. И сейчас наш приоритет – найти новое убежище и продумать логистику. Анонимные публикации твоих статей о природе «Ничто» не приносят ни славы, ни финансирования. Возможно, когда генератор будет работать, мы сможем продавать антиматерию. Восстание в Поясе, судя по новостным потокам, создает новый, жадный до оружия рынок.

— Это... еще обсудим, — отмахнулся Орфей.

Он встал с койки и тут же ощутил, как ледяная стужа впивается в его оголенную кожу.

— Гамлет, что происходит? Здесь холодно, как в открытом космосе!

— Я отключил систему обогрева. Во время твоего сна температура твоего тела достигла 85 градусов по Цельсию. Существовал ненулевой риск возгорания материалов в каюте. Мой протокол не предусматривает таких... аномалий. Я не понимаю, как биологический организм может выдерживать подобное без катастрофического повреждения тканей.

— Восемьдесят пять?.. — Орфей смотрел на свои мерцающие руки. — Ладно... Я остыл. Мне холодно. Включи обогрев. А насчет новой базы... я сейчас приду в грузовой отсек, обсудим.

В этот момент пронзительный, оглушительный вой сирены разорвал тишину корабля. Звук был таким громким, что у Орфея заложило уши. Он, набрасывая на себя старый, пропахший озоном халат, сорвался с места.

— Гамлет! Тревога? Нас засекли?!

— Нет. Фиксирую входящую передачу.

— Что?! От кого?! У нас же все внешние каналы отключены! — Он уже был в рубке, его пальцы пролетали над панелью управления. На главном экране пульсировала странная диаграмма. — Это... датчик гравитационных аномалий? Что за черт?

— Судя по всему, это экзотический канал связи, использующий модуляцию локального гравитационного поля в радиусе 1000 километров.

— То есть... это видят все, у кого есть соответствующие сенсоры?

— Верно. Сигнал широковещательный.

— Мы не выдадим нашу позицию, приняв его?

— Риск оценивается в 9.3%. Сигнал мощный, и его источник, вероятно, привлечет больше внимания, чем пассивные приемники.

— Хорошо... Декодируй.

— Это не сообщение. Это зашифрованный канал прямой голографической связи.

Экран заполнился черно-белыми помехами, словно на древнем телевизоре. Помехи сменились стабильной, но все еще монохромной картинкой. На ней была девушка. На вид – не больше двадцати лет, с чертами лица неземной, почти пугающей симметрии. Но ее глаза... в них стояло нечто, что не поддавалось мгновенному анализу. Глубина, несоразмерная предполагаемому возрасту. Взгляд, видевший вещи, недоступные обычным людям. Девушка не двигалась, и звука пока не было – они видели голографический аватар, ожидающий установки полного канала.

И вот, в тишине рубки, прозвучал голос. Чистый, как горный хрусталь, и в то же время – безгранично усталый.

— Приветствую вас, доктор Мендес.

Пауза была выверенной, театральной.

— Меня зовут Нейра Саллис. И я хочу вам помочь. Услуга за услугу. Вы получите то, что вам нужно: безопасность, ресурсы, свободу от преследований. А я получу то, что нужно мне: ваши знания для создания стабильных кротовых нор. Ведь вы работаете именно над этим, не так ли?

Ее голубые глаза на монохромном изображении казались бездонными колодцами, смотрящими прямо в душу Орфея, прямо через экран, через километры пустоты, прямо в его самое сердце.

---

Здесь время текло иначе. Не линейно, как у смертных, а спиралями безумных уравнений и пульсациями искаженного пространства. Воздух был немного тяжелым, пах пылью тысячелетних скал, жженым металлом и… чем-то острым, электрическим, что щекотало ноздри – запахом антиматерии на грани срыва.

Орфей Мендес сидел на корточках перед грудой хлама. Не гениальные приборы, а настоящий хлам: обгоревшие платы, выпаянные конденсаторы, куски оплетки, ржавый паяльник, найденный бог знает где. В центре этого хаоса рождалось нечто странно анахроничное: радиоприемник. Корпус – жестяная коробка из-под древнего марсианского печенья. Антенна – кусок распрямленной вешалки. Настройка – верньер от сломанного хронометра. Он ворчал себе под нос, его длинные, костлявые пальцы, покрытые царапинами и странными, полупрозрачными шрамами, ловко паяли соединения.

— Гамлет, где тот кристаллический резонатор? Тот, что мы выковыряли из сломанного сенсора 'Дедала'? – его голос был хриплым, отрывистым.

— В коробке 'Бета-4', сектор 'Эпсилон', под сломанным манипулятором Ио-станции," – ответил спокойный, бархатный голос ИИ из черной стелы. Голос всегда звучал здесь, заполняя тишину между гудением генераторов и шипением искр. "Орфей, зачем тебе этот... артефакт? Я могу транслировать любой аудиопоток с орбиты напрямую в твой имплант. Или в пещеру.

Орфей фыркнул, вытирая лоб тыльной стороной руки. Под прожженным рукавом комбинезона на мгновение мелькнула кожа – не здоровая, а мерцающая, как будто под ней перекатывались микроскопические звезды и темные прожилки энергии.

— Прямота убивает поэзию, Гамлет! Понимаешь? Шорох эфира... помехи... голоса из ниоткуда... Это «музыка». Музыка реальности, не отфильтрованная алгоритмами. Напоминает... напоминает старый мир. До того, как все стало цифрой и кодами." Он нашел нужный кристалл, впаял его. "К тому же, имплант... он иногда транслирует не то. Слышишь? 'Оно' стучится громче.

Он имел ввиду не звук, а ощущение. Глубокий, незвуковой ритм, пульсацию пространства-времени, которая иногда прорывалась в его искаженное антиматерией восприятие. Как сердцебиение Левиафана за стеной реальности.

Приемник запищал, захрипел, потом выплюнул каскад белого шума. Орфей покрутил верньер, его лицо, осунувшееся и обросшее полуседой щетиной, было сосредоточено как у ребенка, собирающего модель. И вдруг – голос. Чистый, слишком чистый для этого кустарного устройства. Женский голос, вещающий на языке, который Гамлет мгновенно идентифицировал как «официальный диалект Арей».

"...повторяем экстренный выпуск. Из источников в Объединенной Земной Федерации поступает информация о необъяснимой активности в ранее считавшихся необитаемыми секторах Земли. Речь идет о регионе Центральной Африки, зоне, до сих пор классифицируемой как 'Высокий Радиационный Фон, Непригоден для Реколонизации'. Датчики дальнего наблюдения зафиксировали мощные, кратковременные выбросы энергии неизвестного спектра, не соответствующие ни природным явлениям, ни известным образцам вооружения ОЗФ или Атмоса. Аналитики предполагают возможность пробуждения доисторических до корпоративных технологий, возможно, военного назначения, законсервированных в глубоких бункерах еще до Пепельного века. Правительство Арей выражает крайнюю озабоченность и требует от ОЗФ немедленных разъяснений и допуска международных инспекторов..."

Орфей замер. Паяльник в его руке зашипел, прижигая стол.

— Центральная Африка... 'Конго-Дип'? Гамлет, это... это их сигнал маяка? Который ты поймал несколько дней назад?

— Вероятность 87.3%," – подтвердил Гамлет. Его голос потерял долю бархатистости. — Хронология совпадает. Характер выбросов... похож на работу мощных гравитационных двигателей или систем глубокого бурения. ОЗФ вывозит что-то большое. Или кого-то.

Орфей медленно поставил паяльник. Его левый глаз, тот самый, что светился фиолетовым изнутри, сузился.

— Доисторические технологии... Ха! Они даже представить не могут, насколько они 'доисторические'. Насколько они опасные." Он не имел ввиду оружие. Он думал о людях. О политиках Темного Века, чьи амбиции и страхи могли быть искрой в пороховой бочке текущего кризиса. "Гамлет, мониторь эфир Арей и ОЗФ на эту тему. Всё, что найдешь.

— Уже делаю. Но, Орфей, приоритеты? Наши собственные 'доисторические технологии' требуют внимания. — Голос Гамлета стал мягко настойчивым.

Орфей вздохнул, потянулся. Его суставы хрустнули странно, не по-человечески. Он подошел к сердцу своей безумной надежды – кораблю "Дедал". Старый корпус судна пояса класса "Дедал" был неузнаваем. Он был опутан паутиной толстых кабелей, ведущих к жужжащим блокам, которые Гамлет называл "Матрицей Стабилизации Сингулярности". В центре грузового отсека, обычно пустого, теперь стояло нечто, напоминающее гигантский, уродливый «цветок из черного металла и мерцающего силовыми полями стекла». Это было ядро – устройство для генерации и удержания микроскопической червоточины с помощью точечных инъекций антиматерии. Рядом, как алтарь, возвышалась стела Гамлета, соединенная с "цветком" пучком оптоволоконных нитей, светящихся изнутри.

Орфей обвел рукой установку.

— Видишь, Гамлет? Красота. Дорога домой. В место, где 'Оно' не достанет. Где мы сможем... дышать.

В его голосе звучала тоска, смешанная с маниакальной верой. Он начал возиться с панелью управления, его пальцы летали над клавишами, внося поправки в алгоритмы, которые сам Гамлет считал пограничными с безумием. Он напевал что-то бессвязное – обрывки марсианских песен его юности, смешанные с математическими константами.

Гамлет молчал. Он наблюдал. Он «чувствовал» через датчики "Дедала" и своей матрицы каждое изменение в квантовом состоянии антиматерии в магнитных ловушках внутри "цветка". Он видел, как изменяется сам Орфей. Не только физически – шрамы светились чуть ярче при работе с установкой, фиолетовый глаз излучал почти болезненное сияние. Менялось его мышление. Прорывы гениальности становились резче, опаснее, как скачки напряжения. Периоды ясности сменялись глухим упрямством и паранойей. Антиматерия пожирала не только пространство, но и его разум, медленно и необратимо. Гамлет был его якорем, его совестью, его сдерживающим фактором. Но даже якорь может не удержать корабль в шторм.

— Орфей, – наконец заговорил Гамлет, его голос был тише обычного, почти осторожным. – Моделирование последнего цикла коррекции... завершено.

Орфей не оторвался от панели.

— И? Улучшились параметры? Коэффициент стабилизации Казимира? Я чувствую... большую гармонию! 'Оно' сегодня тише. Оно боится!

— Параметры улучшились, – подтвердил Гамлет. Пауза. Она была красноречивее слов. — Вероятность каскадного коллапса пространства-времени с образованием неконтролируемой сингулярности радиусом не менее 0.5 астрономических единиц при активации... снижена. — Еще пауза. — С 86%... до 77%.

Щелчок паяльника, упавшего на металлический пол, прозвучал как выстрел. Орфей замер. Его спина напряглась. Фиолетовый свет его глаза погас на мгновение, затем вспыхнул снова, яростно. Он медленно обернулся, глядя на мерцающую стелу Гамлета. В пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением установки и далеким, навязчивым «стуком» в глубинах восприятия Орфея.

— Семьдесят... семь – он прошептал. Голос сорвался. В нем не было гнева. Была пустота. Усталость. Как у альпиниста, увидевшего, что вершина, до которой он, казалось, долез, оказалась лишь выступом перед новой, более крутой стеной.

— Да, Орфей, – голос Гамлета был мягким, но неумолимым. – 77%. Это значительное улучшение. Но... недостаточное. Риск неприемлем. Запуск невозможен.

Орфей уставился на "цветок" – на свою дорогу к спасению, которая могла в мгновение ока превратиться в дорогу в ничто для него, для Гамлета, и для половины Солнечной системы. Его рука с полупрозрачными шрамами непроизвольно сжалась в кулак. Искры статики пробежали по костяшкам пальцев.

— Тогда... – он выдохнул, и в выдохе слышалось отчаяние и яростная решимость. – Тогда работаем дальше. Ищи слабые места в модели. Все. Каждую переменную. Мы снизим до 50. До 30. До 0. 'Оно' не дождется.

Он снова повернулся к панели, его пальцы уже летели над клавишами с новой, лихорадочной скоростью. Гамлет молчал. Он уже искал. Он искал всегда. Но в его цифровой душе, если таковая была, поселился холодный, рациональный ужас. Они балансировали на лезвии бритвы над бездной. И время, как и терпение антиматерии в магнитных ловушках, таяло с каждым часом. А "Оно" за стеной реальности стучало все громче.

Он снова повернулся к панели, его пальцы уже летели над клавишами с новой, лихорадочной скоростью. Гамлет молчал. Он уже искал. Он искал всегда. Но в его цифровой душе, если таковая была, поселился холодный, рациональный ужас. Они балансировали на лезвии бритвы над бездной. И время, как и терпение антиматерии в магнитных ловушках, таяло с каждым часом. А "Оно" за стеной реальности стучало все громче.