- -
- 100%
- +
Страх.
Не перед смертью. Не перед наказанием. Перед невозможностью.
Он знал, чем закончится этот запрос. Он представил, как его начальник — грузный, с красными прожилками на носу, пахнущий дешёвым элем — читает заявку на магниты такого уровня. Как его брови ползут вверх. Как он начинает смеяться — негромко, с хрипотцой.
— Ты рехнулся, Саенс? Эти магниты стоят как десять твоих лабораторий. Ты хоть представляешь, сколько энергии нужно, чтобы создать поле в 25 тесла? Это же... это бред. Спустись на землю.
Дом Рин 16/2 представил и то, как промолчит в ответ. Как примет выговор. Вернётся в кабинет. Закроет дверь. Сядет за стол — и продолжит считать. Потому что это единственное, что он умеет. Единственное, за что его держат.
Он — функция. Он перерабатывает знания в отчёты. А отчёты ложатся в архив. И больше никогда не используются.
В углу кабинета стоял репродуктор «Ока». Чёрная полусфера на потолке, с едва заметным мерцанием линзы. Дом Рин 16/2 знал, что она смотрит. Знал, что каждое его движение, каждое слово, каждый вздох записываются, анализируются, оцениваются.
«Лоялен ли? Продуктивен ли? Мыслит ли в нужном направлении?»
Он научился не поднимать голову, когда проходил под репродуктором. Научился держать лицо нейтральным, когда говорил вслух. Научился улыбаться так, чтобы улыбка не касалась глаз.
«Всё хорошо. Я — винтик. Я — функция. Я делаю свою работу.»
Он снова уставился на цифры. Пальцы побелели на краю стола.
— Мне нужны эти магниты, — сказал он вслух, и голос его предательски дрогнул. — Я не смогу продвинуться дальше без них. Это — ключ.
Тишина. Только гул гравитационных якорей, пронизывающий стены.
— Я никогда не получу их, — выдохнул он.
«Тогда зачем ты работаешь?»
Он не знал. Может быть, потому что остановиться — значит признать поражение. А признать поражение — значит увидеть пустоту, которую он заполнял работой.
Он жил в клетке из цифр, где всё было предсказуемо. Где E=mc² никогда не врала. Где законы термодинамики не нарушались.
И только за стенами этой клетки — там, где жили люди, начальники, связные «Книжных воров», «Око», Империя — только там царил хаос, которого он боялся до дрожи в коленях.
Он был трусом.
Дом Рин 16/2 сжал кристалл-накопитель в кулаке. Края впились в ладонь — боль отрезвила.
— Я всё равно сделаю это, — прошептал он. — Даже если магниты никогда не дадут. Даже если расчёты лягут в архив. Я сделаю это. Потому что... потому что это единственное, что имеет смысл.
Он поднял глаза на репродуктор «Ока». Взглянул прямо в линзу — впервые за много месяцев.
— Вы слышите? — спросил он у пустоты. У Империи. У бога, который не отвечает. — Я сделаю это. И однажды кто-то придёт и построит то, что я придумал. И вы не сможете его остановить.
Линза «Ока» не дрогнула. Но Дому почудилось — или он сошёл с ума? — что в её блеске мелькнуло нечто похожее на интерес.
И мир схлопнулся.
Дом Саенс открыл глаза.
Вокруг был не кабинет. Вокруг была пустота — не тьма, не свет, а именно пустота. Серая, вязкая, без верха и низа. Он стоял — или, точнее, чувствовал, что стоит — на поверхности, которой не было.
И перед ним стоял он.
Дом Рин 16/2.
Выше. Плечи шире. Но сгорблен — так, будто на них лежит невидимый груз. Глаза — те самые, с голограммы. Затравленные. Бегающие. И руки — руки дрожат, хотя он сжимает их в кулаки.
— Ты, — сказал Дом Рин 16/2. Голос его звучал странно — как сквозь толщу воды. — Ты — это... я?
— Нет, — ответил Дом Саенс. Спокойно. Ровно. Без тени эмоции. — Я — не ты.
— Как... как это возможно? — Дом Рин 16/2 шагнул вперёд, и в его глазах мелькнула надежда. — Ты — моё будущее? Я проснулся? Проект удался? Я — гений?
— Возможно. — Дом Саенс склонил голову, разглядывая своё отражение. — Но я не знаю. Я не помню.
— Как не помнишь?
— Амнезия. — Дом Саенс произнёс это слово так, будто говорил о погоде. — Я не помню тебя. Не помню твою работу. Не помню твой страх.
— Страх?
Дом Рин 16/2 дёрнулся, и в этом движении мелькнуло что-то знакомое — та самая нервная дрожь, с которой он сидел за столом.
— Я не боюсь, — сказал он. — Я — осторожен.
— Нет, — отрезал Дом Саенс. — Ты боишься. Я читал твои дневники. Ты боялся «Ока», боялся начальника, боялся коллег, боялся ошибки, боялся собственного открытия. — Он шагнул ближе. — Ты боялся жить.
Дом Рин 16/2 попятился.
— Ты врёшь. Ты не можешь знать, что я чувствовал. Ты — не я.
— Я — твоё продолжение. — Дом Саенс остановился. — И я пришёл забрать то, что ты прятал.
— Эти расчёты. Теорию. Те магниты, которые ты так и не решился попросить.
Глаза Дома Рин 16/2 расширились.
— Нет. Ты не можешь. Они — мои. Я их выстрадал. Я ночами сидел, я... я боялся каждого шороха, каждого скрипа двери, каждого взгляда «Ока» — я боялся, что меня остановят, арестуют, отправят на перековку... но я продолжал. Я не бросил. Я работал. Я не спал. Я...
— Ты боялся. — Дом Саенс встал прямо напротив. — Ты боялся так сильно, что лёг в крио. Ты предпочёл заморозить себя на сто шестьдесят восемь лет, чем завершить начатое.
Дом Рин 16/2 открыл рот, но не издал ни звука.
— Ты сбежал, — закончил Дом Саенс. — И теперь я здесь. И я не боюсь.
Воздух — или то, что здесь было воздухом — сгустился.
Дом Рин 16/2 изменился. Его плечи расправились, глаза перестали бегать. Страх в них не исчез — но к нему примешалось нечто другое. Злость.
— Думаешь, ты лучше меня? — прошипел он. — Думаешь, без страха ты — гений? Ты — пустота. Ты — копия без оригинала. Ты даже не знаешь, зачем тебе нужны эти знания.
— Зато ты знаешь, — парировал Дом Саенс. — И боишься их отдать.
— Я не отдам.
— Ты не сможешь меня остановить.
Дом Рин 16/2 шагнул вперёд — и пространство дрогнуло. Вокруг них начали проступать очертания: стены из цифр, пол из формул, потолок из тысяч уравнений, написанных дрожащим почерком.
— Это моя память, — прошептал Дом Рин 16/2. — Мой разум. Моя территория. Здесь я — бог.
— Ты — трус, — сказал Дом Саенс. — Даже в своем собственном разуме ты боишься.
Они столкнулись.
Это не был бой в привычном смысле — не было ударов, не было крови. Это было сплетение воль. Дом Саенс чувствовал, как сознание прежнего — боящегося — Дома обволакивает его, пытается вытолкнуть, запечатать, стереть.
Уходи. Это моё. Мои страдания. Мои ночи. Мои слёзы в подушку. Моя работа. Ты не имеешь права.
Дом Саенс не сопротивлялся в привычном смысле. Он просто стоял.
— Я не уйду, — сказал он. — Я — тоже ты. Я — то, что ты закопал. То, что ты предал, когда лёг в крио. Я — твой незаконченный труд.
Ты убьёшь меня!
Я не убиваю. Я забираю. И это — не смерть.
— Ты станешь частью меня.
Дом Рин 16/2 закричал.
Крик был беззвучным — он разнёсся по всему пространству памяти, сотрясая стены из уравнений, обрушивая потолок из формул. Цифры сыпались дождём. Графики плавились. Теории рассыпались в пыль.
Дом Саенс шагнул сквозь этот хаос, и каждая частица знаний — каждая выстраданная формула, каждый выстраданный страх — входила в него. Не больно. Холодно. Чётко.
Пенроуз. Зельдович. Суперрадиантное рассеяние. Эргосфера. Реактор. Магниты.
25–30 Тл.
Оксид иттрий-бария-меди.
Дом Саенс чувствовал, как тело наполняется знанием — тяжёлым, как ртуть. Как в голову вплавляются формулы, схемы, расчёты. Как становится ясным то, что прежний Дом искал — и не нашёл.
Преграда была не в теории. Преграда была в страхе.
Тот, кто боялся, никогда не рискнул бы построить реактор. Он закопал бы открытие так глубоко, чтобы его не нашёл даже он сам.
Но я — не он.
Он открыл глаза.
Вокруг всё ещё была пустота — но теперь она не казалась враждебной. Она была чистой. Свободной.
Перед ним, на коленях, стоял Дом Рин 16/2. Он плакал — беззвучно, горько, как ребёнок. Его плечи тряслись. Из глаз текли слёзы — солёные, настоящие, такие, каких Дом Саенс не мог вспомнить даже у себя в прошлом.
— Ты... забрал всё, — прошептал Дом Рин 16/2. — Мою работу. Мою жизнь. Моё...
— Твой страх я оставил тебе, — сказал Дом Саенс. И в голосе его не было ни жалости, ни торжества. Только констатация.
— Мне не нужен страх.
— Он — твой. Ты его заслужил.
Дом Саенс повернулся и пошёл прочь — сквозь пустоту, сквозь память, сквозь границу между сном и явью.
Сзади, затихая, звучал плач дворфа, который больше никогда не станет им.
Первое, что он почувствовал, вернувшись в тело, — холод кольца нейроинтерфейса на висках.
Второе — голос доктора Шам Гора.
— Дом? Дом, вы меня слышите? Дом, вы вернулись?
Дом Саенс открыл глаза.
Потолок кабинета. Голоэкран, выводящий ровные зелёные линии энцефалограммы. Лицо Шам Гора — взволнованное, блестящее от пота.
— Вы... — Гор запнулся. — Вы пробыли в сеансе всего две минуты. Но ваша активность... Я видел такое только у пациентов во время эпилептического припадка. Ваш гиппокамп горел, как звезда.
Дом Саенс сел. Кольцо соскользнуло с головы, и он поймал его на лету — машинально, не глядя.
— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, зачем мне нужны магниты.
— Что? — Гор заморгал.
— Не для рельсотронов. — Дом Саенс встал. Ноги держали крепко. Голова — ясно. Внутри — ни тени страха. Только холодная, чистая, железная логика. — Для реактора. Для удержания сингулярности.
— Дом, о чём вы говорите?
Дом Саенс посмотрел на доктора — и впервые за долгое время увидел не собеседника, а элемент системы. Врача. Функцию. Винтик, который подкручивает другие винтики.
— Я говорю о том, что Империя боится даже произнести вслух, — ответил он. — О технологии, которая изменит всё.
Он направился к двери.
— Дом! — окликнул его Гор. — Сеанс ещё не закончен! У нас есть протоколы, нам нужно...
— Протоколы подождут.
Дом Саенс остановился у порога. Обернулся. Взгляд его был пуст — но в этой пустоте угадывалось нечто, от чего доктору Шам Гору стало не по себе.
— Я вспомнил, доктор. И теперь я знаю, что делать.
Дверь открылась. В коридоре пахло озоном и перегретым металлом.
Где-то далеко, глубоко под городом, пульсировали гравитационные якоря. Они бились в такт — не с сердцем города, а с сердцем того, что Дом Саенс теперь нёс внутри себя.
Пенроуз. Зельдович. Чёрная дыра.
И магниты, которые изменят всё.
—
Лаборатория «Прозрения» располагалась глубоко под поверхностью купола — четыре этажа вниз, сквозь бетонные перекрытия, армированные углеродным волокном. Дом спускался по винтовой лестнице, и с каждым шагом вибрация гравитационных якорей становилась глубже, утробнее, будто он погружался в чрево гигантского зверя.
Запахи: озон, жидкий гелий, перегретая медь. И поверх всего — холод. Не температура, а ощущение. Лаборатория дышала холодом. Криогенщики любили шутить, что «Прозрение» греет Сатурн, а научный комплекс остывает до температур, при которых сверхпроводимость становится реальностью.
— 1.9 Кельвина, — пробормотал Дом вслух, и слово отозвалось эхом в лестничном пролёте. — Тысяча девятьсот тридцать два магнита, сто двадцать три из них — диполи, пятнадцать метров каждый, тридцать пять тонн. Ниобий-титан. Двенадцать целых семь десятых тесла.
Он не помнил, откуда знал это. Но знал. И знание лежало в голове с чёткостью гравированной таблички.
«Никуда не делась гениальность. Никуда»
—
Центр управления лаборатории был спроектирован как четыре острова — четыре круговых пульта, каждый — отдельная вселенная в мире физики высоких энергий.
Первый остров — Коллайдер. Главный пульт управления кольцом ускорителя. Здесь сидели операторы пучков, те, кто отвечал за то, чтобы протоны — или тяжёлые ионы — бегали по двадцатисемикилометровому кольцу с точностью до нанометра. На стенах — шестнадцать экранов, сорок шесть дюймов каждый, выводящих графики, фазы, температуры, давления.
Второй остров — Инжекция. Цепочка питающих ускорителей: от линейного до промежуточных синхротронов. Без них коллайдер мёртв. Операторы следили за тем, чтобы пучки впрыскивались вовремя, с нужной энергией, с нужной фазой.
Третий остров — Криогеника и Техническая инфраструктура. Самый тихий угол. Здесь не было суеты. Только датчики, клапаны, давление гелия, температура сверхпроводящих магнитов. Ошибка здесь стоила миллиардов.
Четвёртый остров — Данные и Теория. Остров аналитиков. Тех, кто сидит в креслах и смотрит на цифры, рождающиеся из столкновений. Кто ищет аномалии. Кто видит то, чего не видят машины.
Четыре острова. Четыре круга. В центре — овальный стол для совещаний. Место, где операторы собираются, чтобы спорить, пить эль и решать судьбу экспериментов.
Дом остановился на пороге. Свет был приглушённым — экраны давали больше синевы, чем лампы. Операторы сидели за пультами, не оборачиваясь. Один из них, молодой дворф с нашивкой дежурного, помешивал кружку с элем, глядя на график тока в сверхпроводящих катушках.
Всё было как обычно. Очередной цикл. Ручная работа на 12 тесла. Ничего нового.
Дом шагнул в центр зала. Его шаги не заглушал ковролин — здесь, в сердце Имперской науки, пол был голый, металлический. Чтобы каждый шаг звучал.
— Сарк.
Дворф у третьего острова поднял голову. Медленно. Будто не хотел верить ушам.
Сарк Рин 13/2.
Он вышел из тени пульта, и Дом увидел его целиком. Старый. Не просто старый — выцветший. Седина в волосах была не благородной, а грязной — пепельной, безжизненной. Морщины вокруг глаз — не от улыбок, а от вечно прищуренного взгляда. Сарк смотрел на мир так, будто ждал подвоха.
«198 лет. Через два будет двести»
Дом смотрел на него и чувствовал... этот человек ничего не значит.
Где-то в глубине памяти — той, что всплыла из флешбека — мелькнуло лицо. Молодое. Острое. Сарк в двадцать лет. Сарк в академии. Они сидели за одной партой. Считали одни задачи. Спорили до хрипоты.
«В нормальном обществе мы стали бы друзьями»
Но это было не нормальное общество.
Сарк подошёл ближе. Его пальцы — узловатые, с выступающими суставами — нервно теребили край комбинезона. Глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели на Дома с выражением, которого Дом не мог прочитать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.