Нечисть из Бабушкиных сказок

— О, добрый день, Таисия!

— А Маша дома?

— Да у себя в комнате сидит, — дядя Борислав опёрся на лопату, вытирая пот со лба.

— Ты проходи, проходи, девица! Господи, как выросла-то… Я ж тебя совсем малышкой помню. Чего ж так долго не заглядывала к нам?

Я немного замешкалась, переминаясь с ноги на ногу:

— Да город, знаете… Все эти дела: то учёба, то в разъездах постоянно.

Они понимающе переглянулись и синхронно покачали головами.

— Ну, дело молодое. Ты заходи в избу-то, не стой на пороге.

Я поднялась по скрипучим деревянным ступенькам и прошла в дом, безошибочно найдя нужную дверь.

— Привет, Машка!

— Таська! Проходи! — Маша подскочила мне навстречу. — А я тут талисман вяжу.

Пройдя в глубину комнаты, я опустилась на застланную пёстрым покрывалом кровать. На коленях у подруги покоилось странное плетение из сухих трав, цветных нитей и мелких косточек.

— Какая красота…

Маша всегда была мастерицей на все руки: то из бересты что-то вырежет, то из трав оберег скрутит. У неё в руках любая вещь будто оживала.

— У меня, кстати, всё ещё хранится тот оберег, что ты мне в последний раз подарила.

Маша довольная расплылась в улыбке и, сев чуть ближе, привычным движением взъерошила мне волосы.

— А этот кому вяжешь? — аккуратно спросила я, разглядывая странные узелки.

— Скоро Великий праздник, — серьёзно ответила Маша, не прерывая своей работы. — Нужно принести подарки. Чтобы задобрить.

— Праздник? — переспросила я, почувствовав, как по спине пробежал лёгкий холодок. — Какой ещё праздник? Кого нужно задобрить?

Маша отложила шитьё, посмотрела на меня долгим взглядом и серьёзным тоном сказала:

— Садись поудобнее. Сейчас я тебе всё расскажу… Тебе нужно это знать! Ты только это… не пугайся, ладно? Постарайся это уложить в голове, что я скажу. Вообщем… У нас каждый год вся деревня собирается на один праздник, — тихо начала Маша, аккуратно затягивая очередной узелок. — Называется Духов день. Он начинается в начале лета. К нему все готовятся заранее: каждый дом обязательно что-то мастерит. Кто-то вышивает узоры на льне, кто-то режет по дереву, а кулинары напекают горы угощений.

— И что потом с этим делают?

— А днём все идут к речке в глушь леса или на гору. На ветки деревьев подвязывают цветные ленты, сушёные травы, вязаные талисманы… Люди просят высшие силы, чтобы те не трогали деревню и не беспокоили народ. Показывают, что пришли с миром и дарами.

Маша замолчала на секунду, разглядывая свою работу, а потом продолжила:

— А уже к вечеру, перед самым заходом солнца, все сходятся на площади в центре деревни и устраивают шумный пир. Но как только последний луч солнца скроется за деревьями — всё. Праздник окончен. Все разбегаются по домам и запираются на все засовы.

Не выдержав рассмеялась:

— Ха-ха! Машка, ну и ты туда же? Ты что, и вправду веришь во все эти сказки?

— Я не просто верю, Тась, — Маша подняла на меня абсолютно спокойные, серьёзные глаза. — Я их видела.

— Ха-ха-ха! — буквально залилась смехом, держась за живот.

Я была уверена, что подруга просто решила меня разыграть и нагнать жути. Но Маша даже не улыбнулась. Она сидела неподвижно и молча ждала, пока у меня пройдёт этот приступ хохота. Стерев выступившую слезу и переведя дыхание, я снова вернулась к разговору, всё ещё с усмешкой на губах:

— Да ну тебя! И кого же ты, интересно, видела?

Маша подалась чуть вперёд и произнесла почти шёпотом, от которого у меня внутри всё похолодело:

— Духов. Русалок на старой пристани. Лешего у оврага… И ещё много всякой нечисти, у которой даже имён нет.

— Если не веришь мне — у ребят спроси, — тихо, но твёрдо добавила Маша. — Вся деревня об этом знает. И все их боятся. Потому что по ночам они выходят на охоту и убивают каждого, кто попадётся на глаза. Русалки заманивают к воде и затягивают в омут — оттуда ещё никто не возвращался. Лешие уводят глубоко в чащу, путая тропы, откуда не выбраться. А ещё твари… зверьё, что в три раза больше обычных волков и медведей. Они просто разрывают людей в клочья. Маша на секунду запнулась и вздохнула:

— Гибнут в основном приезжие, городские… Все те, кто не верит в это и думает, что всё это сказки. Пойдут прогуляться ночкой под луной — а там уже всё. Беда.

Маша опустила глаза и снова взялась за свои нити и косточки. Между нами повисла тяжёлая тишина.

И тут меня будто током ударило. Словно вспышка в темноте, перед глазами встал вчерашний вечер. Те безжизненные, белые глаза в воде, смотревшие прямо на меня из глубины…

— М-маш… — горло сжало сухим спазмом, голос превратился в хрип.

— Я знаю, знаю, в это тяжело поверить, — перебила она меня с сочувствием. — Нам ведь с измальства твердят про домовых, леших, Бабу-ягу… Столько мультиков сняли, столько книжек написано! Конечно, всё это кажется глупыми выдумками. Но нет, Тась. Они существуют. И они куда страшнее, уродливее и могущественнее, чем рисуют в сказках.

— Я… я, кажется, тебе верю! — Помнишь, когда мы были у реки перед самым заходом солнца? Я… я увидела в воде глаза. Стеклянные такие, нечеловеческие. Но тогда решила, что просто перегрелась на солнце! Или что мне мерещится всякое от усталости… Но как? Как такое вообще может быть?! Это же бред! Нас же учили, что их не существует!

— Тише, тише ты, не кричи, — Маша отложила оберег и мягко положила свои холодные пальцы на мою дрожащую руку.

— Знаю, что это шок. Но так живёт вся наша деревня. И кто знает… кто знает, в каких ещё глухих деревнях по всей стране живут точно такие же тайные «соседи».

Я ничего не стала объяснять Маше. Наплевав на всё, сорвалась с места и выскочила из дома, почти не помня себя.

Ноги сами несли меня к бабушкиной избе. Я бежала из последних сил, спотыкаясь о мелкий щебень, раздирая до крови пальцы на ногах. Слёзы застилали глаза — я рыдала то ли от дикого страха перед тем, что узнала, то ли от досады, ведь это место всегда казалось мне тихим и безопасным. А больше всего, наверное, — от осознания того, что именно видела в тот вечер на реке. Всё перемешалось внутри в какой-то кошмарный ком.

— Бабушка! Ба-а! — мой дрожащий, сорванный на крик голос раскатился по всей улице. Забежав в дом, я поняла, что бабушки нет ни в одной из комнат. Растерянно огляделась, надеясь, что она вот-вот выйдет мне навстречу. Паника накрыла с головой.

— Бабуля! — снова вскрикнула я, едва не задыхаясь.

Вдруг с улицы донёсся глухой отклик. Бабушка копошилась на грядках в огороде. Выскочив на задний двор.

— Господи, дитя моё! Что стряслось-то? Чего всю деревню на уши подняла? — обеспокоенно всплеснула руками она, вытирая испачканные в земле ладони о фартук.

— Бабушка! — прижимая руки к пылающей груди.

— Внученька, ну я хоть и плохо вижу, но пока не глухая! Чего кричишь-то так?

— Все те сказки, что ты читала мне в детстве… это всё правда?!

Бабушка на мгновение замерла, а потом мягко, чуть растерянно посмеялась:

— Ну конечно же нет, глупенькая! Как может быть правдой, что плюшевые мишки оживают? Да что с тобой приключилось-то, на ком лица нет?

Бабушка на мгновение замерла, а потом мягко, чуть растерянно посмеялась:

— Ну конечно же нет, глупенькая! Как может быть правдой, что плюшевые мишки оживают? Да что с тобой приключилось-то, на ком лица нет?

Она даже не поняла, к чему я веду. В её представлении я всё ещё была маленькой девочкой.

— Да нет, бабуль! Не в совсем младенческом! Постарше! — я захлёбывалась слезами, сжимая кулаки. — Я помню… помню, как в детстве за печкой постоянно что-то шуршало и вздыхало! А ты сказала, что это домовой сердится! И все эти русалки… и глаза в воде вчера! Я видела их, бабушка! Видела!

Я смотрела на неё, дрожа всем телом и умоляя взглядом сказать, что просто сошла с ума.

Но бабушка не засмеялась. На её лице медленно угасла последняя улыбка. Она мгновенно побледнела, словно из неё выкачали всю кровь, и бессильно опустила руки. Тяжёлая тишина зависла над огородом. Бабушка закрыла глаза, глубоко вздохнула и долго не могла начать говорить, словно соскребала со дна души последние силы, чтобы признаться. Бабушка подняла уставший взгляд на меня:

— Узнала… — шёпотом сказала она.

— Да, милая, здесь и вправду живут такие «гости».

— Подожди, а почему мне сразу никто ничего не рассказал? Никто из вас! — Я с обидой и недовольством посмотрела на бабушку.

— Милая, ну скажи, пожалуйста, как бы мы тебе это объявили? Мы сами, живя здесь много лет, поверить не могли, не то что осознать.

— Подожди… Но почему нельзя просто оставить дом? Продать его, я не знаю, уехать отсюда, чтобы жить спокойно и не видеть всякой нечисти?

— Ну… — бабушка замешкалась, переводя взгляд на окно. — Знаешь, кто-то слишком привязан к этому месту и не хочет никуда уезжать. Да и к нечисти мы уже привыкли. Главное — осторожность, и она тебя не тронет. Правда… есть одно «но».

Я изогнула бровку, посмотрев на неё с немым вопросом: какое ещё «но»?

— В последнее время нечисть окаяннаябудто с ума сошла. Кто-то уже и днём по лесу бродит. Народ в деревне очень беспокоится.

— И что? Что вообще делать, когда они так бушуют?

— Ох, внученька, мы и сами не знаем. Такого раньше не случалось… — Бабушка задумчиво посмотрела на меня, а потом её глаза округлились.

— Хотя… Внуча, было! Было один раз!

— И когда же?

— Когда ты с родителями уезжала. Они тогда словно сумасшедшие бушевали, из лесу слышались крики нечеловеческие! Да и вода в реке бурлила так, будто там под дном стоял огромный котёл.

— Бабушка, подожди… Значит…

— Да, внуча. Так и есть.

— Поэтому мои родители уехали? Чтобы меня сберечь?

— Да. И поэтому тебя сюду больше не пускали.

— Но как же… Постой, а почему я тогда приехала сейчас? Тем более что родители сами предложили мне съездить в деревню?!

— Этого, внученька, я не знаю. Они молчат как партизаны, так толком мне ничего и не сказали. Но предупредили, что дело срочное…

От всей этой информации у меня гудела голова. Не верилось, что все эти детские сказки существуют на самом деле.

Чтобы хоть немного прийти в себя, я решила пойти на то самое место у реки, где впервые увидела эти глаза, и убедиться, что всё это правда.

Когда пришла, вода переливалась голубоватым глянцем и сверкала от ярких лучей солнца. В лесу стояла немая, почти зловещая тишина. Я села на камень и стала всматриваться в гладь, надеясь заметить хоть что-то и подтвердить, что это правда. Но в воде виднелось лишь моё собственное искажённое отражение.

— Ничего не понимаю… — и потянулась рукой к воде, чтобы разбить эту слишком гладкую речную гладь. Но не успела коснуться воды, как сзади раздался глубокий мужской голос:

— Таська, ты чего там делаешь одна?

Я вздрогнула, резко выдернула руку из реки, и от испуга чуть не рухнула с камня прямиком в воду!

— Толя! Ну зачем так пугать?!

— Ха-ха, получается, мы квиты! — посмеялся Толька, довольный своей выходкой.

Я перевела дыхание, слезла с камня и уселась на мягкую траву рядом с ним.

— Ну, как тебе вернуться к родным краям, подруга?

— Ох, Толь… Я даже не знаю. Всё перевернулось вверх дном за этот короткий промежуток.

— Что стряслось-то? На тебе лица нет.

— Ты… знал про нечисть?

Толя заметно замешкался. А потом тихо, почти шёпотом пробормотал:

— Узнала-таки…

— Значит, знал?

— Да, Тась, знал. Мы тебе не хотели ничего говорить, потому что это повергло бы тебя в шок! И мы боялись, что ты сразу уедешь…

— Ну отлично! И вправду, все вокруг знали, одна я…

— Прости, — виновато опустил глаза Толя.

Я обиженно посмотрела на него, но долго дуться просто не умела.

— И как вы здесь уживаетесь, зная, что происходит вокруг?

Толя задумчиво почесал макушку и тяжело вздохнул.

— Да, если честно, Тась, уже привыкли… По ночам они иногда выходят, тревожат нас, но со временем перестаёшь обращать на это внимание. Днём как-то забывается, что по округе бродит лесная нечисть. А ночью ложишься спать… и стараешься просто не думать о них.

Я ошарашенно смотрела на Толю, всё ещё не в силах до конца осознать услышанное.

— И вам совсем не страшно?

Толя усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья.

— Страшно. Любой шорох за окном заставлял вскакивать с кровати. А потом… привыкаешь.

— К такому вообще можно привыкнуть?

— Когда другого выбора нет — можно. Главное, самому не искать с ними встречи.

— В каком смысле?

Толя на мгновение замолчал, словно размышляя, стоит ли говорить дальше.

— Лес не любит любопытных. Кто идёт туда ради забавы, редко возвращается прежним. Одних находят через несколько дней — молчаливых, с пустым взглядом. Других не находят вовсе.

По моей спине пробежал холодок.

— А если они сами выходят из леса?

Толя перевёл взгляд на тёмную стену деревьев, возвышавшуюся за деревней.

— Тогда лучше запереть двери, закрыть ставни и сделать вид, что никого нет дома. Они любят, когда им отвечают… Особенно если услышишь ночью, как кто-то зовёт тебя по имени.

Я невольно сглотнула.

— И… они правда знают наши имена?

Толя медленно кивнул.

— Это первое, чему здесь учатся дети. Если после заката из леса тебя кто-то позовёт… никогда не отвечай.

Я невольно сглотнула.

— Если после заката из леса тебя кто-то позовёт… никогда не отвечай.

— Почему?

— Потому что, ответив один раз, ты покажешь, что слышишь их.

На несколько секунд повисла тишина. Даже ветер будто стих.

— И что тогда?

Толя перевёл взгляд куда-то вдаль и спокойно сказал:

— Тогда они начинают приходить чаще.

По спине пробежал неприятный холод.

— Кто «они»?

— Все по-разному называют. Кто — лешими, кто — мороками, кто — заблудшими душами. Но бабушка говорит, что настоящих имён лучше не произносить вслух.

— А твоя бабушка их видела?

— Видела… И не раз. И я их видел…

— И что она рассказывала?

Толя тяжело вздохнул.

— Говорила, что нечисть никогда не приходит просто так. Если она показалась человеку — значит, ей что-то нужно. Иногда она предупреждает. Иногда играет и заманивает. А иногда…

Он резко замолчал.

— Иногда что? — тихо спросила я.

Толя поднял на меня глаза.

— Иногда приходит за кем-то.

— Но зачем?

— Этого я не знаю. Главные тут не мы, а они. Хозяева деревни.

Чувствуя, как к горлу подступает ком, я тихо спросила:

— Почему народ просто не уедет отсюда? Чтобы не случилось ничего страшного.

Толя долго молчал, а потом посмотрел куда-то мне за спину.

— Знаешь, Тась… мы прикованы к этой деревне.

— В смысле?

— В прямом. Уехать отсюда можно. Только вот вернуться обратно ты всё равно придёшь.

— Почему?

Толя нервно усмехнулся.

— Потому что деревня не отпускает своих.

Толя поднял на меня глаза. В них было что-то такое, от чего пробрало до костей.

— Потому что когда-то наши предки попросили их о помощи.

— Кого?

Он не ответил сразу.

— Хозяев.

Я нервно усмехнулась.

— Ты сейчас серьёзно?

— Хотел бы я, чтобы нет.

Толя посмотрел в сторону леса.

— Они дали деревне всё, чего люди просили. Землю. Урожай. Защиту. Даже жизнь тем, кто должен был умереть.

— А взамен?

— Взамен они попросили только одно.

Он снова посмотрел на меня.

— Чтобы никто из нас никогда не покидал эту землю. И заключили древний договор.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Но я же уехала. И мои родители тоже.

— Да, Тась.

Толя сжал губы.

— Только ты вернулась. Бабушка рассказывала, что когда-то, много поколений назад, деревня пережила страшную зиму. Люди умирали от голода, болезни, холода — деревня практически вымерла. Тогда несколько старейшин пошли в лес и попросили спасти их. Нечисть согласилась. Но цена была странной: «Ваша жизнь — за эту землю. Пока вы живёте здесь, деревня будет жить вместе с вами».

Сначала люди решили, что речь просто о том, чтобы никогда не забывать свой дом. Но потом выяснилось настоящее условие: ни один человек, родившийся в деревне, не может окончательно покинуть её. Причём неважно, насколько далеко он уедет.

От этих слов у меня сжалось сердце. Толя осторожно продолжил:

— Если человек не возвращается добровольно, они забирают что-то взамен.

Я стояла в оцепенении, не сумев подобрать слова, но дрожащим голосом спросила:

— Это значит, я не смогу больше уехать отсюда?

— Уехать можно, Тась. Но уйти — нет.

— Это как?

— Сначала ничего не происходит. Ты живёшь своей жизнью, заводишь друзей, работу, семью. Думаешь, что всё закончилось. А потом начинаешь забывать. Люди возвращаются сюда другими, — тихо сказал Толя. — Кто-то безумным, полностью потерявшим рассудок. Кто-то забывает свою прошлую жизнь. Не помнит ни дома, ни близких, ни того, кем был раньше.

— А самое страшное знаешь что?

Я медленно покачала головой.

— Иногда они помнят всё. Только уже не хотят говорить о том, что видели там, за пределами деревни.

— Но мы же уехали, и с нами всё было хорошо. Никто не потерял рассудок, никто ничего не забыл.

Я невольно засомневалась. Всё это звучало слишком сказочно. Хозяева, договор, деревня, которая не отпускает людей… Будто мне рассказывали старую страшилку у костра, а не говорили о моей собственной жизни.

Толя тяжело вздохнул.

— Вот это нас и настораживает…

Где-то на окраине громко залаяла собака, а спустя мгновение все остальные дворовые псы дружно подхватили лай.

— Пошли к моему отцу сходим, — сказал Толя.

Я кивнула, и мы побежали к поляне, где с раннего утра до самого вечера фермеры копошились, вспахивая поля.

Мы бежали между деревьев. Мы выбежали на открытую поляну, вдали показались фермеры. Они, как обычно, что-то вскапывали на своих участках. Одним из них был папа Толи — дядя Кузьма. Мы с Толей переглянулись и без задней мысли рванули к ним наперегонки. Но как же сильно мы ошиблись, подумав, что они просто вскапывают грядки…