Госпожа графиня

Ещё бы хлеба. Горячего, румяного, с хрустящей корочкой. При одном воспоминании о Насьином каравае, рот наполнился слюной. Почему-то я вспомнила именно этот хлеб. Хотя Гилберт выписал повара из-за границы, и тот готовил изысканные блюда. На званые обеды к нам знакомые записывались в очередь.

Но ни одного блюда заграничного повара я так и не вспомнила, а Насьин каравай прямо стоял перед глазами. Даже аромат почувствовала.

В животе требовательно заурчало.

– Подожди, сейчас суп проверю, – собственный голос в тишине, разбавляемой лишь треском поленьев и шипением чугунка, прозвучал странно.

Как я выдержу здесь совсем одна? Не сойду с ума, лишённая возможности поговорить с живой душой?

Крупа была ещё твёрдой и хрупала на зубах. Я накрыла чугунок крышкой, накинула плащ и вышла на крыльцо. Казалось, в доме не хватает воздуха.

Небо было низким и хмурым. Из прорех в тучах то и дело срывались снежинки, обещая скорую непогоду. Я смотрела, как шевелятся от ветра ветви сосны. Единственного хвойного дерева в Дубках. Кажется, её посадили незадолго до моего рождения. Или даже после.

В отличие от окружавших усадьбу дубов, чьи голые ветви были лишь припорошены снегом, на сосне красовалась настоящая белая шуба. Очень красиво. И дереву тепло.

Я почувствовала, что сама уже замёрзла, и засобиралась обратно в дом. И так еле держусь на ногах от слабости. Но вспомнила, как няня заваривала кому-то сосновые иголки. Не помню, от какой хвори. Может, от простуды, может, нет. Но вряд ли сейчас мне это помешает. Да и какой-никакой вкус придаст горячему кипятку.

Разнообразия вкусов в моей новой жизни очень не хватало.

Одна из ветвей под тяжестью снега свесилась достаточно низко, чтобы я, перегнувшись через широкий деревянный поручень, могла ухватить за самый краешек. Подтянув её ближе, отломила. Тут же запахло душистой смолой, склеившей пальцы.

Улыбаясь, я вернулась в дом и чуть не выпрыгнула обратно на улицу. Котелок на плите громко шипел, едва не подпрыгивая, и плевался во все стороны горячей кашей.

Выставив перед лицом руку, я бросилась спасать свой завтрак. Не подумав, схватила чугунок рукой. И тут же взвизгнула от боли. Теперь мы подпрыгивали вместе с чугунком, синхронно шипели и плевались.

Кое-как отыскав в углу за печью ухват, я перетащила кашу на край плиты. А сама снова бросилась на улицу. Сжала в ладони горсть снега, плача от боли и собственной глупости. Ведь знала же, что горячо. Знала, но забыла.

На пальцах появились розовые пятнышки ожогов, а у меня – новый опыт. Сначала думать, потом делать. Уверена, это можно применить не только к горячей каше.

Пришлось отрезать ещё одну полосу сорочки, чтобы замотать пальцы. Спереди она смотрелась уже неприлично, зато сзади болтался длинный шлейф. Пора бы уже озаботиться купанием и сменой одежды. Хорошо, что я здесь одна. Некому морщить нос. Всё же уже несколько дней я не меняла платья и пахла, наверное, совсем не розами.

Пока каша остывала, я оборвала иголки с сосновой ветки и заварила в другом чугунке. Аромат хвои принёс в дом свежести. Есть захотелось ещё больше.

Всё! Терпение моё закончилось. Пусть крупа будет хрустеть. Больше ждать я не могу.

Осторожно, натянув рукав на ладонь, приподняла крышку. К моему удивлению, вместо жидкого супа чугунок почти до краёв был заполнен густой кашей. Пахла она не особо аппетитно. Да и выглядела не очень: серая разваренная крупа.

Обозвав себя привередой, я наполнила заранее приготовленную миску. Ложки нашлись только деревянные. Но так даже и лучше – не буду обжигаться.

Каша была некрасивой и несолёной. И раньше я наверняка брезгливо сморщилась, если бы мне подали такое блюдо. Но в моей новой жизни это был первый и самый вкусный завтрак. К тому же приготовленный своими руками.

Я только оставила в памяти зарубку, что соль всё-таки нужно поискать. Вряд ли во второй раз каша покажется мне столь же аппетитной.

Хвойный отвар тоже не отличался изысканностью, к тому же горчил. И всё же я выпила целую кружку.

Глаза после еды закрывались, но я уже знала, что следует дождаться, пока прогорят дрова, и закрыть заслонку. Копилка моего жизненного опыта наполнялась с безумной скоростью.

***

Каши мне хватило почти на три дня. И всё это время я в основном спала. Всё же умудрилась простудиться и заболеть. Организм был слабый, вялый и будто не мой. Я заставляла себя иногда подниматься, чтобы растопить печь или подбросить дров. А потом снова засыпала.

Впервые я болела так спокойно – в полной тишине. Без настойчивой помощи Гилберта, которая обязательно была завуалированным унижением. В последний раз мне пришлось принимать врача обнажённой, а затем лежать на сухом горохе – в качестве покаяния за своё распутство.

Я глубоко вдохнула и улыбнулась. Мне даже нравилось болеть вот так. Никто не дёргает. Не нужно ничего бояться. Только дрова заканчиваются, и завтра придётся снова идти в дровяник. А ещё доварить кашу и искать еду. Но завтра будет завтра. А сейчас в полной темноте под далёкий волчий вой (кажется, они наконец сдались и отступили от усадьбы) я погрузилась в сон.

Проснулась ранним утром. Я уже научилась определять примерное время по положению солнца за окном.

Первым делом мысленно проверила весь организм. Подвигала руками и ногами. Слабость ушла. Значит, болезнь отступила.

Я поднялась с постели и с удовольствием потянулась. Как же хорошо!

Кхм…

Даже знаю, чем сегодня займусь. Устрою себе наконец купание и смену одежды. Запашок от меня шёл уже специфический и стойкий.

Первым делом привычно закинула в печку оставшиеся дрова. Дождалась, пока разгорятся. Проверила заслонку и улыбнулась. Ничего ведь сложного, как оказалось. Затем оделась, подхватила таз и отправилась пополнять запасы топлива.

Во время моей болезни бушевала непогода. Я слышала, как выла метель. А сейчас воздух был морозным и прозрачным. Я вдохнула его полной грудью, наслаждаясь вкусом. Даже сугробы, уже выросшие выше колен, не испортили мне настроения. Оно у меня было деятельным и хозяйственным.

Я здесь почти неделю. Но ещё не исследовала остальные помещения. Да и кухню, в которой поселилась, до конца не осмотрела. Конечно, спешить мне некуда, но всё же хотелось бы оценить своё хозяйство.

Я ведь теперь полноправная хозяйка Дубков. Мне нравилось, как звучало это слово. Хозяйка усадьбы. Хозяйка своей судьбы.

Дубки – очень красивая усадьба. Расположена в живописном месте, над рекой Луговкой. Надеюсь, весной смогу полюбоваться её изгибами и заливными лугами, которые и дали ей название.

Да и строились Дубки с разумным подходом. Не только красиво, но ещё удобно и доступно.

Господский дом стоял в центре, почти на краю холма. От него начинался спуск к реке. По обе стороны шли хозяйственные флигели. По левую сторону – ремесленная, баня, дровяник и людская. По правую – склад, женский флигель (его для краткости называли «бабья») и кухня. Дальше – огород и сад. Позже попробую туда наведаться. Думаю, яблоки и мороженые будут съедобны.

Скотный двор и конюшня – чуть поодаль. Дедушка не хотел, чтобы низменные запахи тревожили мою бабулю. Мне это всегда казалось очень романтичным.

За скотным двором небольшая деревенька – полтора десятка домиков для семейных. Выпас для скота был на заливных лугах по берегам реки. Травы там хватало и для заготовки на зиму.

Душу наполнила светлая грусть. Я скучала по тем временам, когда бабушка была жива. Она бы точно не отдала меня замуж за Гилберта, даже если б я её слёзно просила. Бабуля хорошо разбиралась в людях. И таких, как граф Дайн, чуяла за версту.

Не то что мой опекун. Ему было всё равно за кого, лишь бы сбыть меня с рук.

Впрочем, это уже не имеет никакого значения. Мне теперь не о прошлом тосковать надо, а думать о будущем. И особенно о настоящем, от него многое зависит.

Пока шла к дровянику, точнее пробиралась, увязая в глубоком снегу, оценила свои возможности. За одеждой в господский дом будет непросто добраться. Зато людская, вот она – рукой подать. От дровяника с десяток-другой шагов.

Решено. Сначала исследую её.

Я дважды притащила дров, чтобы иметь запас и не отвлекаться. А потом побрела к людской. Снег быстро набился в сапожки и начал таять. Обувь, предназначенная для вычищенных дворниками городских тротуаров, не выдерживала испытания. Надеюсь, её хватит, пока я не найду что-то более подходящее для деревенской жизни.

Почти дойдя до людской, я замерла, огорошенная жуткой мыслью: а что, если флигель тоже заперт? Где искать ключ? И что теперь делать?

Обернулась. Обратно к кухне вела неровная тропинка, взрыхлённая подолами моей «капустной» одежды. И она была гораздо длиннее, чем те пять шагов, что оставались до людской. Всё равно почти пришла. Надо проверить флигель.

Я подошла к ступенькам и тщательно стряхнула снег с одежды. Не сразу поняла, что тяну время, боясь наткнуться на амбарный замок. Такой же, как висел на двери кухни.

А поняв – рассердилась. Сколько ни тяни время, всё равно придется глядеть правде в глаза!

Нарочито громко топая каблучками, преодолела обе ступеньки, и рассмеялась.

– Какая же ты трусиха, Оливия! – ласково, почти нежно выговаривала я себе. – Надо не бояться, а делать. Тогда всё будет получаться.

Дверь людской была закрыта на обычный засов. У меня возникло ощущение, что люди не собирались покидать усадьбу навсегда. Планировали вернуться. Почти уверена, что и на других флигелях не будет замков. Только Насья из-за своей вечной недоверчивости запирала кухню.

А ограду вокруг Дубков поставили от зверья и лихих людей. Вот только почему ворота не заперли? На этот вопрос ответа у меня не было.

Засов тоже слегка заржавел. Пришлось повозиться с ним, открывая. Я дёрнула дверь, и она отворилась с жутковатым скрипом.

В людской жили мужчины. Поэтому я прежде там почти не бывала и смутно представляла, что полезного смогу найти.

Этот флигель разительно отличался от кухни. И дело не в печи, что была совсем небольшой и без лежанки. И не в количестве лавок, стоявших у стен. Или полок, висевших на стенах.

А в том, что в людской царил жуткий беспорядок.

Перед отъездом никто и не подумал прибрать разбросанные вещи. И если бы я сначала зашла сюда, то решила, что люди покидали усадьбу в страшной спешке.

Прямо посреди помещения крест-накрест лежали пила и лопата. Будь сейчас не белый день, я бы наверняка споткнулась об эту композицию. А сейчас, чуть подумав, подняла оба предмета и приставила к стене у двери. Заберу. Чувствую, что пригодятся.

На лавке в углу были навалены какие-то тряпки. Целый ворох. Я сгребла всю охапку и поднесла ближе к окну. Это была одежда! Мужская одежда. Штаны, рубахи, свитер из грубой шерсти с высоким горлом. Вся одежда была мне велика и пахла сыростью, но она была у меня.

А больше всего меня порадовали валенки и драный тулуп! Некоторое время я просто прижимала их к груди и молча радовалась. Неужели мне теперь так мало надо для счастья?

Под лавкой я нашла два деревянных ведра, жадность заставила забрать оба, хотя они и были тяжелы для моих рук. В вёдра я запихнула всю найденную одежду, порадовавшись своей рачительности.

Ещё в людской я разжилась куском растрескавшегося коричневого мыла. Оно ужасно пахло. Я такого прежде не видела и не сразу поняла, что это. Сначала даже хотела откинуть его в сторону. Но смутная догадка заставила плюнуть на него и потереть пальцем.

– Мыло? – я одновременно удивилась и обрадовалась.

Конечно, я думала, чем буду сегодня мыться, но не ожидала такого жуткого запаха. Ладно, сейчас не время капризничать. Позже найду что-нибудь получше.

А ещё я обнаружила жестяную банку из-под печенья. Снаружи она была поцарапана и даже изгрызена, но мышам не удалось добраться до содержимого. Внутри перекатывалось что-то не слишком большое.

Чувствуя, как учащается сердцебиение, я принялась вскрывать коробку. Это оказалось непростым делом. Из-за коррозии крышка прилипла намертво. Я сломала ноготь, пальцы покрылись слоем ржавчины. Но азарт уже завладел мной, заставляя выяснить, что за сокровище там хранилось. Порывшись по полкам, и перебрав массу ненужных вещей, глиняных черепков, сухих веточек, осыпанных мышиным помётом, я наконец наткнулась на оставленное шило. Если б не уколотый палец, точно пропустила его среди такого количества всякого сора.

Если люди когда-нибудь вернутся в Дубки, я буду лично проверять порядок во всех флигелях. Неудивительно, что мыши чувствовали себя здесь как дома. Как вообще мужчины умудрялись находить нужные вещи среди такого беспорядка?

С шилом дело пошло легче. Я устроилась на полу, перевернула банку крышкой вниз и стучала по краю остриём, пока не отколола. На доски выкатился ком промасленной бумаги. А из него показался кусок белой слюды, в которой лишь спустя несколько мгновений я узнала сахар.

До того не ожидала его здесь увидеть.

Кто-то отколол кусочек с половину моего кулака от сахарной головы и спрятал своё сокровище в жестянке. А потом забыл. Или не нашёл в этом бардаке.

Я осторожно лизнула краешек. На языке осталась нежданная, невозможная, но такая потрясающая сладость. Я всхлипнула от наплыва эмоций. Маленький кусочек сахара теперь был и моим сокровищем.

А может, и не стану строго требовать порядка. Когда каждый знает, что и где у него лежит, в жизни нет места таким вот приятным сюрпризам.

В кухню все свои находки я перенесла за три раза. Устала жутко, но всё равно была очень довольна. Особенно радовал сахар, от которого я тут же отколола кусочек и добавила в сосновый отвар. Сделала глоток и рассмеялась.

С сахаром отвар превратился в настоящую гадость. Уж лучше по отдельности. Но эту кружку я упрямо допила до самого донышка.

После отобрала штаны с рубахой самого маленького размера и развесила сушиться у печи. Может, уйдёт запах сырости. Мне было просто жизненно необходимо вымыться и переодеться хоть во что-нибудь.

Затем набрала в вёдра и таз снега и поставила у печи, оттаивать. И ещё чугунок со снегом на плиту поставила, греться. Залью холодную воду кипятком, получится тёплая.

От своей сообразительности и хозяйственности я была в полном восторге. Даже начала напевать весёлую песенку, приплясывая в такт.

И пока готовилась моя купальня, я решила сварить кашу. Сразу после мытья и поем. Тем более у меня как раз крупа уже перебрана и промыта. Хорошо, что на потом оставила. Вот какая я умница. Уже не живу одним днём, научилась думать о будущем.

Достала из буфета миску, открыла крышку и уже приготовилась высыпать крупу в закипевшую воду. Вот только с ней что-то было не так. Бледно-серого цвета, разбухшая в половину миски, крупа издавала неприятный кислый запах.

Я точно помнила, что в первый раз такого не было. Из ларя я достала её сухой, а потом промывала. Наверное, зря. И что же теперь делать?

Запах отбивал всякий аппетит. Но пока другой еды у меня не было. И после недолгих раздумий я решила – варить то, что есть.

К тому же на дне буфета обнаружилось немного соли. Может, с ней будет вкуснее? Я решительно выложила крупу в кипящую воду, посолила и размешала ложкой.

Но меня всё же одолевали сомнения. А когда через пару минут кислый запах от чугунка усилился и наполнил кухню, сомнения переросли в уверенность – вряд ли это съедобно.

Находиться с кашей в одном помещении оказалось совершенно невозможно. Пришлось вынести её на крыльцо. И после проветрить кухню.

О том, как буду это есть, думать не хотелось. Попозже подумаю, когда время придёт.

А пока мне предстояло решить, как вымыться без ванны.