Реваншист. Цвет сакуры – красный

– Вы, Улечка, не обижайтесь на нас. Мой балбес хотел вам сказать, что японские примусы очень хорошие. Надёжные и сделаны с умом. Если купите – не ошибётесь.

Ульяна захихикала, обожгла Всеволода-младшего призывно-зовущим взглядом и опять принялась за свой бесконечный рассказ обо всех местных новостях. Только теперь она расписывала всяческие танцы, вечорки, посиделки и праздники, которые случаются у них в деревне. При этом она ухитрилась незаметно переместиться на телеге так, чтобы время от времени прижиматься к парню своим тугим, налитым плечом, от чего тот слегка вздрагивал и с подозрением косился на спутницу.

После полудня они остановились на берегу неширокой и быстрой речушки на обед. Крестьянская красавица, смущаясь, выложила на чистую холстину нехитрое угощение: варёную в мундире картошку, крупную соль в тряпице, пару луковиц, несколько крутых яиц и домашний хлеб. Волковы переглянулись и прибавили к общему столу печёную утку, после чего крепко задумались. У них оставались ещё и продукты из будущего, но вот выкладывать на общий стол печенье или конфеты в яркой пластиковой упаковке… Давать такой повод для разговоров местной весьма болтливой девице? Увольте, увольте! Но и самим сладенького хочется, да и девицу побаловать тоже не лишне: мелких денег у них нет, попытка расплатиться бумажкой достоинством даже в один червонец даст куда больше поводов для сплетен. Слыханное ли дело: расплатиться за то, что взяли на телегу, такой суммой, за которую эту самую телегу чуть ли не купить можно?!

Но тут Ульяна положила конец их тягостным размышлениям, просто отлучившись в кустики. Пока она отсутствовала, отец и сын торопливо рвали упаковки, шёпотом ругая себя за то, что вот об этом-то они и не подумали заранее. К возвращению девушки все красочные упаковки уже пылали и оплавлялись в небольшом костерке, над которым висел чайник, так что Ульяна только восторженно запищала, увидев лакомства.

Дальнейшая дорога протекала без каких-либо приключений или неожиданностей. И лишь когда к концу второго дня они въехали на окраину Петрозаводска, Уля, смущаясь и запинаясь, предложила поменять оставшиеся у Волковых сладости на…

– Вот, – девушка вытащила из-под соломы, устилавшей телегу, здоровенную бутыль с замотанным тряпицей горлышком.

Отец восхищённо оглядел великанскую тару и шепнул сыну: «Вот, запоминай: именно так и выглядит пресловутая четверть[17]». Парень оценил размеры, не сомневаясь в том, что именно представляет собой содержимое бутыли. Он уже потянулся к фляге на поясе, но Волков-старший легонько хлопнул его по руке.

– Ничего нам от тебя, красавица, не надо, – он развязал сидор и высыпал остатки печенья и разломанную шоколадку в подставленный Улей подол. – Кушай на здоровье.

Девушка снова отчаянно покраснела и поклонилась старшему, а младшего Волкова неожиданно крепко обняла и поцеловала. А пока тот приходил в себя, она успела жарко прошептать в самое ухо, где парень может её найти. И тут же, вскочив обратно на телегу, хлестнула лошадь вожжами, да так, что та припустила по улице чуть только не галопом.

– Папань, что это было? – обалдело поинтересовался сын, глядя то в след удаляющейся телеге, то на покатывающегося от беззвучного смеха отца. – Надеюсь, она не свататься пыталась?

Волков-старший захохотал теперь уж в голос, а когда отсмеялся, объяснил, что младший совершенно напрасно представляет себе русскую деревню начала двадцатого века эдаким пуританским сообществом. Наоборот, именно деревня отличалась и лихими адюльтерами, и весьма свободными взглядами на секс – намного более свободными, чем город. Нет, разумеется, Всеволод-младший понравился Ульяне, и, если бы дело дошло до сватовства, девушка вряд ли бы сильно огорчилась. Но вот в данном конкретном случае речь шла о простом свидании, хотя вполне возможно – с последующим продолжением. Горизонтальном, так сказать.

– А что? Девка-то видная, ядрёная, – заметил отец и ехидно поинтересовался: – Может, сходишь?

– Да ну её, – махнул рукой сын. – Странная она. Кобыла здоровая, а целоваться не умеет. Ещё окажется, что я честь девичью похитил, – налетит потом родня и примется сватать. Вилами да кольями.

– Ишь ты. Целоваться, говоришь, не умеет? А с чего ты это взял?

– Так она мне в губы ткнулась, а рот не раскрывает.

– А, ну это тут повсеместно. Целоваться тут только в городах умеют, да и то – не все и не во всех. Что ж ты хочешь? Не добралась ещё до нас европейская секс-культура, да и Камасутру тут ещё не читали. Ладно, – хлопнул себя по бедру Всеволод-старший. – Хорош лясы точить. Пошли, поищем какой-нибудь ночлег.

Им удалось перехватить извозчика. Неизвестно, что этот «ванька» позабыл на окраине, где почти наверняка не отыскать седоков, но так или иначе таскаться по городу поздним вечером пешком, да ещё и с ружьями за плечами было как-то не с руки.

Гостиниц в бывшем губернском городе, а ныне – столице Карельской Союзной республики не имелось. Идею переночевать на вокзале пришлось отбросить при первом же взгляде на пресловутый «вокзал» – одноэтажное бревенчатое сооружение, на котором криво висела фанерная табличка «Ст. Петрозаводскъ». Сын предложил было попробовать устроиться на речном вокзале, но, увидев скептическое выражение на лице отца, стушевался и смолк.

Прислушивавшийся к их разговору извозчик предложил им «мябялирашку» – меблированную комнату, хоть и не самую дешёвую, зато «самолучшу, саму первостатейну», и выразил уверенность, что «граждане-товарищи в довольстве состоять будуть». Он порывался везти их туда «прям счас, едным дыхом домчим», но Волков-старший поинтересовался, а найдётся ли поблизости от «первостатейной мябялирашки» место, где можно поужинать? На что извозчик сдвинул набекрень свою невообразимо мятую не то фуражку, не то кепку («Картуз» – проинформировал отец), почесал свою кудлатую голову, потом – не менее кудлатую бороду, заговорщически подмигнул и сообщил, что «самовар там спроворим, а к самовару – ишшо кой-чаво», после чего обозначил цену: пятнадцать рублей. Стало понятно, что пресловутая «мябялирашка» – полная и нераздельная собственность самого «водителя кобылы»[18]…

Волковы затрофеили почти десять тысяч рублей, не считая валюты, и Всеволод-младший был готов немедленно согласиться: спать хотелось отчаянно, да и перекусить бы не помешало. Но, к его великому удивлению, отец, который терпеть не мог торговаться, неожиданно принялся с жаром сбивать цену. Извозчик бойко возражал, приводя порой совершенно феерические аргументы.

– …А пярина-от, пярина! Истинный крест: с губернаторского дому! Как-от в семнадцатом губернаторев дом-от брали, пярину-от я оттудова приволокши! Самолично! Никак не можно меньше двенадцати рублёв!

Но Волков-старший разбивал подобные доводы с холодной издёвкой:

– Так у тебя ещё и клопы буржуазные? А нам их своей пролетарской кровью кормить? Не-е-ет, дорогой: за империалистов в перине ещё рупь долой. Бери восемь с полтиной и едем!

Наконец они сторговались на десяти рублях за всё, включая ужин, завтрак и утреннюю поездку на вокзал. Судя по всему, довольными остались обе стороны, хотя извозчик, поинтересовавшийся, откуда его седоки родом, цокнул языком и заметил, что если в Москве все такие хитрованы, то лично он за Республику спокоен: всех объегорят, но «Рассее» пропасть не дадут.

Дом, где им предстояло провести ночь, оказался добротным, могучим строением, сложенным из мощных лиственничных стволов, с высоким резным крыльцом и замысловатыми фигурками на крыше. Извозчик-домохозяин, представившийся Фёдором Степановичем, поспешил известить домочадцев, что необходимо принять жильцов, а отец с сыном отправились осматривать «самолучшу» комнату с «губернаторской пяриной».

Комната оказалась большой и чистой, но при этом выглядела какой-то странно пустой, словно бы и не жилой. Кровать и деревянная лежанка-нары, накрытая чистыми холстинами, самодельный грубоватый струганный стол да табурет – вот и вся обстановка, если не считать расстеленных на полу лоскутных половиков. Всеволод-младший удивлённо осматривался в пустой комнате, скупо освещённой висевшей над столом керосиновой лампой, которую зажёг отец, а затем спросил:

– Бать, а они что, все так живут? Бедновато как-то…

Отец усмехнулся:

– М-да уж, небогато. И знаешь, что удивительно: Гражданская война уже семь лет как кончилась, в стране – тишь-гладь да божья благодать, ни голода, ни разрухи же во время войны не было, а после войны – ни бандитов, ни мятежей, ибо все – сознательные. И чего это они без шкафов, без люстры, без радиолы? Сам не пойму.

Сын покраснел. Как-то в голову не пришло, что страна только-только подниматься стала, причём не то что с колен, а после здоровенного нокаута. Он ещё раз осмотрелся:

– Слушай, папань, так выходит, что они богато живут?

– Ну богато – не богато, но с достатком. Хозяин извозом промышляет, супруга дом и жильцов содержит – зарабатывают нормально.

На этом месте его прервала хозяйка, внёсшая в комнату самовар. Следом за ней вошли две молодые женщины, оказалось – хозяйские невестки. Сноровисто застелили стол чистыми газетами и расставили посуду: миску с кашей, глиняную крынку с молоком, доску с крупно нарезанным хлебом и два гранёных стакана под чай. Пожелали всем доброй ночи и удалились. Волковы принялись за ужин.

После еды, когда хозяйки убрали посуду, младший Всеволод собирался завалиться спать, но старший остановил его:

– Слушай, нам тут бы с бумажками поколдовать надо. Давай-ка, присоединяйся.

– С какими бумажками? Ты ж говорил, что документы не нужны.

– Ну не нужны-то не нужны, да только не все и не совсем. Присаживайся и вот на этих газетах трофейную ручку распиши.

Парень энергично принялся за дело, и вскоре свободные от текста поля покрыли прихотливые завитушки.

– Всё, расписал.

Отец буркнул себе под нос «отлично», вытащил из пачки справок сперва одну, потом вторую и принялся их аккуратно заполнять, стараясь выписывать каждую буковку с разным нажимом пера.

– Это чего? – поинтересовался сын, заглядывая ему через плечо.

– Учётная карточка члена Партии… – ответил Волков-старший и попросил: – Не мешай, а?

Младший замер на время, но, когда работа закончилась, снова спросил:

– А партбилет где возьмёшь?

– А партбилет мне выдадут. Разумеется, сперва холку намылят за утерю партбилета, а потом выдадут. А тебе точно так же – кимовский…

– Какой-какой?

– КИМ – Коммунистический интернационал молодёжи, знать надо.

– Ну теперь буду…

– Вот и будь. Кстати, чтобы ты знал: мы приехали из-под Благовещенска. Вот справка, что я был там директором школы, а ты её, соответственно, закончил.

– А чего я ещё три года делал?

– А ничего. Там такое творилось, что ты только в двадцать втором в школу пошёл. Но, хотя ты и много знаешь о Дальнем Востоке, я тебя очень прошу: трепись поменьше. Упирай на то, что вспоминать тяжело, понял?

– Понял… Ну что? Спать-то сегодня будем?

Отец засмеялся, встал, потянулся, разминая плечи и, прикрутив фитиль, потушил лампу…

Следующее утро принесло новые проблемы и новые открытия. Во-первых, в полный рост встал вопрос бритья. Волков-старший брился клинковой бритвой, полученной в подарок от своего деда, и за двадцать лет успел набить руку. Но у младшего Волкова, несмотря на крепкие нервы и службу в не самом спокойном регионе России, от одной только мысли о бритье этим «орудием убийства» только что в глазах не темнело.

Младший Всеволод сидел у стола и с содроганием следил за тем, как отец ловко орудует блестящим лезвием, обрабатывая верхнюю губу. Вот исчезли последние следы пены, и Всеволод-старший удовлетворённо провёл по коже пальцами, определяя чистоту бритья. Судя по всему, он остался доволен.

– Папань…

– Чего тебе, отрок?

Волков-младший потёр щетинистую щеку и жалобно попросил:

– Побрей меня, а?

Тот поперхнулся от неожиданности и вылупил глаза:

– Чего?! В каком это смысле?

– Ну в прямом, – младший посмотрел на свежевыбритую голову отца, потом снова потёр свою щеку с почти недельной щетиной. – Не могу я так ходить.

Отец критически оглядел сына и вздохнул:

– М-да, уж… Видок у тебя… С учётом одежды – шпана одесская.

– Не понял? А с одеждой что не так? – Всеволод-младший сперва тщательно осмотрел себя, потом отца и повторил – Чего у нас ещё не слава богу?

Старший лишь хмыкнул. Ниже пояса Волковы были одеты практически согласно местной моде. Ну почти: трофейные сапоги и галифе не особенно бросались в глаза – тут многие ходили так же. Но вот выше пояса… Выше пояса имелись летние тельняшки, разве что у старшего она была морская, а у младшего – десантная, обнажавшие мышцы на руках, и чётко прорисовывавшие рельеф груди и подтянутых животов. Словом, оба выглядели довольно импозантно, но… по меркам двадцать первого века. Или хотя бы конца двадцатого, но вот в местную моду они ну никак не вписывались.

– Видишь ли, сын, сейчас тельняшка, если не в комплекте с морской формой, – признак мелкой уголовщины. Блатата эдакая… – отец помолчал, а потом продолжил: – Но мы и на блатных не тянем – татуировок-то нет. Вот и выходит, что мы то ли неправильные блатные, то ли психи из местного дурдома на прогулке.

– Папань, а мы поверх плащи наденем, вот и сойдёт, – легкомысленно предложил сын.

– Не сойдёт, – покачал головой тот. – Из-под плащей всё равно торчать будет. Так, – хлопнул он ладонью по столу. – Сейчас первым делом – одежду прикупить. Иначе мы тут так засветимся, что потом триста лет не отмоемся. Замучаемся в ГПУ объясняться, откуда мы такие красивые взялись.

– А побриться?

– Я тебе что – тупейный художник[19]? Вот переоденемся, зайдёшь в парикмахерскую и побреешься. А я не возьмусь. Я только себя брить умею… – тут он усмехнулся: – Помнишь, как я тебя стриг? И что из этого вышло?

Волков-младший рассмеялся. Когда-то, очень давно, вскоре после смерти матери, отец, уступив настойчивым просьбам сына, попытался его постричь. После этой чудесной стрижки весь остаток учебного года Всеволод выглядел так, словно переболел стригущим лишаем.

– Так что, – закончил отец, – сейчас позавтракаем и поедем сперва не на вокзал, а на толкучку. Там что-нибудь себе подберём.

За завтраком, состоявшим из гороховой каши с солёной озёрной рыбой, произошло странное событие. Шустро орудуя ложкой, отправляя в рот то сладковатое гороховое пюре, то вкусные кусочки ряпушки, Всеволод-младший заметил, что отец почему-то перестал жевать и застыл с каким-то отсутствующим видом. Парень хорошо знал, что отец ведёт себя так, когда вспоминает нечто важное или ему вдруг приходит в голову неожиданная мысль, а потому настороженно спросил:

– Чего такое, бать? Вспомнилось чего?

Волков-старший никак не отреагировал, и лишь когда сын в четвёртый раз повторил свой вопрос, ответил:

– Да нет, сын, ничего такого… Вот, зацепился глазом, – он ткнул пальцем в газетный лист, постеленный на стол. – Понимаешь, тут написано, как в Москве встречают делегацию Японской компартии. Причём сказано, что это очередной визит. ОЧЕРЕДНОЙ, понимаешь? – И он замотал головой, словно отгоняя какой-то морок.

– И что? – младший явно не понимал, что в этом обычном сообщении могло так насторожить отца. – Ну встретили и встретили. Сейчас же в Союзе со всеми компартиями дружат, нет?

– Верно, дружат, – кивнул головой старший Всеволод. – Вот только я что-то никогда ни о чём подобном о японских товарищах не слыхал… Впрочем…

Он так и не договорил, а, пожав плечами, снова принялся за еду. Всеволод-младший тоже пожал плечами и вскоре забыл о странном поведении отца, который, кажется, и сам не обратил внимания на эту статью. Как выяснилось в дальнейшем, зря.

Позавтракав и расплатившись за стол и кров, Волковы отправились на рынок. Фёдор Степанович предлагал им оставить вещи, чтобы не таскаться нагруженными, но пришельцы из будущего отказались. И вовсе не потому, что не доверяли – нет! Просто не хотели стеснять чужого человека.

Извозчик подвёз их к рынку, порадовал сообщением, что сегодня «аккурат день базарный», и распрощался, наказав, однако, что если Волковы сегодня не уедут из города, ночевать приходили б снова к нему, комната, мол, их «завсегда ждать-от станет». Распрощавшись с гостеприимным хозяином, Волковы бодро зашагали вдоль рядов с разнообразной снедью, не слушая зазывных воплей продавцов и уверенно держа курс к вещевой торговле. И вскоре уже оказались в самой гуще толпы расхваливающих товар, примеряющих, яростно торгующихся и просто глазеющих людей. Отца и сына бесцеремонно хватали за плащи, предлагая то патефон, то оцинкованное корыто, то штуку сукна, а один продавец, чуть понизив голос, предложил им приобрести «Наган».

– Рижский рынок[20], – хмыкнул Волков-старший, яростно проталкиваясь туда, где по определению Волкова-младшего шла бойкая торговля «секонд-хэндом».

Их толкали, крыли матом, но отец и сын все же пробились к цели и буквально через полчаса оказались обладателями вполне приличных вещей. Старший щеголял теперь в несколько поношенном, но вполне крепком защитном френче и лёгкой матерчатой фуражке, а Всеволод-младший, заметив, что они как-то уж очень ударились в стиль милитари, оказался облачен в новенькую гимнастёрку, которую перехватил извлечённым из вещмешка собственным офицерским ремнём.

Кроме того, отец приобрёл безопасный бритвенный станок и десяток лезвий. «Вряд ли ты собираешься каждое утро в парикмахерскую бегать, – сообщил он сыну, разглядывающему покупку. – А бороды тут носить не принято. Во всяком случае – в твоём возрасте».

Они уже уходили с рынка: одежду на смену было решено купить в магазине, когда к младшему Всеволоду бросился какой-то помятый, благоухающий могучим перегаром мужичок из серии «сильно болевший в детстве гном». Он нахлобучил на парня какую-то не то каскетку, не то кепи и заорал:

– Бери, паря! На тебя-от шита!

Волков-младший не успел ничего сказать, как отец, бросив: «А что? Неплохо», – выдал мужичку вожделенные три рубля. Сын снял с головы странный головной убор, повертел в руках и вдруг удивлённо выдал:

– Бать, а кепарик-то японский. Причём армейский. Видишь иероглифы? – и он показал на изнанку каскетки. – И написано тут, что это военный заказ.

Старший Волков ничуть не удивился тому, что сын с лёту прочитал надпись на японском. Парню повезло: его бабушка знала несколько языков и активно занималась с внуком, так что к восемнадцати годам парень владел английским и японским, причём на очень приличном уровне. Отец тоже знал два языка, вот только, кроме английского, он свободно говорил, читал и писал на сербском. Но то, что головной убор оказался японским, старшего Всеволода удивило. И весьма удивило.

Ловить продавца и расспрашивать о происхождении японской каскетки было бессмысленно: отец и сын его и не разглядели как следует. Так что они просто занесли этот факт в разряд «удивительное рядом» и двинулись за дальнейшими покупками.

В магазине готовой одежды Всеволод-младший пожелал приобрести себе пару рубашек. Он внимательно разглядывал лежавшие на прилавке сорочки – даже пощупал несколько! – и убедился, что сшиты они из натурального шелка. А уж узнав цену, оказавшуюся значительно ниже ожидаемой, окончательно решил брать, как вдруг…

Интерлюдия

Случай, произошедший в лавке рабочей кооперации, рассказанный в пивной.

Я, граждане, продавцом служу. Не у частника-експлотатора, а в самом что ни на есть Церабкоопе[21]. Готовой одеждой торгуем. Работа вроде как и не тяжёлая, да только не сказать, чтобы и вовсе плёвая: покупатель – он ведь разный бывает. Иной придёт и давай из тебя жилы на кулак мотать: то ему не так, это ему не эдак, да вот подай ему такой же, но чтобы пуговицы не роговые, а с перламутру. Всякое бывает. Да вот хоть последний случай взять.

Выходной день шестидневки, он ведь не для всех, граждане, выходной: кому-то и работать в самый выходной приходится. Вот и наш брат продавец, почитай, раз в месяц обязательно в выходной на работе окажется. Ну да разговор не об том.

С раннего утра у нас главный наплыв был: макинтоши привезли, да не абы какие – японские! А это: качество – раз! Сноса не будет! Цена – два! Чуть не вдвое дешевле, чем ежели у частника брать! Да вот, сами взгляните: у меня как раз такой макинтошик. А? Каково? То-то…

Только всех макинтошей у нас восемь штук всего-то и было. А народ – несознательный, я ж русским языком всем говорю: не стойте, мол, восемь макинтошей, восемь! И больше их не будет. Нет, куда там! Толпятся, руками размахивают, толкаются, галдят… Только к полудню разошлись, видно, осознали наконец: кончился японский товар, и кто, значится, не успел, тот, сами понимаете, опоздал.

А после народу вовсе не стало. Дело-то уже к обеду – никого. Словно как дверь у нас закрыта. Мыслю я: дайкось чайку себе соображу, что ли. Да только встал, чтобы, значит, за чайничком, ан глядь – двери нараспашку, и входят двое.

Первый, стал быть, – солидный, верно – партейный али с ГПУ. Весь из себя такой бритый, во френче. А второй… Глянул я на второго да так и обмер. Варнак каторжный, братцы мои, чисто каторжный. Морда небрита, сам в гимнастерке, здоровушший, и глазами только по сторонам зырк-зырк. Зырк-зырк. Тут я и смекаю: не иначе как смотрит, варначья душа, что бы, значит, стибрить.

Я-то сперва оробел, а потом пригляделся… Что за наваждение?! Варнак-то на солидного оченно похож. Пока соображал, что за притча такая, слышу: партеец этого варнака сынком кличет. От ведь как оно бывает: сын такого человека – и по кривой дорожке пошёл!

Пожалел я отца, и вежливо его так спрашиваю: чего, мол изволите? А он мне и отвечает: вы, товарищ, не утруждайте себя, мы, мол, сами сейчас посмотрим, выберем, чего надо. А коли в чём понятия не сыщем – вот тогда вас помочь и попросим. И вежливо так. Понимает, что продавец – тоже человек.

Ну что ж, думаю: хотите смотреть сами – смотрите на здоровье. Чай, не буржуазные времена, за погляд денег брать никто не станет. Солидный мне кивнул да и пошёл, где пиджаки висят. А сын его на брюки штучные прицелился. Одни посмотрел – коротки. Другие к себе приложил – широки. Так все и перебрал, но пару все же выбрал. Хорошие брюки, чистая шерсть. Хотел я ему сказать, что, мол, постыдился бы, варначья твоя душа, батюшку-то в разоренье такое вводить, да потом подумал: дело-то вовсе не моё, так чего мне к ним лезть. Кто его знает, чего там меж ними быть могло?

А молодец тем временем к сорочкам только не вприпрыжку. Сорочки те, граждане, самые лучшие, из японского шелка. Он их и давай щупать, да мять, да разглядывать. Только что на зуб не пробует. Цену у меня спросил, и вроде вежливо так, вроде все как надо. Сказал я ему цены, а сам думаю: куда тебе, вахлаку, сорочку шёлковую? Ты ж, верно, таких не то, что не нашивал – не видывал. А он, значит, опять их перебирает, а потом и спрашивает у меня, да громко так:

– Уважаемый, а небракованных рубашек у вас нет?

Я так и сел.

– А в чём дело? – интересуюсь. – Где вы брак нашли, гражданин?

А он мне только что не в нос сорочку:

– Да вот же, – и пальцем тычет. – Пуговицы на обшлага Пушкин пришивать будет?

Где ж это видано, думаю, чтобы у шёлковой сорочки на обшлагах пуговицы были?

– Вы что, гражданин? – спрашиваю. А потом вежливо интересуюсь: – Пьяный вы, что ли?

Тут он как рявкнет на меня, я аж присел.

– Чего? Ты, что, жулье, обурел вконец? Куда пуговицы с обшлага девал, дебил неоприходованный! Вы тут что, в натуре, совсем страх потеряли?!

И дальше кричит всё такое же непонятное, но, так-то понятно, что бранное.

Обидно тут мне стало, граждане. Чего ж это он меня всякими словами лает, словно бы и не республика у нас вовсе, словно бы и власть не наша, родная, Советская, а чёрт его знает какая буржуазная?

– Не дело, – говорю, – гражданин, так выражаться в советской кооперации. Вот я сейчас милиционера позову, пущай он вам тогда объясняет: где какие пуговицы положены и почему, там, где не положено, не пришиты. Вы бы ещё на исподнем, – говорю, – пуговицы потребовали.

Только тут второй, солидный, подскочил. Цоп этого небритого за рукав, дёрнул раз, а мне, значит, вежливо так, культурно объясняет:

– Вы, дорогой гражданин, на сына моего не обижайтесь и внимания на его слова не делайте. Он у меня геолог, полезное ищет, копает, вот и в тайге совсем, значится, одичал. Забыл, стал-быть, что у сорочки обшлага запонками застёгиваются.

А сам-то сына своего за рукав снова дёрг да дёрг. Тот вроде как смутился, глаза опустил:

– Извиняюсь, – говорит. – И впрямь папенька говорят: одичал я вконец. Давно сорочек с запонками не на́шивал.

А папаша евойный, который партейный, хохотнул эдак да и прикупил четыре сорочки: себе пару, да сыну столько ж, да две штуки брюк, да ещё сыну рубашку теннисную. А мне сверх цены целый полтинник оставил, вроде как – за беспокойство. Вот я с этим полтинником и пошёл пивца попить.