Болван да Марья

Я ему как-то заехал в глаз, когда на нашей кухне шприцы нашёл. Хочешь дуть, дуй. Никто слова не скажет, ещё и пыхнем с тобой. А этого говна нам тут не надо. Фолкнер не обиделся, но пропал. Не знаю, где кантовался. У Марьи, знаю, бывал. Ванна пустая стояла. А потом в Америку уехал в наследство вступать.

– А что? И правда, выходи за него. Получишь американский паспорт.

Марья бросила трубку. Я постоял с минуту и позвонил Водневой. Она жила на проспекте Просвещения в панельном доме. Уже выйдя из лифта, почуял, как пахнет яблочной шарлоткой. Воднева открыла и с минуту молча смотрела на меня. Наверное, хотела пробудить во мне вину. Вины во мне не было. Я спросил, где ванная, прошёл, заперся, включил душ. Под шум воды нассал в раковину, потом долго стоял под горячими струями. Вышел, обернув чресла полотенцем. До шарлотки мы не добрались. Кажется, я даже напугал её в ту ночь своим темпераментом.

Вот ты из всего, что я тебе говорил про геологию, почему-то выбрала слово «четвертичка» и пользуешься им по собственному усмотрению. Как углядишь какую-нибудь кучу песка с камнями или слои глины, так она у тебя сразу четвертичка. Забавно, но почти всегда это действительно оказывается четвертичкой. В Крыму только ошибалась. Но Крым – это отдельный мир, его строение тебе пока непонятно. Четвертичный период, отложения которого ты с моей лёгкой руки панибратски называешь четвертичкой, – это самый последний период геологического развития планеты и самый короткий. Когда я учился, считалось, что его можно хронологически приблизительно связать с возникновением человечества, потому этот период называли ещё «антропогеновый», и его протяжённость определялась где-то в восемьсот тысяч лет. Но наука не стоит на месте, нужно писать докторские и повышать индекс цитирования, потому недавно я с удивлением обнаружил, что теперь четвертичный период начинается два миллиона шестьсот тысяч лет назад. Мне пока к такому не привыкнуть, и я лучше буду считать нижнюю границы периода прежней. Так спокойнее. Соответственно к четвертичным отложениям, или четвертичке, я отношу отложения ледниковые и послеледниковые. Всякими неоплейстоценами, эоплейстоценами и палеоплейстоценами голову тебе забивать не надо, это в жизни не пригодится.

В этот период земля то остывала, то опять нагревалась. От чего это происходило, до конца неясно, но скорее всего от изменения параметров орбиты, в том числе угла наклона оси вращения Земли. Только не спрашивай меня, от чего это происходит, я геофизик, а не астрофизик, буду нещадно врать. Но если честно, мороз по коже.

Во время похолоданий иногда до четверти суши занимали ледники, а воды в океане, соответственно, становилось меньше. Уровень океана понижался метров на сто – сто пятьдесят. Между ледниками океаны, наоборот, захватывали большую часть суши. Наше Ладожское озеро – это следствие такой трансгрессии и регрессии Мирового океана. Когда-то, кстати, оно было солёным. Вообще, всё было похоже на то, что сейчас, но чуть иначе. Что такое восемьсот тысяч лет по геологическим меркам? Фигня полная!

Флора и фауна тоже приблизительно те же. Всякие травоядные жрут всякую траву и бродят под всякими деревьями, на них охотятся хищники, на хищников потом, уже ближе к концу, находятся чуваки с камнями и каменными топорами. Ледники то тают, то нарастают, речки текут, меняют русла, горные породы выветриваются, разрушаются, камушки катятся, перемалываются. Из органических останков глина и суглинки, в водичке торф и сапропели. И всё это весьма разнообразно и толстым слоем как минимум по всему северному полушарию. Причём вне зависимости от того, что это самый короткий период развития земли, «мощность» отложений в некоторых местах самая большая из континентальных.

Про песочек, глины, супеси и суглинки ты всё поняла. Но добавь к тому россыпи драгоценных камней, золотые россыпи и прочее. Что за золото моют на Колыме? Ну да, это рассыпное золото из четвертички. Если точнее, то аллювиальные отложения, стало быть, те, которые вначале отваливаются от коренных пород, а потом переносятся речками. Кстати, речки же и размывают эти коренные породы.

Бывают ещё элювий, пролювий, делювий и много других типов четвертичных отложений по типу выветривания и переноса. Например, я тебе говорил про моренные отложения, это то, что тащил ледник. Все эти огромные бульники и бульники поменьше.

Но та синяя глина, на которую ты брезгливо указала пальцем и обозвала четвертичкой, наоборот, самая древняя глина на планете – кембрийская.

Первый раз из больницы Марью я один встречал. Это в третьем году было, летом. Бомбей только в холдинг попал, ему никак, Сека рекламу Fillips на крыше монтировал, тоже не вырваться. А у меня уже «аудюха» была, А4, белая. Работал тогда дикарём в недвижке, это ещё до холдинга. Свободный график, работаешь, когда хочешь. Показы там, все дела. В холдинг меня только в шестом году Бомбей по знакомству устроил, а тут сделку закроешь – можно жить. Марья после лучевой лысая, ну и вообще какая-то худая. Однако весёлая. Говорит, мол, всё зашибись. Никаких метастаз, часть организма вырезали, но нет худа без добра – дальше уже без залётов будет. Сомнительный, конечно, плюс. Тут все поголовно трихомонады и СПИДа боялись, а не беременности. А может быть, это она так себя успокаивала.

Вечером сидим, бухаем. Вернее, я бухаю, а Марья так, вприглядку. Ей после всех этих больничных дел ещё месяц нельзя. Мзевинар в первом ещё умерла от инсульта. Марья одна в квартире, никто не помешает. Звонок в дверь. Я открыл, а там Олег с огромным букетом. Натурально охапка роз. Ну, я всё понял. Посидел ещё полчасика, да и оставил их.

Ехал пьяный к себе на Горьковскую прямо по трамвайным путям. Июль. Стёкла опустил и «Losing My Religion» на полную громкость. Старьё уже, но вставляет. Я, когда был студентом, вот так и мечтал: белая «ауди», и «REM» из колонок на полную громкость. Подъехать к остановке на набережной, напротив Академии наук. А на остановке знакомая аспирантка мёрзнет. И она, конечно, садится ко мне, и мы едем. Короче, ничего оригинального. Это как поллюции – у всех мальчиков.

В холдинг меня Бомбей утроил на следующий год после смерти Олега. Он и Секу хотел, но Сека отрабатывал заказ от сетевиков, оформлял торговые центры. Ему было проще с холдингом на контрактах через тендер. Как-никак, десять лет наружной рекламой занимался. Короба там всякие, подсветка, буквы, логотипы. Своё рекламное агентство было. Мне же моя вторичка уже вот где была, а тут селзом у девелоперов: оклад плюс процент. В недвижке только процент голый. Подзадолбало, если честно. Я кривляться не стал. Тут только стартовый две штуки баксов.

С Вероникой Сергеевной мы ещё в Питере познакомились. Регионалов периодически собирали на конференции в «Балтийце» на заливе, втюхивали наши принципы, ну и там методологию, как продать, как заработать. Понятное дело, банкет в холле отеля с разгулом. Потом все по номерам, кто с кем. Я с Вероникой Сергеевной.

Через месяц меня к ним, в Красноярск, послали смотреть перед сдачей новый комплекс, всё ли по бренд-буку, ну и прочее бизнес-говно.

Вероника Сергеевна встретила меня в аэропорту «Емельяново». Я долго ждал свой ярко-зелёный чемодан, потому в зал вышел чуть ли не последний. Там уже собрались встречающие московский рейс. Хотел обнять, но Вероника Сергеевна отстранилась, обозначив, что не признаёт этих наших столичных нежностей. Она и Верочкой себя звать запретила, даже Верой. Приходилось звать её Вероника Сергеевна. Даже когда через сутки я проснулся с ней в одной кровати в отеле, я звал её Вероника Сергеевна. Она же звала меня по фамилии – Беркутов, в том числе когда я сзади держал её за бёдра. В конце концов начальник клиентского отдела имеет право называть референта заведующего филиала, как ему заблагорассудится. Мне так казалось. Я ошибался. Теперь признаю, что был неправ, но уже поздно.

Сделал так, чтобы её взяли в головной офис. А потом совершил три основные ошибки стандартного мужчины: женился на женщине, которую не люблю, развёлся с женщиной, от которой у меня родился сын, и продолжаю время от времени встречаться с женщиной, у которой к этому времени появился новый муж и второй сын. Всё это Вероника Сергеевна.

Марью она возненавидела с самого начала. Марья заявилась ко мне на Горьковскую с бутылкой «Мартини», узнав, что я собираюсь жениться. Часы показывали четверть двенадцатого.

– Беркутов! Почему ты мне не сказал?! Поздравляю!

Вероника Сергеевна была младше нас с Марьей на пятнадцать лет. Но это не помешало ей вылезти из постели, голой прошлёпать в прихожую мимо Марьи и открыть дверь. Вроде должно быть какое-то уважение к возрасту. Хрен там!

– До свидания. Метро ещё работает.

Марья поставила бутылку на стол, поцеловала меня в щёку, сказала Веронике Сергеевне «до свидания» и ушла. Вероника Сергеевна с грохотом захлопнула дверь, вернулась в постель и включила телек. Достал меня её телек потом.

В марте, на нашей свадьбе, Марья подарила Веронике Сергеевне огромный букет лилий и вечную сковородку с керамическим покрытием. Вероника Сергеевна сделала вид, что улыбается. Это в девятом году. Вероника Сергеевна была уже капитально беременна. Отмечали в плавучем ресторане у Биржевого. Набилось двадцать коллег невесты из холдинга. В основном из управления комплексами. Наш департамент был представлен только нами с Бомбеем. Бомбей привёз огромный кухонный комбайн и весь вечер танцевал с Марьей. Он только что расстался с очередной Леночкой. Иногда Марья выходила курить и возвращалась с красными глазами. Бомбей её утешал. Мама моя её утешала. Бред и мелодрама. Мы же сто раз говорили о том, что только друзья.

В тринадцатом, когда, однажды прикатив из командировки в Нижний, я обнаружил, что Вероники Сергеевны с сыном нет, нет их вещей, да много чего нет, что казалось вечным, я первым делом позвонил Марье. Нет, вначале я девятнадцать раз звонил Веронике Сергеевне и слал ей сообщения. Потом я напился, а только потом позвонил Марье. Марья приехала на такси меня утешать. В шесть утра звякнул замок входной двери, вошла Вероника Сергеевна, не глядя на нас с Марьей, лежащих в постели, сказала «привет», прошла через всю комнату, достала из шкафа какие-то документы, сказала «пока» и вышла. Разводились, конечно, через суд, поскольку ребёнок, но более-менее мирно.

Сталкерил несколько раз инсту Вероники Сергеевны, но ей можно работать в аппарате президента. Карточки красот природы, цветов, еды. Иногда её совместные с нашим сыном. Но кто-то же снимал? Я искал следы этого «кого-то», просматривал лайки, список френдов. Она была замужем, но неизвестно за кем. Она была показательно счастлива, но кто был тот, кто сделал её счастливой, было неясно. Её никто никогда не встречал после работы. Садилась в свой красный с белым верхом «мини», припаркованный на стоянке для руководства, поднимался шлагбаум, и она выезжала на Невский. А я шёл дворами на улицу Маяковского. Свой автомобиль я оставлял за несколько кварталов.

Жить я продолжал бессмысленно. Купил новый Subaru Tribeca, приобрёл абонемент в спортзал. Сека вписался в бизнес с автоматами электронных платежей. Бомбея назначили вице-президентом холдинга. Фолкнер вернулся в Штаты и устроился преподом в какой-то колледж. Это было скучное время. Потому я даже подумывал бросить всё к едреням и уехать на войну. Списался с ребятами в Донецке, договорился, купил разгрузку, форму, всякие прибамбасы. Но потом меня вдруг поставили бренд-менеджером на крупный ТРК в Москве, и как-то рассосалось. Я летал только бизнес-классом, хату мне контора сняла в Серебряном Бору. Такая невдолбенная студия, закрытый двор, места для мангалов, негры из посольства ходят. Думал и вовсе перебраться в столицу, купить квартиру где-нибудь в Реутове или Долгопрудном. Лучше, конечно, в тихом центре, где-нибудь на Таганской или вовсе в переулочках Хитровки. Но там всё золотое. Это надо жениться на дочери олигарха. Была, кстати, у меня одна, но потом я зассал её бисексуальности. Может, и зря. Что теперь жалеть. Вышла замуж за футболиста. Отец-олигарх подарил им каждому на свадьбу по пятёрке BMW: ей красную, ему чёрную. А я не люблю задний привод. Я в повороте привык газу добавлять, а не сбрасывать. Это уже на автомате, не переучиться. Может, и хорошо, что не женился.

Ты сидишь на кухне в коттедже, который я снял под Лаппеэнрантой, и пишешь письма маме и брату в Харьков. Настоящие письма на листочках в клеточку, которые вырываешь из моего блокнота. Блокнот на пружинке, отрыв получается с бахромой, и ты ровняешь кромку кухонными ножницами. Порой я заглядываю тебе через плечо и читаю написанное аккуратным почерком. Улыбаюсь, чмокаю тебя в ухо и иду запекать красную рыбу, как это делают финны. Я достаю из холодильника варёную картошку, режу кружками, укладываю на противень, сверху лук, сдабриваю чесночным соусом, кладу поверх ломтики форели, сверху форели опять лук и бруснику. Отправляю в духовку. Потом закуриваю, выхожу на террасу, сажусь в плетёное кресло и смотрю на дождь.

Дождь идёт третий день не переставая, поливая и без того скисшую траву. Если не дождь, ты уехала бы вчера. Тебе надо на работу в больницу. Мне не надо никуда. Я отвёз бы тебя на остановку или даже за пять километров до Лаппеэнранты и посадил бы в такси до Выборга, там ходят такие маршрутки три-четыре раза в день. Я уезжал как-то в семь утра и в пять сорок вечера. Я не хотел, чтобы ты уехала в семь утра. Я мечтал, чтобы ты сидела у меня на кухне, укутанной в вязаный плед Мзевинар а la Tarkovsky. Но я крепко выпил накануне, дорога порядком раскисла, а старенький скутер Пярву, нашего политически подкованного хозяина, не хочет заводиться. Кудахтает, трещит чем-то, булькает, но всё напрасно – кривляния какие-то. Это было вчера. Сегодня я даже не пытался. Сегодня я выходил во двор только для того, чтобы взять охапку поленьев из дровника да кинуть шершавое говяжье вымя кудлатой псине, живущей в будке. Псину зовут Арво. Арво – кобель и дурак. Мы друг другу не нравимся.

Похороны Мзевинар я помню хорошо. Заказали три автобуса от главного здания универа. В тот год подняли останки экипажа «Курска». На Серафимовском ровные ряды убранных еловыми ветками и траурными лентами могил моряков присыпаны снегом. Почти строго напротив вырыта свежая могила. Все возле не поместились, стояли на дорожке. Прощание затянулось. Вначале декан задвинул речь, потом заведующий кафедрой, потом ещё какие-то официальные лица. С залива дул мерзейший ветер, сыпала острая снежная крупа. Марья стояла, прижавшись ко мне и держа меня под руку. Даже через одежду чувствовалось, как её бьёт похмельный озноб. Справа с ноги на ногу переминался Хусимыч. Сзади шептались:

– Это кто?

– Беркутов.

– Сын?

– Да. У них с Марьей роман.

– А говорят, Мзия с его отцом…

Всё решали за нас. Марья тоже слышала. Потом опускали гроб в могилу. Потом бросали смёрзшиеся комья земли. Я запомнил Водневу, потому что не сразу узнал. Пять лет не виделись. Она постригла коротко волосы и покрасилась. Из-под чёрного кружевного платка виднелась каштановая чёлка. У неё были красные и припухлые от слёз веки. Потом были поминки в Докучаевском музее, которые закончились чуть ли не к полуночи. Окна зала выходили на стрелку. Я стоял у открытой фрамуги, курил, стряхивал пепел в целлулоидный стаканчик с вином и смотрел, как рабочие устанавливают искусственную ёлку. Подошла Емельяна.

– Ты жениться на Марье собираешься?

– Собираюсь.

Я не собирался, но и против ничего не имел.

– Мзия была бы рада.

Мне это не казалось очевидным. Вообще, меня даже уволили из-за этого.

Потом Емельяна подсела к Хусимычу. Я знал, о чём они говорят. Пора было уходить. Я спустился в гардероб и стал искать свою куртку. Номерок я не взял. Да и какой в нём смысл? На каждом крючке висело по два-три пальто. Подошёл Хусимыч. Я сделал вид, что ищу сигареты. Он протянул мне открытую пачку «Союз-Аполлон».

– Можешь называть меня папой.

– Спасибо.

– Я буду называть тебя Денис. Можно?

– Конечно.

– Пойдём выпьем?

– Пойдём.

Мы вернулись в зал. Говорил Игорь Ревазович из ЛУКОЙЛа. Он говорил, какая Мзевинар была прекрасный учёный. Потом говорил, какая она была прекрасный друг. Потом говорил, какая она была прекрасная мать. Потом, обращаясь к Марье, поклялся, что не оставит её одну, о чём, по его словам, обещал Мзевинар. Закончил предложением выпить за Марью. Все бросились чокаться с ним и Марьей. Хусимыч полез к Игорю Ревазовичу обниматься. Мне показалось, что кто-то из кафедральных женщин сказал: «Горько!» Некоторые смотрели на меня с жалостью. Я посидел ещё, потом сделал вид, что пошёл курить, спустился в гардероб, на удивление быстро отыскал куртку, оделся и хотел было выйти из музея, но натолкнулся на Водневу.

– Пошли.

– Пошли.

Мы поднялись в мансарду, в лабораторию. Прошли мимо бывшей нашей «лаборантской электронщиков», мимо комнаты Водневой, в кабинет Мзевинар с длинным столом и старым кожаным диваном. Раньше мы сюда не решались.

– Что у тебя с Машкой?

– Ничего.

– Иди ко мне.

Она заперла дверь и выключила свет.

Иногда я говорю себе: меньше думай, больше чувствуй. Время мыслей ещё не наступило. А если с чувствами что-то не то? Иной раз мерещится, это лишь рефлексы: горячо – отдёрнул руку, громко – закрыл уши, женщина – скинул брюки. Вроде я хотел детей, так это инстинкт размножения. У меня теперь малолетний сын, но вижу его три раза в два месяца. Конечно, я его люблю. Конечно, отдам за него жизнь. Но, с другой стороны, мне будет на него наплевать, если вдруг рефлекс и пришло время где-то расстегнуть молнию на ширинке. Да и вообще, я вспоминаю сына редко. Вероника Сергеевна неплохо им занимается. Отдала в спортшколу, на кружок английского. Каким он вырастет человеком? Похер, каким он вырастет человеком! Главное, чтобы не гомосеком, меня бы это расстроило. А в остальном разберётся сам. Я же разобрался. Меня не слишком направляли. Отец-профессор писал очередную монографию, нянькался с аспирантами и ходил меняться книгами в садик позади магазина «Подписные издания» на Литейном. Мать занималась балетом, ученицами и обращала на меня внимание только когда я начинал приносить двойки или серьёзно заболевал. В остальное время меня пасла бабушка, для которой главное было, чтобы её не трогали. Я не трогал. Я таскал из её деревянной папиросницы, инкрустированной перламутром, папиросы «Любительские» и старался задавать меньше вопросов. Бабушка ленилась отвечать. Бабушка прожила тяжёлую жизнь. Бабушка воевала в Финскую. Бабушка строила Комсомольск-на-Амуре. Бабушка пережила блокаду и дедушку. Много лет она работала на дому гадалкой. К бабушке приходили серьёзные люди. Например, жена актёра Кадочникова или жена писателя Градина.

Градин жил напротив, в доме Литфонда. Его квартира находилась выше нашей, и иной раз я замечал его, пялящегося на окна бабушкиной комнаты. Ничего интересного у нас не происходило. По крайней мере, пока я был маленький. Когда я переехал сюда после смерти бабушки в третьем году, самое интересное только началось. Градин просёк фишку и подсматривал из-за задёрнутых штор. Шторы колыхались. Думаю, я стал для старого вуайериста неиссякаемым источником вдохновения. В конце концов, я не особо стеснялся. Что нам этот дрочер?! Мои гости тоже были весьма свободных манер. С Марьей, что характерно, всё получалось пуритански и при задёрнутых знавесках. Мы просто делали это в постели под альбом Филиппа Гласса. Чем сильнее любишь женщину, тем аккуратнее секс. Я вывел эту формулу в тридцать лет. В тридцать три я уже пялил на подоконнике Водневу, а занавески в кабинете Градина шевелились.

Я потом случайно оказался на его похоронах в Комарово. В «Балтийце» проходила партнёрская конфа, тёлки из Красноярска упросили свозить на могилу Ахматовой. Поскольку я собирался кого-нибудь из них трахнуть, отказать не смог. Поехали, а там такое. Государственные похороны: военный оркестр, почётный караул, шатры с закуской и тысяча лишних людей. Водки не было. Разливали шампанское. Наверное, такова была воля усопшего. Не, ну а чего? Нормально! Стояли за столиком между двумя писателями – толстым и бородатым. Обоим за восемьдесят. Хрен знает, кто такие.

– Не встречал более лицемерного человека, чем Градин, – это толстый.

– Писал говно, а считался чуть ли не совестью нации, – это уже бородатый.

– А ещё он был онанист, – это уже я.

Писатели и тёлки посмотрели на меня с явным интересом, но я не стал развивать тему, а пошёл ещё за шампанским.

Подвал на Ватутина. Самый угол с Кондратьевским. Мы с Секой, Бомбеем и Хусимычем через пару недель после Гаврской опускали здесь уровень пола на метр. «Будущего тестя» четвёртым позвал Бомбей, старик тоже бедствовал. В телике спустя десять лет я видел, как Путин, после похорон своего тренера по дзюдо, шёл по пустой улице вдоль стены ЛМЗ[7]. Стена была видна нам из подвальных окошек. Думаю, спортивные ребята, что держали тогда район, были из той секции. Или из другой такой же. Странные времена. Мы приезжали утром, переодевались в маленькой каптёрке, Бомбей запускал компрессор, разбирали отбойные молотки и шли вниз. Долбили три часа. От вибрации шатались пломбы в зубах. У меня амальгама серебра выпала на верхней семёрке. Потом шли в магазин, покупали молоко и батоны, обедали. После двое продолжали долбить, двое других таскали наверх носилки, полные бетонных кусков. Периодически менялись. В институте взяли отгулы, управились за четыре дня. Осталось только вынести остатки бетона и грунта. В последнее утро пришли и увидели, что весь подвал заполнен ровным слоем дерьма – Бомбей накануне пробил-таки где-то фановую трубу. Вонь несусветная. Вначале просто грузили совковой лопатой дерьмо на носилки и выносили на снег, но потом позвонили Олегу, тот приехал сам на «буханке» и привёз насос. Пока откачивали, Олег бегал по квартирам и просил, чтобы не срали до вечера и воду не лили. Одна бабка не открыла и послала Олега матом. Ну и хорошо. По фонтанчику нашли место пробоя, поставили муфту. Еле успели, пока жители дома с работы не вернулись. Полный треш, конечно. Ещё переодеться не успели, все в дерьме с ног до головы, а тут появились спортсмены. Двое. То да сё, что за работы? Олег им трубу заказчика дал, записали.

– Ну, с заказчиком разберемся, а с вами как?

– А с нами что? Мы просто работаем.

– Нельзя, – говорят, – просто так на нашей территории работать.

Олег, в принципе, к таким делам готовый, опытный:

– Ладно, – говорит, – какая такса?

– Триста в неделю.

Ну, это гуманно. Расклад, в принципе понятный. Тут уже крыша разбираться должна. Работаем на чужой территории, но работаем по услугам. С Олега вообще никаких денег. Крыша перетрёт, Олег им за это «абонентскую» и платит. Потом Олега крыша с крышей заказчика бабки подобьют уже по мелочам. Обычная бухгалтерия.

Они бы и отвалили, но тут Хусимыч завёлся:

– По какому, собственно говоря, праву?

Да всё понятно. Человеку полтос с гаком, ведущий инженер, кандидат наук, а то звездюлей на толпе надают, то вот это. Ну, ему сразу в солнечное сплетение и приехало. Это они, конечно, зря, пожилой человек.

В принципе, на этом бы всё и кончилось, но Бомбей достал пестик. Этот придурок мало того, что его не выбросил, так и на работу таскал. Не наигрался в детстве.

– На колени, – говорит, – руки в замок и на макушку.

Те выполнили.

Смотрю на Олега, тот аж пунцовый стал. На хера ему эти чудеса?

– Мужики, – говорит, – ща порешаем. Проблемы никому не нужны.

А Бомбей мне кивнул, мол, иди компрессор включи, чтобы базар наш не был слышен. Я вышел на улицу, врубил компрессор. Слышу, молоток заработал и два хлопка. Вернулся, эти двое уже жмуры. У каждого в башке дыра, а Хусимыч с белым лицом долбит молотком в углу остаток бетонной стяжки.

Разместили аккуратненько обоих вдоль фановой трубы, развели цемент, ну и выровняли пол в этом месте. До ночи проваландались в полном молчании. Я за Хусимыча переживал, но ничего, молодцом, даже шутил потом. Олег не шутил. Мы ему на пустом месте головняк подняли. Хотя, что головняк? Мы никого не видели, к нам никто не приходил. Если кто появится с претензиями, пусть, опять же, крыша Олегова разбирается. Но Олег всё равно психанул, когда на Чёрную речку ехали. Как только не обзывал нас. Больше всего Бомбею досталось, потом мне, потом Хусимычу. Секу за компанию, что не остановил. А сам остановил? Ты куда смотрел? У тебя на глазах «бах-бах!» Короче, пересрались мы тогда с Олегом. В офис приехали, бабки получили и сказали, чтобы больше на нас не рассчитывал. А он сказал, чтобы мы валили к ебеням. А мы сказали, что он сам кретин, что второй раз нас уже под такие истории подставлет, коммерсант хренов, прораб едрючий. А он типа не понял, почему во второй. Тут ему Сека и проболтался про того быка.

Олег, конечно, в полном афигении. Обматерил нас опять. Ну, всё мирно кончилось. Распили там у него на кухне в офисе литр «Распутина», развалились по домам. Договорились, что больше не сотрудничаем, иначе переругаемся. Ну, это Бомбей, Сека и я. Не, а что за работа такая, когда три жмура за две недели? Это стрёмней, чем в ларьках в ночную дежурить, там реально меньше палева. Хусимыч, кстати, заявил, что не против ещё повкалывать на ремонтах. Железный старик. Его Олег уже через месяц в офис посадил на всю проектную документацию. И чего Хусимыча потом понесло в этот блудняк с камнями первой категории… Работал бы себе и горя не знал. Всё жадность человеческая.