Период первый. Детство

Мать сняла со своей шеи маленький золотой крестик на прочной цепочке и торжественно-протяжным голосом, видимо подражая церковным ритуалам, прошептала:

– Благословляю тебя дочка этим крестом святым на жизнь долгую, счастливую и честную. Пусть сопутствует тебе удача. Благослови тебя Боже. Пусть хранит тебя твой ангел от злых и завистливых людей, – и попыталась надеть крестик дочке на шею.

Люся, протестуя, подняла руки:

– Ну что ты мама, не надо!

– Прими, дочка. Не обижай на прощанье. Вдруг не даст Бог свидеться, мы обе жалеть будем, если ослушаешься.

Люся прижалась к маминой груди и впервые за последние дни горько расплакалась. Последнее время она была сурово сосредоточенной, и заплакала впервые:

– Мамочка, родная, пойми я не потому, что безбожница. Ты ведь в Воронеж вернешься, а там ещё неизвестно что будет. Крестик же епископом освященный, ты сама рассказывала, что от беды он тебя в жизни отводил. Пусть он у тебя останется.

– Прими, дочка, – настойчиво и как-то отрешенно повторила мать.

– Хорошо, хорошо, мамочка. Все обойдется, все будет нормально, вот увидишь, – продолжая плакать, убеждала Люся не столько мать, а сколько себя.

На следующий день, перед самым отъездом Софьи Ильиничны, объявили, что началась война. Она отложила свой отъезд, хоть и рисковала очень. Ещё раз, с учетом новых сложностей пыталась наставлять дочку.

Вечером с Люсей случилась истерика. Она кричала, что страна в опасности, что необходимо быть честными перед страной и партией, что подло бежать при первой же неприятности, как крысам с тонущего корабля. Её успокоили, напоили чаем, а мать всю ночь до утра рассказывала о том, что честной и к стране, и к другим людям можно быть не только в тюрьме НКВД, но и в Тамбовском селе. И что при этом пользы Родине можно принести несравненно больше.

Зиму я не любил. Холодно. На улицу выходить разрешают, только если дома кто из родителей остается. А если дома никого нет, приходится день-деньской сидеть в хате одному. Во двор и то разрешалось выходить только по нужде. А просто так выйти, погулять в своем дворе, когда остаешься один дома, не полагалось.

В эту зиму мне повезло. Дедушка и бабушка были дома. Наш двор определили для заготовки колёс. Ещё до морозов во двор завезли кривые стволы дуба. Зимой тоже в колхозном лесу выпиливали те дубы, которые выросли до нужных размеров. Прямые дубовые бревна возили на санях-роспусках к колхозной конторе. А те места, в которых стволы были неровными, отрезали пилами и привозили к нам во двор. Из этих чурбанов вытесывали заготовки для обода колеса и тесали спицы.

Работали у нас пятеро. Все наши родственники. Мой дедушка и дедушка Антон – родной брат моего дедушки. Два дедушкиных двоюродных брата: дедушка Федор и дедушка Иван. Пятым был одноногий дедушка Андрей, муж родной дедушкиной сестры бабушки Явдохи. Бабушку нашу тоже на работу не стали гонять. Она считалась кухаркой у этих плотников.

Приварка из колхоза давали мало, и дедушки приносили харчи из дому, а бабушка готовила из принесенного обед. Пока не навалило снега, работали во дворе, а во время дождя тесали обода в дедушкином столярном сарае. По морозам плотничать стали в хате. В сенях, вдоль чулана, стояли обметенные от снега чурбаны. А в хатыни, расположившись кругом, тесали из них заготовки. Мерили к ободу. Отпиливали ножовками лишние концы. Из отпиленного, если позволяла длина, кололи чурки и тесали спицы. Если куски были короткие, то их откидывали бабушке на дрова. А самые коротенькие я собирал себе на игрушки.

Из не слишком гнутых чурбанов тесали заготовки для больших задних колес. Из сильно согнутых получались заготовки для передних. Втулки к нам привозили уже готовые, плотникам оставалось только продолбить в них дырки для крепления спиц, и колесо можно было собирать. Я каждый день видел их работу. Понимал, зачем они тешут, строгают, пилят и долбят. Изготовление колес вообще оказалось очень простым делом.

Дедушки никогда не работали молча. Все время подшучивали друг над другом, рассказывали разные интересные истории или обсуждали колхозные дела. Мне нравилось, что у нас во дворе и в хате стало веселее. Очень любил слушать их разговоры. Иногда даже кто-нибудь из них говорил:

– Женька, не надоели мы тут тебе? Все слушаешь, все выслушиваешь. Имей в виду, много будешь знать – скоро состаришься.

– Шел бы в кивнату, поиграл чем.

Их поддерживал и наш дедушка:

– Женя, и правда, ты иди в кивнату. А то в хатыни мы выстудили. И двери постоянно открываем, и чурбаны с мороза холодные. Хоть на печь залезь, хоть внизу обрезками поиграй. Только дверь за собой закрывай, а то и кивнату выстудим.

После этого мне ничего не оставалось, как уходить в теплую кивнату. Но долго я там не сидел. То воды выходил попить, то по нужде. И опять оставался в хатыни.

На плотников часто ругалась бабушка. Она у нас вообще любит со всеми ругаться, и её за это все соседки и родственники боятся. А я не боюсь. Да меня она почти и не ругает, а даже часто заступается, если дедушка или мама ругают за что. Вот и теперь она придралась к ним:

– Слушайте, вы тише не можете лупить своими топорами? Всю доливку17 в хатыне испортили. Когда переходили в хату, обещали доливку не портить.

– Посмотри сама, мы и так не на доливке тешем, а на горбылях, – ответил дедушка Антон. – Да и испорченного не видно.

– Не видят они. Да у меня от вашего грохота аж чугуны на припечке18 прыгают. Вот разозлюсь и выставлю вас на мороз в сарай.

– Как же ты нас можешь выгнать, если тебе самой приятно в обществе таких видных мужиков, – улыбнулся дедушка Иван. – Муж тебя спрятал к старикам в огородную бригаду, от глаз мужичьих подальше. Небось, тебе уже и не снилось в обществе таких молодецких хлопцев побывать. А тут вот счастье и подвалило.

– Это вы-то счастье? Да вы наказание на мою голову.

– Да ты только подмигни, любой из нас по твоей указке хоть на край света. А при случае, когда Стефан выйдет за чем из хаты, и погладить тебя сможем по спинке или ниже

– А вы не думаете, что я первая поглажу, кочергой! По всей спине. От начала до конца.

– Вот ты скаженная. Ума не приложу, как это Стефан не сбежал ещё от тебя.

– Да уж, какая есть.

– А что, давайте перенюхаем это дело табачком пока, чтобы у неё чугуны успокоились, – предложил дедушка Федор.

– И то правда, – согласился наш дедушка, – давно уже тешем.

Плотники отложили в сторону свои топоры, а дедушка Андрей попросил меня:

– Подай-ка мне с пол-кружки водички. Ты что-то нас не поил ещё сегодня.

Быстро зачерпнув из ведра воду, я подал её дедушке и сказал:

– Пейте на здоровье.

С той поры как тесать стали в хате, подавать воду плотниками стало моей любимой обязанностью. Подавая, я помнил, что положено говорить, когда подаешь человеку воды попить. Надоедало за целый день десятки раз повторять одно и то же, но я ни разу не забыл сказать то, что положено. Меня благодарили и говорили, что я расту учтивым парнем.

Тем временем плотники достали табакерки. Табакерками у всех служили маленькие, жестяные баночки, из-под оружейного масла, с двумя закручивающимися крышками. Только у одного дедушки Федора табакерка была покупная. А дедушка Антон свою баночку так разукрасил, что его табакерка стала красивее покупной. В средину он впаял какой-то красивый, красный камень. Говорил, что на счастье. Всю баночку покрасил белой краской, которая почему-то называлась «слоновая кость». А с той стороны, где был припаян камень, нарисовал зеленые листья и стебельки. Крышки на табакерке тоже были разные: одна зеленая, а другая красная.

Дедушка Иван позвал меня:

– Женька, а ты что, не будешь с нами сегодня табак нюхать?

– Буду, если дедушка даст, – ответил я.

– Что ты все время дедушкин нюхаешь? У него ж табак не настоящий. Намешает туда и зверобоя, и чабреца, и полыни какой-то. Табака и не слышно. Такой табак только дамам нюхать. Ты ж у нас не дама? – спросил дедушка Иван и сам же добавил, – конечно, не дама. Ты мужик, хоть пока и маленький.

Я спросил у нашего дедушки:

– Можно мне попробовать их табака?

– Попробуй, если хочешь, – разрешил он.

Дедушка Иван насыпал мне в ладошку из своей табакерки большую горку табака и посоветовал:

– Бери в пальцы побольше и нюхай сильней!

Я уже был хитрый, и табак нюхал не первый раз. Взял двумя пальцами немножечко табака, прижал пальцем ноздрю, а во вторую, другой рукой засунул пальцы с табаком, разжал их и вдохнул не глубоко. Табак показался не слишком ядреным. Взяв теперь чуть большую порцию табака, я нюхнул второй ноздрей. Через мгновение в носу зачесалось, закололо, я закрутил головой и начал громко чихать. Из глаз выступили слезы, а я все чихал и чихал.

Этот табак пробирал не сразу, но был гораздо ядреней дедушкиного. Чихал я ещё долго, и как меня не уговаривал дедушка Иван нюхнуть ещё немного – так и не решился.

Бабушка оторвалась от своих дел, подошла к плотникам и заявила:

– Вы так тут аппетитно чихаете, что аж завидки берут. Нюхну и я с вами, а то у меня что-то нос совсем заложило.

– Если нос заложило, нюхни моего, – предложил дедушка Антон, – у меня, под красной крышечкой, табак специально от насморка приготовлен.

– А ну тебя с твоей красной крышечкой. Я уже знаю. Там у тебя табак с крутоносом19 – нюхнешь, и глаза на лоб вылезут.

– Возьми у меня, – достал свою покупную табакерку дедушка Федор.

– Спасибо, не надо. Я вот Жене помогу донюхать его порцию. А то у него и на следующую зиму останется.

Бабушка пересыпала табак с моей ладошки на свою ладонь. За три раза занюхала его в обе ноздри. Глаза у неё тоже заслезились. Я ждал, сильно ли будет чихать она. Но она чихнула один разочек и все. Сказала:

– Ну вот, теперь прочистила свою дыхалку, – и пошла опять к печи.

Этой зимой меня впервые отправили носить «вечерю». К Рождественским святкам все готовятся заранее. Ещё с лета запасают мелочь. Если у кого появлялись деньги, то люди не забывали при случае поменять бумажные деньги на копейки. Чтобы зимой было, чем одаривать и «вечерников»20, и «рождествовальников»21, и «меланковальщиков»22, и «посыпальщиков23». Стараются припасти к этому времени и конфет покупных. У кого не было конфет, для угощения заранее кололи мелкими кусочками сахар. Если у кого и сахара не было, то они пекли для раздачи мелкие пампушки.

В прошлом году, хоть я и был ещё маленький, мне разрешили на святках пойти со старшими ребятами «водить Меланку». Готовились у Маруськи дома. Верховодила всеми её старшая сестра Лидка. Я был у них с самого начала, всё видел, и дедушка даже разрешил отдать для ряженых мой кожушок. Меланкой нарядили Юрку Задорожного. Ему накрасили свеклой щеки. Голову повязали цветастым платком, из-под которого выпустили длинную косу из пакли. В косу вплели ленты. А поверх платка повязали ещё и кокошник из картонки.

Маруську нарядили Васильком. На голове у неё была Юркина шапка. На ногах Толиковы штаны, а обулась она в Лидкины сапоги, которые той были уже малы. А Маруське с шерстяным носком и толстыми стельками из сена, оказались в самый раз. Ещё на неё надели мой кожушок и подпоясали его красным кушаком. Сажей нарисовали большущие усы. При этом все смеялись, потому что Меланка оказалась почти в два раза выше своего Василька.

Толику Ковалеву вывернули кожух на изнанку, на голову надели вывернутую шапку с опущенными ушами. Он считался медведем. Остальные ряженые были цыганами. Я пошел в длинном, покупном пальто.

Начинать решили с Дерюгиных. Хозяин работам милиционером в Митрофановке, дома бывал не часто. А его жена тетя Оля и девки считались приветливыми и гостеприимными людьми. Жили они в большущем кулацком доме, который стоял прямо у скотопрогона. Пока шли к ним, я не заметил, как потерял варежки. Маруська увидела первая и спросила:

– А ты что, без варежек?

Я сказал, что положил их в карман, но в кармане их не оказалось. Предлагали вернуться поискать, но было уже темно, и шли мы не по тропинке, а по снегу. Ребята решили, что их не найти теперь.

У Дерюгиных долго кричали под окном, чтобы нас пустили меланковать. Уже собирались идти дальше, когда дверь открылась, и тетя Оля позвала:

– Заходите. Только мы приезжие, обычаев ваших не знаем и не готовились.

Сначала мы, как и положено пропели: «Меланка ходила, Василька просила…» потом крепко выпивший дядя Миша заставил петь простые песни. Потом он обнимал и пробовал поцеловать нашу Меланку, но Юрка вырвался и отступил к самой двери. Одарили Дерюгины хорошо. Дали пряников много и денег бумажных. Ребята посчитали, сказали, что почти по тридцать копеек приходится на каждого.

Когда спускались с высокого крыльца, меня кто-то толкнул, я упал лицом в сугроб, и в рукава набралось много снега. Сначала я даже не плакал. Райка Ковалева вытерла мне лицо платочком, и мы пошли дальше. Но потом снег в рукавах пальто стал таять на руках, а на улице был мороз, и мне пришлось заплакать. Ребята посовещались и решили, что Лидка отведет меня домой, пока мы недалеко ушли. А остальные поведут Меланку к Руденко. Когда Лидка меня привела домой, дедушка её выслушал и предупредил:

– Смотри, не вздумай завтра с утра принести Женьке его долю с Меланки. Он же с вами не ходил, да и день завтра такой, что первым в дом мужчина должен прийти. Я к вам Женьку пришлю сразу, как он проснется. Чтобы вам год был удачный.

А в этом году я был уже большой, и бабушка ещё задолго до Святок сказала, что я уже могу носить кутью родне. Заранее выучила меня тому, как надо говорить, когда приносишь кутью.

Нужно было громко и отчетливо сказать: « Здравствуйте Вам в Вашей хате. Наши родители предают Вам вечерю, желают счастья и здоровья». После того, как хозяева попробуют мою кутью и подарят подарки, полагалось сказать: «Спасибо Вам за Вашу доброту». Мы с ней хорошо разучили эти слова. К Рождеству я уже выговаривал их правильно и четко.

Для кутьи бабушка натолкла в супе зерен яровой пшеницы. Мама хотела, чтобы сварили из риса, но бабушка не разрешила:

– Это теперь молодые, одна перед другой хвастают. Та из риса варит. Та конфеты в кутью кладет. А положено из пшеницы её варить. Чтобы сочиво было. И не конфеты добавлять, а мёд! Мы сварим, как положено.

Вечерю носят вечером, перед Рождеством. Положено носить поздно. После первой звезды. Но таким как я разрешалось носить вечерю засветло. Первым положено нести вечерю крестным. Мой крестный работал кузнецом, а жил далеко на Бочанивке24. Мама договорилась, что я принесу ему вечерю прямо в кузню. Для крестного бабушка положила на дно холщевой сумки, стягивающейся вверху шнурком, мисочку с кутьей и ложку. На эту мисочку поставила миску побольше, в которую положила соленых огурцов, пелюстки25, кусочек мелко нарезанного сала и краюху хлеба. Сбоку поставила четверку водки. Потом спросила у дедушки:

– Как думаешь, стакан класть им или не стоит?

– Ещё чего? У хорошего кузнеца не один стакан за горном припрятан. А в крайнем случае и из кружки выпьют. Только рано ты его собираешь. День ещё на улице ясный.

– Ничего, – ответила бабушка, – он ещё маленький.

– Зачем Вы такое говорите. бабушка, – попробовал обидеться я.– Посмотрите, какой я уже большой.

– Большой, большой, – согласилась она. – Просто наш дедушка не подумал, что крестный твой может перед Рождеством пораньше закрыть свою кузню.

Бабушка помогала мне одеваться. Держа в руках мои валенки, спросила у дедушки:

– Что ему, валенки надевать, или может новые ботинки надеть?

– Конечно ботинки. На улице не слишком холодно, – уверенно сказал дедушка, – да ему ж к людям в хаты заходить. Валенки отсыреют сразу.

Пока бабушка доставала ботинки, расшнуровывала их и протирала смоченной в жиру тряпочкой, я сбегал в вэлыкихату26 и достал из-под кровати новые галоши в коробке. Бабушка увидела их и спросила:

– А галоши зачем?

– Чтобы по-городскому было. Мама говорила, что в городе люди всегда на ботинки галоши одевают.

– Ну, это когда грязь на улице. А у нас морозы весь пост держались. Грязи сейчас нигде нет.

– Ой, бабушка, Вы не бойтесь – я грязь найду!

С моих слов громко засмеялся дедушка и остальные плотники. А дедушка, вытирая глаза посоветовал:

– Чтобы он на городского был похож, ты вот что лучше сделай. Выдерни ему из носков халоши27 штанов и надень их напуском на ботинки. Будет и по-городскому, и снег в ботинки не засыплется.

Бабушка помогла мне одеть пальто. В этом году оно было на меня не такое длинное. Прямо из рукавов пальто торчали варежки на тесемочках. После прошлогодней пропажи, новые варежки мама пришила к длинной тесемке и пропустила её через рукава пальто. Теперь, если я даже снимал их, они болтались у меня ниже рукавов. Надела варежки мне на руки. На ладонь, поверх варежки два раза обмотала шнурок сумки и посоветовала:

– Неси осторожно. Смотри, не падай, а то водка разобьется и вечеря перемешается.

Я гордо, но осторожно дошел по улице до Дерюгиных, затем по скотопрогону спустился вниз почти до самых Верб28 и подошел к кузне. Дверь кузни была открыта, жар в горне освещал крестного и молотобойца. На наковальне лежал раскаленный добела кусок железа. Крестный одной рукой держал плоскогубцы с длинными ручками и двигал ими железо по наковальне. В другой руке у него был небольшой молоток, которым он бил по железке, указывая молотобойцу, куда наносить очередной удар большущим молотом.

Молотобоец бухал молотом размеренно и глухо. При каждом замахе молот описывал круг и обрушивался на наковальню сверху из-за его плеча. Каждый раз, пока молотобоец делал замах, крестный успевал два раза легонечко стукнуть молотком по тонкому концу наковальни. У них получалась очень красивая мелодия. Нашему дедушке она тоже нравилась. Я слышал, как он говорил мужикам про крестного:

– Кует Гришка неважно, а перезвоны выводит шельмец, не хуже звонаря церковного.

Летом пацаны любили ходить смотреть, как работает кузнец. А чтобы их из кузни не прогнали, всегда брали с собой меня. Все мы уже хорошо знали и как шины на колеса натягивают, и как втулки окольцовывают, и как рванты29 на люшню30 сажают, и как лошадей куют.

Остановившись на пороге кузни, я проговорил положенные слова. Но из-за звона меня не расслышали, а остановиться они не могли, пока железо не остыло. Наконец крестный положил свой молоток на наковальню плашмя, и молотобоец устало опустил молот на землю.

– Что ты там стоишь, как не родной, проходи, не бойся, – позвал меня крестный.

Пока я шел к лавке у горна, все время думал, стоит мне повторить ещё раз всё как положено или не нужно. Но крестный сам спросил меня:

– А это что у тебя в сумке?

– Это родители передали вечерю, – пояснил я.

– Ну, раскрывай, показывай, что они там передали.

Я поставил сумку на лавку и попробовал распутать шнурок. Он помог мне открыть сумку, заглянул внутрь и довольно крякнул:

– Хо. Ради такой вечери можно и работу отставить, – повернувшись к молотобойцу, добавил, – Мой руки. Борис, сейчас святой вечер себе устраивать будем.

После того, как они повечеряли, крестный сложил пустую посуду в сумку, а потом открыл дверцу шкафчика, в котором у него лежали сверла да лерки, и достал оттуда небольшой сверток. Разворачивая газету, он пояснил:

– А это тебе за вечерю. Рубаха новая. Крестная Катя шила, а я ей помогал. Нитки в иголку вдевал и пуговицы подавал. Должна быть впору, по мерке шила, – развернул и приложил рубаху мне к груди. Посмотрел на меня, на рубаху и добавил:

– В самый раз будет. Я тебе сейчас её в сумку положу, чтобы не потерял.

– Ой, не надо, крестный, – попросил я, – лучше её за пазуху положить, а то она в сумке там вымажется. Она такая белая!

– За пазуху, так за пазуху, – согласился он и засунул мне сверток за пазуху, так чтобы часть рубахи выглядывала наружу. А потом спросил:

– Ты погостишь с нами или домой идти будешь?

– Что Вы? Мне задерживаться никак нельзя. Я же всей родне теперь вечерю буду нести, – гордо объявил я.

– Как? И к нам придешь? Деду Ивану тоже принесешь?

– Не, на Бочанивку меня пока одного не пускают. Но ничего, дедушка же Иван у нас колеса тешет, и они уже обедали.

– Конечно, если обедали, то обойдутся и без вечери, – согласился крестный.

– Так я пойду?

– Конечно, иди. У тебя вон сколько дел сегодня.

Когда я вернулся домой, плотников уже не было. Бабушка сказала, что сегодня святой вечер, и они ушли с работы раньше. Меня заставили раздеться. Сказали, что нужно обогреться, хоть я совсем не замерз. Долго рассматривали подаренную мне рубаху. Затем бабушка помыла миски, в большую миску положила новую порцию кутьи и налила в неё немного воды с растворенным в ней медом.

Дедушка спросил:

– Ты меду не пожалела? Сладкая вода?

– Я его в горячей воде растворяла, а потом остудила, она хоть и кажется жидкой, а сладкая очень.

– А полила что так мало? Как украла.

– Мне не жалко. Только он ещё не проследит, где-нибудь наклонит, и выльется все в сумку. А так и кутья сладкая, и вода не выльется. Поэтому и миску не до верху наполняла.

Примечания