Характеры и судьбы

Через четыре часа трудной и грязной работы, сделали получасовой перерыв; некоторые просто легли на дощатый пол и дремали, а Санька с тремя новыми приятелями отправился в столовую на ткацкую фабрику. Какими-то задворками они быстро пришли в небольшое помещение, где стояло несколько столов и железные стулья. В стене был проем, откуда доносилось позвякивание металлической посуды и приглушенные женские голоса. Один из рабочих постучал и крикнул: «Девушки, смена пришла! Накормите, побыстрее!» Из-за перегородки хриплый женский голос ответил: «У нас остались макароны с мясом, салат и чай!» «Давайте все!» - ответили ей. Наскоро пообедав холодной невкусной пищей, рабочие покинули неуютное помещение. Санька пожаловался своему напарнику, что в макаронах вместо мяса он нашел только перерубленные кости. Тот ответил, что здесь всегда так кормят.

В семь часов утра их смена закончилась. Бригадир достала ведомость и по ней каждому, кроме Саньки, выплатила причитающиеся деньги.

«А тебе заплатят на основной работе! Такая договоренность у нашего начальства!» - сказала она ему.

Напарник похлопал Саньку по плечу и предложил угостить пивом; тот согласился. Они устроились за столиком в кафе. Народу было немного. Санька потягивал тягучую янтарную жидкость и внимательно слушал своего учителя по новой работе. Тот довольно интересно рассказывал о своей прошлой жизни. Он после Армии перепробовал почти все рабочие специальности и остановился на этой, которая дает массу преимуществ: на работу выходи, когда у тебя есть желание, деньги платят сразу после смены, рабочий стаж для получения пенсии идет исправно, отпуск себе сам назначай в любое время года. Одно только плохо, что работать приходится по ночам. Ну, это дело привычки! Санька его слушал и во всем с ним соглашался.

Десять дней на разгрузке прошли быстро, и Санька снова вернулся в свою мастерскую. Первым делом он проверил наличие велосипеда, потом усердно тер его металлические детали, смазывал движущиеся части. Мастер над ним посмеивался: «Смотри до дыр не протри, а то, как будешь ездить!?»

Еще два раза Саньке пришлось выходить в ночные смены на разгрузку торфа. В сентябре ему предложили поехать в колхоз на уборку картофеля; со всех ближайших предприятий собрали бригаду из двадцати человек, которым надо было отработать месяц где-то за городом. За чертой города Саньке приходилось быть только в пионерском лагере. Он вспомнил, как их везли на большом автобусе четыре часа по ухабистым дорогам. Только к вечеру полуживых детей доставили в сосновый бор, быстро накормили и уложили спать. Ночью он страшно замерз, одел на себя все, что дала ему мать: две рубашки, свитер, плащ, но холод пробирал его маленькое тело так, что зубы выбивали настоящую чечетку. А еще ему хотелось пойти в туалет, им сказали перед сном, где находится это заведение, но он слушал не внимательно, поэтому точно не знал, куда надо идти. Промучившись, некоторое время на своей холодной постели, Санька услышал голоса на улице, поэтому пошел на эти спасительные звуки. У дверей двое мальчишек из его отряда спорили, где находится туалет. Потом они пошли куда-то за кусты, Санька последовал за ними. Там он увидел деревянный сарай, внутри горел свет – это и был туалет.

Вспомнив про свои детские мытарства за городом в пионерском лагере, Санька взял побольше теплых вещей, резиновые сапоги и плащ, кое - что из еды. Рюкзак был набит до отказа! Утром отъезжающие собрались у центральной проходной, там женщина-парторг рассказала, что они должны делать в колхозе и пообещала за хорошую работу выплатить премиальные. За такую заботу ей похлопали в ладоши, потом устроились в автобусе и отправились осваивать картофельные поля подшефного колхоза. Ехали долго, сначала по ровному шоссе, Санька даже ухитрился задремать, потом свернули на проселочную дорогу, где выбоины и ямы слились в одно целое, образовав не проходимый путь.

Автобус, не смотря на свою величину и мощь, несколько раз останавливался, шофер пытался как можно аккуратнее преодолеть естественные заграждения. Наконец, после долгих мучений, их доставили на центральную усадьбу колхоза, которая представляла собой две пыльные улицы с двумя десятками домов, клуб - развалюху, после военной постройки, покосившееся здание правления, около которого пристроились кривые лавки и рос чахлый кустарник. Был еще магазин, в котором продавщица могла предложить водку, консервы, макароны, очень дорогие шоколадные конфеты и резиновые сапоги гигантского размера. В углу был навален еще какой-то товар, но его прикрыли рогожей; видимо, он предназначался для «избранных».

Из правления вышел сам директор колхоза с двумя женщинами - бригадирами или звеньевыми. Двадцать минут начальство говорило об их обязанностях и только в конце обмолвились, как и чем их будут кормить и где устроят на ночлег. Десять человек, в основном девушек, оставят в центральной усадьбе; остальных отправят в дальние деревни. Саньку отправили с тремя новыми знакомыми на тракторе с тележкой куда-то за пять километров в забытую богом деревню, которая оказалась прямой копией центральной усадьбы, только в три раза меньше. Да, и магазина с клубом не было. Семь домов по одной стороне улицы и четыре покосившихся строения по другой. В стороне, метров за двести, виднелись длинные сараи, откуда слышалось мычание коров и телят.

«Смотрите, ребята, коровник рядом. Значит, будем с молоком и сливками!» - сказал его приятель.

Приехавшая с ними звеньевая, быстро развела ребят по два человека на постой к колхозникам. Саньке достался большой дом, завалившийся на правую сторону.

«Подгнили венцы!» - определил его приятель.

Звеньевая толкнула кривую дверь, и они вошли в огромное помещение, в центре которого стояла русская печь, а по бокам от нее расположилась железная кровать, две лавки и большой стол. Никаких элементов цивилизации, радио и телевизора, здесь, видимо, никогда не было. Высокая, темная старуха лет восьмидесяти ковырялась у печи с чугунками, около ее ног играл пестрыми тряпками младенец, который довольно отчетливо произносил крамольные фразы: «Мамка – блядь, бабка – сука!» Санька, от услышанного, застыл на месте с открытым ртом.

«Марья, заткни глотку своему охальнику, а то перед людьми стыдно! Я тебе привела двух постояльцев, продукты для них привезет Семен - шофер. Так что, корми их хорошо, а то им работать много придется!» - Потом звеньевая обратилась к ребятам – «Я живу в соседнем доме, если будут вопросы, приходите – решим! У меня есть телевизор – вечером приглашаю на просмотр телепередач. Вон на лавке лежат два больших мешка, вы их набейте соломой, вот вам и мягкие постели будут! А спать придется на полу, так у нас заведено! Завтра, в восемь утра, я за вами приду и покажу место работы!» - И ушла, оставив оторопевших ребят с молчаливой старухой и ругающимся младенцем.

Старуха заполнила две тарелки каким-то варевом, напоминающим пустые щи, отрезала два толстых куска черного хлеба и налила два стакана молока; жестом руки пригласила к столу. Ребята попробовали щи, они были невкусные, и, отодвинув тарелки, принялись с большим аппетитом за молоко и хлеб. Потом набили сеном мешки, умяли их своим телом и получились удобные, приятно пахнувшие травами постели. Устроившись на них, они быстро уснули.

Проснулись ребята от громких голосов, мужчина лет тридцати о чем-то спорил с высокой, крепкой, молодой женщиной, на руках которой удобно устроился младенец. Вся их речь была так тесно переплетена матерными выражениями, что было трудно понять, о чем они говорили. Наконец Санька сообразил, что речь идет о похищенных мужиком продуктах для постояльцев – пропало подсолнечное масло и маргарин. Мужик сначала отпирался, а потом сказал, что принесет украденное. Женщина ему не поверила и, взяв его за руку, куда-то увела. Скоро вернулась с большим свертком, и, обратившись к старухе, сказала: «Вот, гад, уже припрятал продукты для ребят, хотел обменять их на самогон. Я его вовремя прихватила у Маньки - самогонщицы! За ним надо внимательно следить. У, ворюга! - потом положила все продукты на стол, - это постояльцам выдали на неделю! Так что корми их кашей и щами, а молоко и картошку я буду приносить каждый вечер. Мясо, звеньевая обещала давать каждую неделю по разу»

Обратившись к ребятам, она сказала: «Скоро девять вечера, идите в дом звеньевой смотреть телевизор. Там собирается вся деревня!»

Санькин приятель тихо спросил, где можно помыться и сходить в туалет. Женщина его куда-то увела. Через некоторое время он появился, и на его лице было удивление и разочарование. Он рассказал Саньке, что туалета у них нет, а за пристройкой есть яма, покрытая досками, видимо, остатки от «нужника», туда они ходят справлять нужду, а умываются летом на улице, а зимой рукомойник переносят в дом. Бани своей у них нет, поэтому, по субботам, моются у соседей.

«Так что, Санька, привыкай к крестьянской жизни!» - обрадовал он этими известиями своего приятеля.

После таких слов Санька вновь вспомнил пионерский лагерь, первую июньскую смену, когда в семь утра пионервожатый почти силой поднимал с теплых кроватей своих подопечных и выталкивал на улицу, где температура воздуха едва поднималась выше десяти градусов. Замерзших детей сначала гонял по стадиону здоровый физрук, а потом заставляли умываться ледяной водой. И вот в деревне все повторяется вновь! Умывальник на улице, туалет за сараем на свежем воздухе!

Выпив по стакану теплого молока и пожевав прокисший черный хлеб, ребята отправились в соседний дом к звеньевой. Этот дом по величине был немного больше их жилища, но резко отличался своей ухоженностью и внутренними удобствами. Помещение было разделено на несколько комнат, главное, конечно, гостиная, где был большой диван, два кресла, стол с красивой скатертью и несколько стульев. В углу на тумбочке стоял телевизор. Почти все места заняли пришедшие соседи. Телевизор был старенький, но показывал довольно хорошо, на экране можно разглядеть движущиеся фигуры и понять речь героев. На стенах, кроме цветных ковров висело много фотографий, и Санька принялся их изучать.

«Хотите чаю с печением?» - услышал он тихий девичий голос.

Ребята скромно сказали: «Да!»

Девочка лет двенадцати поманила их рукой в соседнюю комнату, которая оказалась кухней и столовой. Устроившись за чистым столом, рядом с самоваром, печением и вазочкой с дешевыми конфетами ребята почувствовали себя в городской обстановке. Они пили чай из ярких кружек и слушали веселую общительную дочку звеньевой. Та долго рассказывала о своей семье, с гордостью показывала на грамоты и поздравительные письма, которыми были награждены ее родители. Потом стала рассказывать о фотографиях на стенах, где были изображены все родственники и знакомые односельчане. На одной из картинок Санька узнал свою хозяйку, улыбающуюся и хорошо одетую.

«Что же с ней произошло?! Почему она сейчас такая хмурая и молчаливая?» - спросил он у девочки.

Та охотно стала рассказывать историю жизни этой женщины. В сорок втором году погиб ее муж, она одна воспитывала двух детей, мальчика и девочку, мальчик умер от менингита, а девочка выросла, работала дояркой, вышла замуж, родила ей внучку, а потом случайно погибла в автокатастрофе. Ее муж рано умер. Внучка в восемнадцать лет завербовалась на южную стройку, но вскоре приехала, заразившись там какой-то непонятной болезнью. Здесь, в деревне, бабка сумела подлечить ее, и она работает сейчас дояркой. Года два назад от постояльца, шофера, родила ребенка. Что у них получилось потом – никто не знает! Только мужчина, после крупной ссоры, внезапно уехал.

Ребята с большим интересом слушали рассказы девочки, съели все печенье, конфеты и засобирались домой. Пришли поздно в избе все давно спали: бабка устроилась на печке, внучка с ребенком на кровати, за занавеской. Ну, а постояльцы знали свое место – на полу. Около их матрасов лежало большое старое одеяло.

Ночь для Саньки выдалась неспокойная: сначала комары жужжали перед носом, потом кто-то рылся в его матрасе, то ли мыши, а может жуки! Уснул он только к утру. Громкий женский голос звеньевой прервал его сон. Разбитый, он вылез из-под одеяла и пошел умываться на улицу. Холодный воздух и ледяная вода взбодрили его. Позавтракав кашей и молоком с хлебом, они с приятелем пошли к дому звеньевой. Там собрались все приезжие. Звеньевая бодрым голосом распределяла работу: Саньку направили собирать картошку, а его приятеля возить корма в коровник.

Картофельное поле располагалось сразу за деревней, оно было огромное и страшно было подумать, что горсточка людей сможет перекопать это обширное пространство. Звеньевая, поняв их озабоченность, сказала, что скоро приедут к ним в помощь военнослужащие; их присылают на работу два раза в неделю.

Копать картошку никому не пришлось, картофелеуборочная машина взрыхлила землю и выбросила клубни наружу. Осталось только нагнуться, положить картошку в корзину, а когда та наполнится, разгрузить ее в общую кучу, откуда ее отвезут в город. Через час приехали солдаты, и работать стало веселей. Крепкие, веселые ребята со смешками и анекдотами за какие-то семь часов вычистили от картошки почти все поле, оставив заводским приезжим только несколько крайних полос.

Самое замечательное в приезде солдат было появление настоящей военной кухни. Ее привезли на автомашине прицепом. Дородный, высокий сверхсрочник деловито открыл бачки и пригласил всех работающих на колхозном поле попробовать солдатской пищи, так как у него было всего три свободных тарелки и ложки, то заводские ребята и колхозники ели по очереди. Наваристый суп из мясных консервов и макароны с мясом понравились всем, и многие приходили за добавкой. После солдат осталась почти треть бака макарон и чтобы не везти назад остатки, повар накладывал всем по полной миске. После такого обеда работать было тяжело, и многие устраивались на отдых на убранной картошке. Но появилась звеньевая и быстро навела рабочий порядок.

Дни в колхозе для Саньки показались бы однообразными, если бы не дочка звеньевой. Девчушка двенадцати-тринадцати лет привязалась к Саньке, как ручная собачонка, она, после школы, всегда старалась быть рядом с ним. Почти каждый день уводила ребят, то в перелески за грибами, а то и в густые орешники.

Санька впервые увидел, как растут орехи, он с удивлением разбирал зеленое покрытие и доставал из него настоящий коричневый плод, который легко разламывал зубами и лакомился вкусным ядрышком. Оказывается, еще до семнадцатого года, один помещик увлекался садоводством. В этой местности он выращивал яблоки, вишни, сливы и орехи. Новая власть решила не заниматься таким баловством и стала растить только картошку и лен. Плодовые деревья потихонечку вымерли, а орешник одичал и заполонил все окрестные овраги; видимо, почва и климат ему понравились. Для промышленного производства колхоз не стал развивать сбор орехов и колхозная детвора каждый год подчищали богатые урожаи этих плодов.

По субботам и воскресениям на разбитой колхозной машине молодежь возили в клуб на танцы. В шесть часов вечера там показывали кино, а иногда приезжий лектор проводил беседу о международном положении, на которую кроме степенных стариков никто не приходил. А вот в восемь вечера помещение клуба освобождалось от лавок и молодежь, местная и приезжая, устраивала танцы. Под звуки охрипшего магнитофона молодые люди выделывали такие выкрутасы, что степенные старички сначала посмеивались, а потом тихо исчезали из помещения. К десяти часам в клубе оставаться было опасно, перепившая молодежь начинала выяснять друг с другом отношения. Сельский участковый, сам далеко не трезвый, сначала их успокаивал, а потом исчезал вслед за стариками. Приезжие ребята тоже старались незаметно уйти, но это было довольно затруднительно для тех, кого привезли из дальних деревень, шоферы их машин были всегда пьяны, и до утра о поездках нечего было говорить. Вот здесь всегда помогала дочка звеньевой, которая в сплошной темноте, какими-то немыслимыми тропами приводила ребят всего за час в их родную деревню, хотя они на машине тряслись по пыльным дорогам гораздо большее время.

Месяц в деревне пролетел незаметно, сначала время тянулось медленно, а потом дни стали мелькать, как стрелки на часах. На центральную усадьбу приехал заводской автобус, забрал своих пассажиров и повез по разбитым дорогам в город, где у центральной заводской проходной их высадили и они разбрелись по своим домам.

Дочка звеньевой, в последний вечер, напоив его чаем, сказала, что будет скучать без него, сунула ему в руку конверт с письмом, и они расстались. Потом в городе Санька все старался вспомнить, куда же он положил ее послание, но память не хотела ему возвращать приятные минуты их знакомства.

На другой день Санька вышел на свою работу; его встретили радостными возгласами заводские знакомые, которые интересовались: «Не хочет ли он переехать на постоянное жительство в деревню?» На что тот всегда говорил: «Надо подумать!»

Мастер выполнил свое обещание: у велосипеда появилось новое переднее колесо. Каждый день Санька ездил по заводской территории, он изучил все проходы и мог легко провести рабочих в любое нужное место. Одно он не мог – выехать за проходную. Для этого ему надо было отработать по вызовам еще два месяца.

В ноябре ему пришлось целую неделю работать в ночные смены на разгрузке торфа. Там тоже ничего не изменилось, все та же бригада разгружала составы с топливом, мучилась с разного рода корягами, попавшими в вагоны, радовалась получению денег и сразу после работы торопилась их пропить. Его бывший учитель по этой работе все также предлагал перейти к ним.

В декабре, когда снежный покров постоянно утвердился на земле, мастер предложил ему поработать по расчистке путей от снега «на гора», так называлось место, куда вагонетки с очищенным и высушенным торфом поднимались с нижнего склада. Дрезина с большим трудом тащила один-два вагона на гору, где сбрасывала топливо в печь, а вот вниз, она неслась на огромной скорости. Сложность этой работы заключалась в том, что количество путей внизу было всего два, а наверху целых пять, и поэтому, когда она выскакивала пустая, то никто кроме ее водителя не знал, на каком пути она окажется. А его сигналы огнями, ночью были почти не видны, верхнее освещение слепило глаза рабочим убирающим снег с путей. Эта работа считалась самой опасной на ТЭЦ, поэтому там мало кто соглашался работать постоянно. Начальству приходилось на ночные смены привлекать рабочих из других цехов. Вот Санька и попал в их число! Мастер провел инструктаж по этой опасной работе, предупредив не лезть на пути при близко идущей дрезине, особенно когда она спускается порожняя. Санька со своей молодой ветреностью, говорил ему, что он шустрый и глазастый и ему не страшна такая работа. Когда же он в первый раз оказался на этих путях, то быстро понял, какая его подстерегает опасность. Ни «глазастость», ни «шустрость» не смогут ему помочь, а здесь все решает дело случая: вагонетка после сброса топлива выезжала откуда-то снизу, и увидеть ее можно было за пятнадцать-двадцать метров, а это при ее скорости при спуске, составляло всего две-три секунды до рабочего. Дежурная на верхней площадке предупредила Саньку, чтобы он счищал снег только на первых двух путях, а на остальных «пусть начальство работает», если не захотели сделать «рельсы с подогревом». Санька с ней соглашался!

Первые две ночные смены прошли без особых сложностей, Санька не лез к третьим путям и всегда вовремя замечал двигающуюся вагонетку. На третий день погода была ужасная: метель навалила столько снега, что рельсы и насыпь превратились в одно ровное поле. Санька быстро убрал снег с первого пути и перешел к чистки второго. Внизу за бугром раздался скрежет и визг дрезины. Это поднимался снизу разгруженный поезд; верхний прожектор его сквозь снежную пелену казался тусклым слабым фонарем. Санька только что начал расчищать вторую рельсу и ему не хотелось оставить незаконченную работу, идти к будке и снова возвращаться к незавершенной работе. Свет движущегося прожектора казался тусклым и далеким. «Успею дочистить рельсу!» - говорил он сам себе, но какая-то внутренняя сила толкала его с пути и он, поддавшись этому голосу, сделал шаг назад. Нога попала на скользкий металл, и Санька упал на спину. Растерявшись от неожиданного положения, он перевернулся, и хотел было вскочить, но нога в тяжелом валенке не смогла найти опоры в снежном заносе и оказалась на рельсе. А поезд со своей темной массой с горящими фонарями налетел на упавшую фигуру и резанул колесами по ноге. Страшная боль парализовала тело парня; ему показалось, что на ногу полили крутым кипятком. Санька потерял сознание. Очнулся он от равномерного покачивания тела и тупой боли в ноге. Два санитара осторожно сунули носилки с парнем в машину. Санька испуганно посмотрел на ближайшего санитара и хотел что-то спросить, но какая-то вялость охватила тело, и его сознание растворилось в тягучей массе переживаний.

Очнулся он внезапно, и с удивлением увидел, что находится в белой комнате, в такой же белой кровати, под накрахмаленными жесткими простынями. Рядом на табурете сидит мать с каким-то серым осунувшимся лицом; ее бесцветные тонкие губы что-то шепчут. Голос Санька не слышал, но почувствовал, что они произносят слова молитвы. Холодными тонкими пальцами она гладила его ладонь. Больная нога ныла, во рту был привкус какого-то противного лекарства. Он посмотрел на ноги. Вместо обычной ноги Санька увидел странный забинтованный обрубок.

Тоскливая мысль пронзила его: «Отрезали ногу! Как жить без одной ноги! А велосипед… как на нем буду ездить?!»

Мать, увидев, что сын очнулся, попыталась улыбнуться и тихим дрожащим голосом спросила:

- Санечка, как ты себя чувствуешь?

Он ничего не ответил, а отвернулся. По щеке ползла предательская слеза.

Через месяц Саньку выписали из больницы. Машина Скорой помощи довезла его с матерью до подъезда дома, а дальше на костылях, не спеша он добрался до своей комнаты.

В коридоре у дверей на стене висел пахнущий яркой синей краской велосипед. Его плавно изогнутый руль, стальные колеса привлекли внимание парня, он остановился и с каким-то внутренним трепетом погладил металлическую раму велосипеда.

- Вот, принесли с работы! Как же ты, Санечка, теперь будешь на нем ездить?

Сын внимательно посмотрел на мать и четко произнес:

- Если в цирке медведи катаются на велосипеде, то я тоже научусь ездить! Ведь я – Человек!

Прошло много лет. Санька давно стал Александром Васильевичем. Он окончил Педагогический институт, работал учителем математики, завучем, потом стал директором одной из центральных школ. Жена его тоже была учителем. У него двое детей, обе девочки. Старшая пошла по стопам родителей – учитель математики. Младшая, которая в детстве часто говорила отцу: «Я, папочка, вот вырасту, стану врачом и вылечу твою ножку!» Она выросла, стала детским врачом, но «ножку» так и не смогла отцу вылечить. Александр Васильевич никогда не ходил на костылях, ему сделали хороший протез, и все видели его только идущим с палочкой или едущим куда-нибудь на велосипеде. Каждые три года он покупал себе новый велосипед, а старый отдавал знакомым ребятам из малоимущих семей. Когда жена ему говорила, чтобы он прекратил ненужные траты, он тихим спокойным голосом отвечал: «Я не хочу, чтобы с ними повторилась моя история!»