Как я был поэтом. Повесть

Алла Дейнеховская Иллюстратор

© Николай Орлов, 2023

© Алла Дейнеховская, иллюстрации, 2023

ISBN 978-5-0060-3586-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

автор иллюстрации: Алла Дейнеховская

Крепость из пластилина

Учился я на факультете

Математических наук

В столичном Университете

Трагедий и Душевных Мук.

Мне не нравилось учиться в университете. Там было слишком много сложной высшей математики и только один по-настоящему сильный преподаватель – академик Ильин. Когда на втором курсе он читал нам «математический анализ», я не пропустил ни одной его лекции.

До второго курса нам ещё нужно было дожить. «Вы не студенты, а всего только первокурсники», – мотивировали нас проводившие занятия доценты и аспиранты. Мы всё терпели: мы верили, что после первой сессии положение изменится к лучшему; большинство из нас подстёгивала боязнь пустоты и армии.

«Не зазнавайтесь, через год треть из вас будет отсеена и отчислена», – таким был главный лозунг, девиз той осени.

Конечно, я был не слишком усердным учеником, между мной и наукой «царило» равнодушие, – но и большинство учителей тоже не производили на меня впечатление людей, священно преданных науке. Наверняка я был неправ, но так уж было…

Главенствовала позиция: первые пару лет надо потерпеть, одолеть фундаментальную математическую базу – а дальше начнётся «лафа», мы подрастём и станем программистами, аналитиками, кибернетиками – кто кем захочет. Я не успевал до конца понять про «себя и математику», но программирование, аналитику и кибернетику… всё это я возненавидел в точности сразу.

Среди учебных предметов мне тогда более-менее нравились немецкий язык и физкультура, и они у меня неплохо получались, – однако, почувствовав первые в них успехи, я и там… быстро начал «халтурить»… Учительницы (типично красноволосая в клетчатом костюме немка и олимпийская эксчемпионка в костюме «СССР» физручка) старались подгонять нас, расслабленность и лень никак не приветствуя… я тем безнадёжнее расслаблялся и ленился.

Первые дни того учебного года, помню, выдались интересными: были парад физкультурников (мы завидовали выступающим на публику артистам – гимнастам, боксёрам, борцам – студентам «универа»), настоящий минифутбольный турнир (наша спонтанно собранная недружная команда легко выиграла 5:2 у вялых «почвоведов» и проиграла с треском 0:3 старшим братьям с «мехмата»), пасмурный осенний день практики на овощебазе (кто хотел подрабатывал, перетаскивая огромные мешки, а остальные попросту лакомились морковкой и яблоками, обменивались весёлыми историями из жизни).

Мой товарищ Володя Лукин привёл меня в секцию вольной борьбы, но мне не понравилось там до головокружения кувыркаться.

В тёплом сентябре я ещё «держался на плаву» благодаря вездесущей физкультуре (в основном это был дворовый футбол, хотя и не только дворовый), олимпийским играм в Азии (весь мир следил за ними по телевизору) и любопытству к атрибутам и деталям нового: солидная корочка студенческого билета, блестящий ламинированный пропуск, сам многоэтажный монументально-величественный «универ» с его милыми буфетами и столовыми, а также бородатые колоритные мои однокурсники (из тех, что не мы – «тинейджеры») выпускники рабфака.

Режим дня у меня временно был такой: подъём в 5 часов утра, уроки и гимнастика, в 7 часов – утренняя пробежка с моим другом Серёгой Кошеверовым, которую он как нормальный живой человек стал просыпать где-то к середине месяца. Я тоже вскоре стал просыпать – и мне пришлось перестать делать уроки. С 9 до 15 я был на учёбе, после возвращения с которой до темноты играл в футбол в соседнем дворе (в чём было хоть немного счастья).

В скором октябре темнеть стало рано, счастья осталось почти «ноль», и я раскис и загрустил.

«Ты большой молодец, что поступил в такой хороший вуз; просто держись там бодрее, и всё у тебя будет замечательно», – наставлял меня Сергей В. из дома напротив, недавно вернувшийся из армии. Он был спортивный болельщик, и за меня он тоже теперь «болел» как за надежду всего двора. С Сергеем у нас часто по утрам совпадал путь до метро; он ругал перестройку, хвалил времена Брежнева, и мы вместе с ним болели за футбольное и хоккейное московское «Динамо».

Я соглашался, что при Брежневе было очень много хорошего, «но ведь жизнь не стоит на месте, и потому нужна перестройка»… Сергей только покачивал головой и даже не улыбался.

В университете у меня в короткий срок появилось много новых друзей, хотя сама тамошняя среда мне не особо нравилась – всё это было не моё (слишком мало физкультуры и немецкого… и монотонная неувлекательная отталкивающая математика…)

Как-то в ближайшей к нашему корпусу 14й столовой огненно-рыжий, похожий на льва, царственный Дима Романов (яркий однокурсник, который несмотря на цвет волос учил английский, а не немецкий язык), спрашивал меня, не о политике ли я размышляю. «Знай, что я никогда не стану выступать против какого-либо действующего правительства какой-либо страны», – стал предупреждать он меня на всякий случай. Я объяснил ему, что политику не люблю, хотя анекдоты про неё могу послушать… а он любил прилично рассказывать анекдоты… я слушал и смеялся, но тот смех мой был невесёлый.

Но вот внезапно похолодало и выпал первый снег. О серьёзных возможностях магического влияния на людей первого снега я тогда не догадывался, и мне пришлось худо. За чашкой кофе со стаканом «кровавого» томатного сока мой очередной новый приятель Пащенко Олег объяснил мне, что я наверняка поэт, раз ненавижу всё вокруг и знаю так много наизусть из символиста Сологуба.

С упомянутым Сологубом я познакомился за год до этого на школьном уроке литературы. Почему я выбрал для знакомства его, а не Анненского, Блока или Цветаеву – удивлялись тогда даже восторженная учительница литературы из параллельного «Б» класса и их, «бэшек», лучший ученик Володя Лукин (уже упомянутый мой товарищ и вольный борец – в те годы ярый поклонник кубофутуриста Маяковского).

Тогда «школьное» моё увлечение декадентской поэзией продлилось недолго – около недели… я сочинил стихотворение «Огонёк» про бессмысленность жизни, Володя Лукин высмеял рифму «бог – огонёк»; а друзья, футбол и двор вернули меня – школьника к привычному счастливому мироощущению.

Всё же приведу то «предмодерн» – стихотворение.

Это был стишок из последнего школьного года, а новой осенью – «студенческой» – всё оказалось сложнее. Денис Першин, вероятно, лучший мой товарищ с первого курса, стоял как и я – осень, зиму и весну – весь учебный год – «на вылет». Он ко всему происходящему относился спокойнее и не боялся попасть в ВС или в ВМФ, когда в итоге вылетит с этой учёбы. Чем он мог мне помочь, хоть чем-то отвлечь меня от моей депрессии, – так это игрой в шахматы, в шашки и в «точки».

В шашки побеждал он, в шахматы я.

Я посвятил ему куплет:

По «точкам» мы с ним играли «матч на первенство мира» из 24 партий. Одна партия могла длиться долго – до нескольких недель – мы не спешили делать ходы, комфортно думали над ними часами; и скучнейшие лекции проходили незаметно, грусть отступала. При счёте 5:5 не сдавший летней сессии Дениска ушёл в армию. Контакт с ним с тех пор поддерживал Дима Романов – душа и стержень нашего потока, курса, всего факультета.

«Все поэты немного сумасшедшие», – так утверждал Олег Пащенко, поэт, прозаик и художник. Про себя он любил говорить примерно так:

Олег тогда был очень талантливый, но ещё более мрачный и зловещий.

У Олега Пащенко были друзья-старшекурсники – авангардные художники и «рок-музыканты». Я совсем не умел рисовать, терпеть не мог «рок-музыку» и «попсу», а в знак протеста слушал «Ласковый май». Но любых старше первого курса студентов я уважал, смотрел на них во все глаза и слушал их с открытым ртом.

В особенности я уважал и любил Диму Гуськова – очень милого, спокойного, скромного и доброго человека… художника и поэта. Дима Гуськов и Олег Пащенко родились в декабре с разницей в один год и один день.

От Сологуба (боявшегося декабрей и пугавшего декабрём) я старался перенять высокую стихослагательную технику, и это было сложно; зато я легче лёгкого усвоил для себя его убийственное мировоззрение, совсем не подходящее 16—17летнему юноше. От «попсы» и «рока» меня тошнило, от Сологуба я погибал; а от «Ласкового мая» грустил – благодаря этой грусти я в итоге выжил.

Каждое утро я слушал по радио новости спорта, погоды, а также популярную музыку. Эта музыка была просто безобразна, поэты-песенники оказывались куда слабее символистов! Так я думал тогда и не знал, что в 1960—70х годах ситуация была иной: песенники писали прекрасные тексты песен, и я ведь помнил впечатления из своего ещё недавнего детства о таких чудных песнях, но не очень-то своей доброй памяти доверял!

Нынче (20, и ещё 10, и ещё много лет спустя) я стал забывать про Серёгу Кошеверова, а ведь это мой друг и одноклассник; однажды он убегал от нас на пару лет в спецшколу. В этой повести мы с ним однокурсники, он больше моего водит компанию с Олегом Пащенко и Димой Гуськовым. Ничего, ничего… скоро уже я сбегу от них!

Я завёл себе щенка дога, он прилично «гадил», и пришлось написать про него так:

Дедушка Боря приехал к нам в гости и оценил это как «подражание классику».

В том октябре-ноябре я придумывал примерно вот такие стихотворения:

***

(Этот текст я вложил в письмо дальней-предальней родственнице в далёкую-предалёкую Америку; этой «культовой» тётке-бабушке было под 80 лет – и в моём понимании уж она-то должна была воспринять «культуру символизма»! )

Получается, я вовсю размышлял о «смысле жизни», и порою отрицал его полностью. Входил в мой «репертуар» и жанр частушек на те же «упаднические» темы:

Это про ГЗ МГУ, уж не помню кто сравнил его шпиль с «морковкой».

«Зачем ты подражаешь мрачным декадентам? Бессмысленна не жизнь, бессмысленны эти дураки. Ведь были в том же начале века и хорошие поэты, настоящие, всенародные! – „монарх“ Дима Романов хотел перенастроить меня на весёлый лад, – Такие как Сергей Есенин, Владимир Маяковский…» Мы с Денисом Першиным удивлённо переглянулись, и Дима Романов понял, что его «позитивный» пример для нас – скептиков неудачнен.

Сам Дима читал «Приключения Шерлока Холмса» на английском языке (чего мы с Денисом Першиным тогда не умели, «оптимистично» со средним успехом изучая – повторюсь – язык немецкий).

19 декабря я сидел на лекции по линейной алгебре доцента Панфёрова. Это был мой любимый день в году, и я сочинил 2 стишка:

***

***

Второй стишок я отправил в форме записки лектору; пока она к нему шла, меня и след простыл.

Позже я иногда сочинял что-нибудь про Брежнева, например, такое:

30 декабря был спокойный вечер… я придумал несколько триолетов, вот лучший из них, которым я гордился:

***

Я не особо надеялся проскочить зачёты и экзамены, но всё же некоторые преподаватели были ко мне снисходительны, и ещё мне очень помог Ваня Тюнин, парторг всего курса – он нашёл для меня распечатки нужного варианта контрольной работы по программированию.

Оглядываясь назад: если на мгновенье поменяться ролями, я бы строго поставил большинству моих тогдашних преподавателей двойки (они, например, привили мне стойкое отвращение к «линейной алгебре» и дикий страх перед «программированием», весь полугодовой курс которого укладывался, как к счастью выяснилось за несколько часов до экзамена, в тоненькую брошюрку «Язык Паскаль для чайников»), несколько трудовых троек (я – их студент – тоже ведь был «троечник») и особенную яркую пятёрку академику Ильину (за его лекции, но не за его учебники).

Зимние каникулы я провёл, играя во дворе в хоккей, потом увлёкся спортом ещё глупее…

Сочтя всё же писание стихов вредным занятием, я оставил его до февраля следующей зимы. Последнее стихотворение определило будущее название цикла «Крепость из пластилина».

***

Находились люди, которые меня за эти строчки благодарили, отдавали мне «лесть».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.