Отблески солнца на остром клинке

– Не обобщайте, Хазир! – ответил ему третий наместник. – Мой сын – сбывшийся Йамаран, величайшая гордость нашей семьи, и если бы мне предоставили выбор, я бы свою голову отдал, чтобы исполнить все предписанные ритуалы!

– А я бы отдал голову за жизнь своих детей! – взвился Хазир.

– Я тоже! А у вас просто сыновей – от одной только жены – восемь штук, а сколько ещё приблуженных? Не счесть! – поддержал Хазира первый наместник.

– Попридержите язык, кир наместник, не на базарной площади находитесь!

– Да что вы понимаете своим умом…

– А вашего-то ума понять хватит?..

В Круглом зале воцарился гвалт, словно переругивались не таинники Пареона, а повздорившие чайки, и лишь церос, сидя во главе стола, с угрюмой тоской взирал на самых высокопоставленных людей Гриалии, брызжущих слюной и яростно тычущих в стороны своих оппонентов пальцами.

– Достопочтенные киры, – возвысил голос Астервейг, – о чём здесь спорить, неужели вы не видите всю абсурдность таких изменений?!

– Не забывайте, кир наставник, – заговорил четвёртый наместник, – сейчас вы отзываетесь о решении вашего цероса. Будьте осторожны в выборе слов.

– Хорошо, кир наместник. Тогда хотел бы я услышать те слова, которые подобрали вы.

Третий наместник вежливо улыбнулся.

– Я считаю, что это решение цероса мало подлежит обсуждению, все мы не в той власти, чтобы вмешиваться в столь тонкие и высокие сферы. Но Найрим-иссан может рассчитывать на мою поддержку, если она ему потребуется, и моя верность – с ним до конца. На мой взгляд, он исключительно прав в том, что времена изменчивы, люди – тоже, и мы не должны отвергать возможные улучшения. Если не церосу менять этот мир, то кому же? И не забывайте, что Найрим-иссан – церос по крови и по праву рождения, а значит, ставленник самого Первовечного. – Наместник немного помолчал. – В конце концов, если что-то пойдёт скверно, отвергнутый ритуал всегда можно вернуть.

Астервейг поиграл желваками, перевёл взгляд на до сих пор молчавшего наставника бревитов, крупного мужчину лет шестидесяти:

– А вы что скажете, кир наставник?

Тот вмиг побледнел, затем покраснел до свекольного оттенка и вновь побледнел, перебегая взглядом с Астервейга на цероса и обратно.

– Если я правильно понял цероса, – осторожно начал он, – данный вопрос не нуждается м-м-м… м-м-м… в нашем рассмотрении. Найрим-иссан просто довёл до нашего сведения некоторые… м-м-м… м-м-м… нововведения.

– В той сфере, в которую церос вряд ли имеет власть вмешиваться, – прошипел веледит. – Не думаю, что отец наирей одобрит подобные… нововведения.

– Церос в своих землях имеет власть вмешиваться в любую сферу, брат веледит! – грозно возразил Найрим. – Мало того, церос не нуждается в одобрении и волен наделять властью любого на своё усмотрение. И если отец наирей пойдёт против моей воли, в брастеоне будет другой владыка, доказавший своё послушание воле Первовечного – и моей, воле наместника Первовечного в Бытии.

Уже готовый отстаивать свою позицию скетх медленно закрыл рот, так же медленно моргнул, и по изменившемуся выражению его лица Астервейг понял, что утратил в нём союзника.

– Как же так, брат веледит, – начал он, – неужели вы позабыли о своих священных клятвах чтить заветы и волю Первовечного?

– Я чту его заветы, – тихо, но очень напористо произнёс скетх. – И следую его воле. Чрез кого ему являть её в Бытии, если не чрез цероса по крови и праву рождения? И если вы тоже чтите Первовечного более жизни своей (как и положено благонравному мужу!), то повинуетесь…

– Мне нет дела до вашего Первовечного, – перебил скетха окончательно вскипевший Астервейг. – Я его в глаза не видел!

– Вера есть не то, что требует доказа…

– Да замолчите уже, брат веледит! И палец свой опустите, на фреску поучающего Маурума вы всё равно не похо́дите! Вы предлагаете, – Астервейг перевёл бешеный взгляд на цероса, – разрушить один из религиозных устоев, а религия – это фундамент и мерило для простого народа! Вы заставите людей усомниться в верности того, во что они свято верили не одну сотню лет. И они усомнятся, а засомневавшись в одном, подвергнут сомнению и всё остальное, утратят единый для всех канон, каждый измыслит себе свой, и начнётся грызня за то, у кого этот канон вернее! Всё закончится бунтом, Найрим-иссан, потому что и основание власти цероса в конце концов станет для них сомнительным!

– Вы сгущаете краски, кир наставник, – мягко обратился к нему нагур. – Религия останется прежней, Первовечный – тем более. Даже служение амарганов не изменит своего пути и назначения. Преобразится лишь конкретный ритуал, но это, я полагаю, лишь порадует простой люд. Родителей амарганов – так точно.

– Народ твердолоб и закоснел в своих убеждениях, невозможно изменить одно, не поломав всё остальное!

– Твердолобы сейчас вы, кир наставник. – Нагур сверкнул извиняющейся белозубой улыбкой, словно ему пришлось подметить очевидное для всех, но не для Астервейга.

– Достаточно! – Церос положил ладони на стол, словно хотел опереться о него, поднимаясь со своего стула. – Я изначально сказал, что советоваться с вами в этом деле не намерен. Решение принято. Прежде о нём нужно известить владыку Варнармура, а после его зачитают на главных городских площадях. Нет причин для препирательств, достопочтенные киры.

***

– Ты уж прости, птичка, – по-доброму усмехнулся наёмник, прижимая напитавшуюся кровью тряпицу к разбитому носу и губе, – Что-то понесло меня спьяну. Обычно ж я не такой… Хотя теперь и не поверишь.

Тшера безразлично смотрела на него, подперев щёку ссаженным кулаком. Поздний вечер перетекал в ночь, столы пустели, в зале становилось всё тише, и уставший трактирщик уже начал бросать нетерпеливые взгляды на подравшуюся парочку, теперь вполне себе мирно сидевшую в самом тёмном углу за стойкой и уходить не собиравшуюся.

– Да не зыркай ты! – беззлобно цыкнул на него наёмник. – У меня за комнату наверху заплачено, могу тут хоть полночи сидеть, хоть всю ночь. Имею право.

Трактирщик красноречиво вздохнул и вернулся к протиранию кружек запсивленным полотенцем.

– Спасибо тебе, что пёрышки свои не достала, а то бы огрёб я не разбитую морду, а на семь смертей вперёд.

Тшера не ответила, как будто и не слышала вовсе, сидела на высоком табурете не шевелясь, облокотившись одной рукой о стойку, и смотрела на наёмника сквозь полуопущенные ресницы. С виду грозен – широкоплеч, коренаст, бородат, виски бриты на манер скетхов, но вместо татуировок – шрамы, а вместо косицы – богатый тёмно-русый хвост. В одном ухе серьга колечком, от другого когда-то давно и неровно то ли оторван, то ли откушен край, брови смурные, нос кривой – перебит минимум дважды, а сейчас, после удара Тшеры, ещё и припух. Но если вглядеться – лицо доброе, простое, а взгляд светлый, солнечный какой-то.

– А почему ж не достала-то? – спросил он, искоса поглядывая на Тшеру. – Перья-то? Я ж заслужил.

«Не по чину тебе мои перья».

Тшера молчала, но наёмник выжидательно на неё поглядывал и холода вассальского взгляда не пугался.

– Ты ж ничего не сделал, зачем Йамараны пачкать, – пожала она одним плечом.

– Ну, если б от тебя не огрёб, то… – усмехнулся наёмник и виновато развёл руками.

– Да не похож ты на насильника. Всё хмель, брага тут паршивая, вот и ударила тебе в голову, мозги набекрень свернула. А я её выбила. И Йамараны здесь ни к чему.

– Да уж, – хрюкнул разбитым носом наёмник, – ещё как выбила! Хорошо дерёшься. Эх, девка меня голой рукой уделала, вот срам себе устроил на четвёртом десятке, вояка!

– Хорошо драться с тем, кто сопротивляться не в состоянии, – покривилась Тшера. – Возьми. – Она протянула ему свежий платок вместо уже промокшего от крови.

– Неужто и зла не держишь?

«На тебя, дурака?»

– Держала б – здесь бы не сидела.

«Да и ты бы не сидел».

Наёмник помолчал, о чём-то размышляя.

– Меня Вирита́ем звать. А тебя как?

– Можешь называть Эр.

– Мужское ж имя-то, – удивился Виритай.

– Зато сказать будет нестыдно, если спросят, кто тебе морду разбил, – уголком губ улыбнулась Тшера.

Виритай негромко рассмеялся, одобрительно покачал головой: и то верно.

– Выпить хочешь? – спросил он.

– Я не пью.

– Совсем?

– Да.

Виритай состроил удивлённую мину.

– Нельзя вам, что ли?

– Можно. Просто я знаю, что такое мозги, свёрнутые набекрень паршивой брагой.

Виритай понимающе усмехнулся.

– И хорошо, когда к этим мозгам в придачу всего лишь руки, хватающие девок за мягкости, а не два пера-Йамарана, – закончила она.

– Зарубила, что ль, кого? – полушёпотом охнул Виритай.

– Голову без вины отсекла. – Губы Тшеры чуть задрожали, и чтобы скрыть это, она усмехнулась. – Попался под горячую руку. Под пьяную горячую руку. За такое при нынешнем церосе Вассалов вешают.

– А ты… как же?

– Ушла как?

Виритай кивнул.

– Нагур выручил. «Ну, потерял парень голову из-за девки, ну, случается». – Она горько ухмыльнулась, перевела взгляд с сочувственного лица Виритая в сторону. – Я в тот день прошла итоговые испытания и напилась. Крепко напилась, впервые в жизни.

– Праздновала? – понимающе уточнил Виритай.

– Если бы. Знаешь, как перед главной вассальской клятвой учеников испытывают? Выпускают на каждого стаю взъярённых гиелаков. У них – клыки, когти, слюни эти липучие, а ещё быстрота и прыгучесть. У тебя – ты сам и два Йамарана. Если не справляешься, бой останавливают. Начисленные баллы решают, принесёшь ты вассальскую присягу или нет. – Тшера вздохнула. – Мой… Кхм. Наставник Астервейг отравил меня перед самым боем – я дралась слепой.

Она бросила взгляд на Виритая, но по его лицу стало невозможно что-то прочесть – оно окаменело.

– Он поспорил с нагуром, что я справлюсь даже так, ослепшей. А я не справлялась. Меня почти разорвали. Я, хоть и обучена в Чёрном Братстве, но всего лишь из жил, костей и крови, и слепая против дюжины гиелаков – как бескрылая ворона против десятка котов. Но бой так и не остановили – Астервейг не хотел проспорить.

– Как же… Как же ты спаслась?

– Даже победила. Не знаю, как. Йамараны выручили. – Тшера криво усмехнулась. – А после Астервейг как ни в чём не бывало ждал меня ночью в своей койке. Я была его метрессой. – Она скривилась, будто на язык попала невыносимая кислятина. – Не дождался. Я пошла в трактир. И напилась…

Живыми на окаменевшем лице Виритая сейчас выглядели только глаза, налившиеся ледяной яростью.

– Заставлял? – хрипло переспросил наёмник.

– О нет, такие, как Астервейг, не заставляют. Такие, как Астервейг, берут не силой, а коварными уловками и авторитетом. Силе-то отпор дать проще.

Виритай скомкал окровавленный платок и сжал его так, что костяшки побелели, долго молчал, глядя то ли на Тшеру, то ли сквозь неё, она на него не смотрела.

«Вот только жалеть меня не смей».

Потом вздохнул – очень глубоко, словно утишая, выветривая вскипевшую в нём ярость, и бросил скомканный платок на стойку, достал из поясной сумки вышитый чехол, разложил перед собой курительную трубку с длинным мундштуком и прилагающиеся к ней причиндалы. Набив её листом тэмеки, раскурил и протянул Тшере.

– Это мозги не свернёт, как брага, наоборот – прочистит. Я при тебе набивал и сам раскуривал, не отравлю.

…В трактире царил тёплый полумрак, к закоптелому потолку поднимались сизые клубы трубочного дыма, а затянутый несколько месяцев назад где-то под солнечным сплетением тугой узел из жил и нервов, злости и тоски расплетался самыми простыми словами, и добрым участием, и одной трубкой на двоих.

«Курить одну трубку на двоих – всё равно что целоваться».

Они говорили ни о чём и обо всём на свете, смеялись и делились печалью, подшучивали и понимали друг друга, словно росли вместе, хотя виделись впервые и Виритай был лет на десять старше Тшеры.

«И на пятьдесят – добрее».

У Виритая семь лет назад от красной хвори умерла молодая жена с младенцем, он едва не спился, а потом продал дом, уехал подальше от воспоминаний и с тех пор наёмничает – сопровождает торговые обозы. Ни друзей, ни своего угла – только меч, трубка да бусина в бороде – подарок жены.

И у Тшеры родни не осталось. Несмотря на то, что в учение будущих Вассалов брали в возрасте десяти лет и Чёрное Братство заменяло им семью, безродную девчонку-выскочку Вассалы в свои ряды так до конца и не приняли, а лишь терпели; кто-то даже остерегался и уважал за очевидные успехи, но не более. Она утешала себя мыслью, что это правильно: Вассалам привязанности запрещены. А потом её, шестнадцатилетнюю, заметил Астервейг…

– Ты прости меня, птичка, – вновь повинился Виритай, – мне люто совестно за себя пьяного. Не знаю, что нашло…

Тшера чуть склонилась к нему со своего табурета и погладила по щеке. Борода его, перехваченная на самом кончике резной деревянной бусиной, на вид казалась ей жёсткой, но была шелковисто-мягкой и очень густой. Тшера прикрыла глаза и запустила в неё кончики пальцев, почувствовала, как большая тёплая ладонь осторожно, почти невесомо накрыла её руку, как сухие горячие губы коснулись внутренней стороны её ладони, как прерывистый выдох обжёг её запястье, и стайки мурашек побежали по её плечам и хребту, а по венам густым восточным благовонием разлилась истома. Она притянула Виритая – прямо за бороду – ближе. От него пахло лесным костром, и грубой седельной кожей, и горьковатым дымом тэмеки, и сильным, разгорячённым телом; провела кончиком языка по внутренней стороне его разбитой губы, сладко-солёной от крови.

– Ты говорил, за комнату наверху заплачено?

***

Внутренний двор цитадели Хисарета, его Высокие сады были особенно хороши в свете луны, такой ясной звёздной ночью, как сегодняшняя. Иссиня-чёрные аризисы распускались с заходом солнца и благоухали на весь сад, в купель с верхушки рукотворного грота по художественно разрушенной лесенке лилась прозрачная, как лунный свет, вода, вход в грот скрывали ползущие стебли эфойи с шелестящими на ветру листьями-кинжальчиками, а внутри стояла резная скамья – прекрасный уголок, в котором можно поразмышлять в час бессонницы.

– …Или помиловаться с одной из хисаретских красавиц, но ты, кир нагур, вижу, один. – Астервейг вальяжно внёс свою полную достоинства стать в низкий грот, хоть на пороге ему пришлось склониться.

– Для этих целей есть специальные заведения. Я не имею привычки тискать ни прислужниц цероса, ни тех, с кем мне приходится работать, – с улыбкой холодной, как лунный отблеск на клинке, ответил ему Вегдаш.

– Очень благоразумно, – мягко согласился Астервейг, пропустив колючий намёк мимо ушей. – Жаль, на дела более серьёзные, чем плотские утехи, твоего благоразумия не хватает.

Вегдаш скептично шевельнул крылатой тёмно-русой бровью, догадываясь, к чему ведёт Астервейг.

– Видимо, не только у меня, но и у большинства таинников Пареона. Не странно ли полагать, что твоё мнение правое, раз оно в явном меньшинстве?

Астервейг снисходительно усмехнулся в седеющую бородку.

– Так ли и у большинства? – Заложив руки за спину, он смерил шагами грот. – Лишь трое наместников, которых так легко заменить… Да ты, нагур Вегдаш, но тебя бы заменять не хотелось, поэтому я сейчас и говорю с тобой.

Вегдаш вскинул на Астервейга настороженный взгляд.

– Брат веледит, – продолжал тот, – подвергся серьёзному искушению тщеславием и властью – и едва не поддался козням Неименуемого, творимым чрез цероса. Но всё же устоял и обетов своих впредь не нарушит. Сегодня он отбыл в брастеон с вестью для отца наирея о решении цероса, и приподнесёт её как чистейшую ересь и повод усомниться в здравомыслии Найрима-иссан.

Астервейг развернулся на каблуках у стены и пошёл в другую сторону.

– Наставник бревитов тоже осознал катастрофические последствия такого решения для всей Гриалии и понимает, что он и его бревиты должны защищать не прихоти цероса, а в первую очередь страну, как я и мои Вассалы (с которыми он, конечно же, ссориться не захочет). – Астервейг остановился перед Вегдашем, соединив кончики пальцев у подтянутого живота. – Дело за тобой, кир нагур.

– Я своего решения не изменю, – спокойно ответил Вегдаш. – Не трать понапрасну ни своего времени, ни красноречия.

Астервейг вновь убрал руки за спину, перекатился с пятки на носок, о чём-то поразмыслил и всё с тем же неспешным достоинством направился к выходу, но в последний момент передумал.

– Что у тебя на уме, Вегдаш? – прямо спросил он.

– Верная служба моему церосу, – с тенью ухмылки ответил нагур.

– Хм… Ты из тех, у кого всегда есть собственный интерес. В чём он в этот раз?

– В верной службе моему церосу.

Астервейг улыбнулся – жёстко и холодно.

– Тогда бы ты уже спешил сдать меня Найриму. Но ты не сдашь. Какая у тебя цель?

– Кир наставник, – Вегдаш поднялся и отвесил в сторону Астервейга формальный полупоклон, – не лучше ли вам побеседовать с попугаем в Птичьем саду цитадели? Он знает нужную фразу не хуже меня и готов повторять её бесконечно. Меня же прошу простить – дневные заботы берут своё, веки отяжелели настолько, что сквозь оставшиеся щёлочки я вас едва могу разглядеть. Пойду спать. Доброй ночи, – и он вышел из грота.

Астервейг проводил нагура ледяным взглядом.

– Что же ты задумал, сучий хвост? – вполголоса протянул он. – Меня ты не сдашь, в этом я уверен. Но убрать – попробуешь. И уцелеет тот из нас, кто успеет первым, и не только раньше другого, но и вовремя. Все мы из жил, костей и крови, Вегдаш, все мы смертны…

***

Утром Тшера, заласканная, зацелованная, залюбленная истосковавшейся нежной страстью, проспала.

«На построение ещё успею. Но влетит за отсутствие на утренних упражнениях. А и Неименуемый с ними!»

Она потянулась на перине, удивительно мягкой для гостевых комнат дешёвого трактира, загородилась ладонью от утреннего солнца, бьющего сквозь пыльное окно прямо ей в глаза, с лёгким сожалением отметила, что Виритай уже ушёл – вчера он упоминал, что обоз, который он сопровождал охранником, отправляется с рассветом.

«Жаль, ты неместный».

На его стороне смятой постели лежал вышитый чехол с курительной трубкой. Не потерял, не забыл, а оставил в подарок – в этом Тшера была уверена.

«Самое ценное, дороже только меч… и бусина покойной жены в бороде».

Тшера села, скрестив ноги, раскрыла чехол, задумчиво погладила тонкий длинный мундштук пальцем.

«Курить одну трубку на двоих – всё равно что целоваться…»