The Last station
- -
- 100%
- +
Доктор уже ждал его. Парень заметил в руках врача медицинскую карту, куда после каждой беседы специалисты, с которыми он общался тет-а-тет, заносили свои наблюдения. Доктор Крашник был тяжелее своей необходимости, но не толстяком, седина струилась по его вискам, спускаясь к шее. Он напоминал зачерствевшего в боях с пациентами дядьку, который теперь только и рад посидеть покропотливее над делами пациентов, что поспокойнее.
Доктор поправил оправу очков.
– Доброе утро, Павел, – произнёс он и с уверенностью протянул руку для рукопожатия. Павел тут же ответил:
– Доброе.
– Присаживайся.
Паша со всей грацией плюхнулся на жесткий диванчик, решив, что ему стоит начать объясняться первым.
– Как твоё самочувствие? – опередил его врач.
– Сегодня уже лучше. Спал как убитый. Вчера я немного расстроился на групповом сеансе.
– Подробнее, пожалуйста, – попросил он, – и ты же знаешь, для меня куда важнее не как всё произошло, а почему это произошло.
Паша удивленно посмотрел на мужчину, что был старше него на целую жизнь. От его искреннего небезразличия захотелось говорить:
– Не знаю даже, весь день наперекосяк шёл. Меня только выпустили из волшебной комнаты, а я всякого успел себе там понадумать. Ну, что это моя вина. Что это я неправ, – на секунду парень прервался, ибо это были не те слова, что он готовил первоначально. Эти мысли были не придуманные, а настоящие, его собственные, и слова сами рвались наружу.
– Мне это знакомо, – пожал плечами доктор и улыбнулся: – я в такие моменты побыстрее ложусь спать, пока совсем не расклеюсь.
Чёрт.
Знаете, эту банальное чувство, когда чувствуешь себя не очень и хочется найти понимание в глазах других, а не только плохо скрытое осуждение и желание дать совет. Хочется найти хоть мизерный отклик даже в незнакомце и тут же выложить душу. Паша чувствовал сейчас эту свою уязвимость и осознавал, как он скучает по обычному общению и той отдаче, что можно получить из разговора.
Как же ему не хватало друга.
– Правы мы или нет, покажет только время, – Доктор Крашник решил заполнить образовавшуюся пустоту собой. – Под чувством вины заложены по большей части наши прошлые сожаления. Мы помним наши ошибки. И мы не хотим повторения, потому чувствуем вину даже тогда, когда ничего плохого не произошло. Что-то ещё было в изоляторе, что тебя потревожило?
– Я… – в носу защипало, но Паша прочистил горло и продолжил: – Я хочу верить в то, что я следую правильной дорогой по жизни. Но те дни взаперти сделали из меня селедку, и я мариновался в собственных воспоминаниях и сомнениях. Проблема в том, что иногда я как будто просыпаюсь, смотрю вокруг трезвыми глазами… Я словно удивляюсь своему безумству. Ну… Вы понимаете, о чём я. И когда я что-то опять замечаю, тогда надежда рушится… мне становится физически нестерпимо находиться в собственном теле.
– И что ты делаешь в такие моменты?
– Обычно шёл курить. Сейчас ничего. Лежу и думаю об этом, пока не усну. А во сне эти вопросы наслаиваются и превращают моё сознание в личный бал Сатаны. Это заставляет задуматься, не обычный ли я псих с завышенным эго?
– Но вчера ты не выдержал, – деликатно направил доктор их беседу в нужное русло, пока Паша не развил тему со снами.
– Кажется, я порвал тест, потому что он мне показался абсурдным, и выругался на доктора Ингу… – Паша изобразил стыд, как это делают шаловливые дети, скривив подбородок и выпучив нижнюю губу. Психопаты, лишенные совести, так же кривляются, когда им зачитывают список их прегрешений – Паша видел в документальных фильмах. – Блин. Звучит не круто, я знаю. Но в тот момент это было словно наитие.
Доктор понимающе кивнул. Кажется, картина из слов парня привела его к какому-то умозаключению.
– Как ты думаешь, какое у тебя IQ? – задумчиво спросил он, снисходительно осматривая Павла. Последний занервничал.
– Я не уверен. В принципе, я слушал, что рассказывали в школе. Какую-то информацию я помню.
– Тот тест, который вы проходили на групповой терапии, не имеет ни малейшего отношения к твоим умственным способностям. Его цель была немного другая. Тест на психику – слышал про такие? По сути, это обычные тесты, которые дети могут проходить на уроках. Ни у кого не возникает с ними проблем, когда тесты проходят в «здоровом» мире. Но если дать «нормальный» тест психически нездоровому человеку, это вызовет у него резонанс. При медосмотрах ограничиваются простыми вопросами: «как вы относитесь с апельсину?» или «чем отличается соль от сахара?» и т.д.
Паша внимательно слушал, только сейчас осознав, как неосознанно сам провалил тест «на нормальность».
– Но тем не менее, мы сейчас не для этого здесь, – вкрадчиво продолжил специалист, – я спрашиваю о твоих аналитических способностях, умственном возрасте, логическом и пространственном мышлении, умении сопоставить данные и создать цепочку сложных выводов. Вот что такое IQ.
Паша молчал, потому что прекрасно помнил такое. В институте они углубленно занимались по «Психологии». И потому отвечать не спешил.
– Хотел бы ты пройти один из таких тестов, – настаивал психиатр, – чтобы я мог дать оценку твоим действиям и помочь тебе в том тупике, который привёл тебя сюда?
Паша думал достаточно долго, по его определению, но так и не решался. Перед ним специалист. Настоящий. Не преподаватель института, который разбередит прошлые раны и по окончании курса бросит, поставив оценку в зачетку. Когда ещё будет такая возможность объяснить самому себе значение тех цифр?
Паша помнил как это было в студенчестве. Они, конечно, проходили многие тесты, но тест на IQ – страшнейший из вещей. Результат тогда его напугал. Его не взялась объяснять даже препод по «Психологии», и ему самому пришлось искать толкование в интернете. Преподавала у них женщина, которая раньше работала в комиссии военкомата – давала заключение об отсутствии у призывников наклонностей, которые помешают им отдавать долг Родине (когда эти невинные подростки успели задолжать, не уточнялось). В общем, предмет её деятельности был серьёзным, а допущенная ошибка стоила жизни. Эту женщину побаивались. Нет, она не выглядела угрожающе, не сидела за столом с указкой, отбивая им ритмы армейских песен. Она была в меру улыбчивой и понимающей. Так все думали, пока к концу курса она не задала каждому написать зачётную работу. И темы она распределила индивидуально. Так Павлу попалось следующее: «Хроническое одиночество и способы борьбы с ним». До этого момента Паша и не задумывался, что его обособленное поведение в обществе является такой уж большой проблемой. Другим повезло меньше. Девушке, которую негласно считали нимфоманкой и чутка завидовали, выпало: «Сексуальные девиации: способы проекции детских травм на будущих партнёров». Было такое чувство, что преподаватель мастерски подстебнула её сексуальную распущенность, но нет – через несколько дней однокурсница призналась, что писала эту работу в слезах.
Парню, потерявшему родителей, тоже досталось. Как и другому, грызущему ручки. Она виртуозно наградила каждого диагнозом, пока они наивно полагали, что ничего не видно. Как рентгеном просветила. Так всей группе стало известно, что среди них сидел гомосексуал, который яростно ненавидел свою природу. Его работа называлась: «Нетрадиционная сексуальная ориентация: история, способы лечения, психотерапия, шоковая терапия».
С той поры Павел побаивался психиатров и имел на это причины. Ну а теперь-то куда ему бежать? Он уже в смирительной рубашке. Так, может, дать шанс доктору Крашнику?
***
– Ну что там, док? – Паша высматривал через отражение в очках цифры на планшете врача. Они проходили тест Айзенка, расширенную версию, где в конце дополнительно показывается соотношение главенствующих областей мозга и результат более подробен.
– Ты проявил себя кинетиком, эмпатом с сильно развитым образным мышлением, это было и так понятно, – начал зачитывать мужчина, авторитетно пролистывая на ходу все ответы, чтобы перейти к заключению. Вопросов было полсотни, и они сидели уже полтора часа. – У тебя есть потенциал, который ты скрываешь от нас. Удивительно.
– Хоть цифру назови, док, – почему-то зачастил с таким фамильярным обращением Павел. Энергетика была у психиатра такая, что казалось, будто они собрались в микромире и никаких других пациентов вокруг нет. Мнимая исключительность.
– Результат 168 говорит тебе о чём-нибудь?
Да.
– Нет. Это хорошо? Для человека моего возраста это нормально? – вопрошал Павел. Доктор всё меньше уделял внимания ему и всё больше – тесту.
– Это нормально. Об относительности оценки этого теста всё еще спорят, но я считаю, что какой бы ни был результат, он нормален для определенного человека. Не в моей привычке сравнивать людей и вешать ярлыки «здоровых» и «больных».
– Погодите, – не понял парень, – но это же как раз ваша работа – вешать ярлыки.
– Я хочу сказать тебе, мой мальчик… – от обращения стало теплее, – что все мы больны. Идеально здоровые и уравновешенные люди встречаются только в сказках. Да и то порой так и хочется наградить диагнозом какую-нибудь Белоснежку или Лунтика.
– Но…
– Человек – это сосуд, наполненный травмами прошлого, грёзами о будущем и плавающим настоящим. Прошлое наиболее сильно влияет на формирование как ребёнка, так и взрослого. Если не закрыть этот сосуд, туда рано или поздно нальют кучу дерьма.
– Я – сосуд? – удивился Паша. Экзистенциальность врача поражала.
– Сосуд, который закрыт настолько, что даже тесты не могут приоткрыть понятие о его содержимом.
– В смысле?
– В прямом. Показатели IQ высокие, это факт. Но картина мира искажена, и потому мне непонятно, как законы, действующие в твоём сознании, могут действовать и в реальном мире.
Кажется, Павел должен обидеться. Однако вопреки тому, что его только что назвали психом, он зацепился за другую часть предложения. Значит, если его психически нездоровые «законы» действуют наяву, то либо весь этот мир нездоров, либо парень откопал истину там, где её скрывали. И, что самое главное, он не сумасшедший!
– Ого, – выдохнул Паша. Осознание припекало где-то глубоко в душе.
– Это тебя шокирует? – спросил подозрительно терпеливо психиатр и отложил планшет.
– Мне нужно подумать, – уклонился Паша. Пальцы теребили нитку на диванчике. Он не помнил, в какой момент он положил руку и почувствовал короткий хвостик под пальцами. Это странно. Настолько был занят тестом?
– Подумай. – Доктор отклонился на стуле, покопался в ящике стола и достал неизвестную литературу. Затем протянул парню. – А это можешь полистать, может, что-то понравится.
Книги в здешней библиотеке были только в качестве техники релаксации. И, очевидно, не тяжелые сюжеты, доводящие до истерики среди ночи, а что попроще. Сказки Чуковского или Пушкина. Ничего хватающего за душу. Паша взглянул на обложку и тут же спрятал под рубашку, словно такой подарок могли забрать.
– Спасибо.
Врач доверительно кивнул. Может Павлу и показалось, но взгляд доктора и это недоверие к нему, как к пациенту, больше отдавали заинтересованностью в новой загадке, чем желанием разоблачить. Или не показалось. Он «эмпат», видите ли, значит склонен понимать тайные мотивы людей.
– Док, – напоследок сказал Паша, потому что интуитивно беседа подошла к концу. – А какой диагноз вы мне поставили?
– Зачем тебе это? – уточнил психиатр.
– Ну… кто-то следит за чистотой своей кредитной истории, вовремя отдает долги и поддерживает имидж примерного кредитоплательщика. А я слежу за историей своей болезни… – пояснил Павел, куда более приободрённый, чем за все предыдущие дни вместе взятые.
– Психопатии сложного генеза. Расстройство спектра в легкой форме.
– Оу…
– Я бы хотел поговорить с тобой повторно. Возможно, я неверно расставил приоритеты в вопросах твоего лечения, – закончил за них двоих доктор и для пущего утверждения встал, провожая пациента. – Теперь можешь идти.
Часть 5. Пути познания
Лечить свою болезнь не страшно. Страшно прожить всю жизнь, так и не узнав о своей болезни и думая, что это твоя изюминка. Тревожность. Мания по несколько раз проверять, закрыты ли двери, – не педантичность, а ОКР. Стремление доказать миру, что ваши плохие поступки не определяли вас, – не безответственность, а атрофированная совесть. Этих людей, по словам врача, намного больше, чем кажется. Каждый второй. Каждый первый. И разница между теми, кто заперт внутри, и теми, кто ходил снаружи, лишь в одном: куда они сбрасывают свой мусор – в мусоросборник или на голову другому человеку.
Интересно, как долго мучилась Мать-Природа, прежде чем оказалась в клинике? Она была странноватой в школе, её избегали сверстники, родители считали, что с возрастом пройдёт? А потом, конечно, ничего не прошло. Она так и осталась зависимым от природных явлений ребёнком, который не вписывается в мир, и была изгнана сюда. Так ведь обычно поступали с неугодными – обособляли, определяли вокруг них капсулу, как вокруг гнойника, и ждали, пока человек самотечно разорвётся, не запятнав окружающие ткани. Это место, с одной стороны, – сплошь карбункулы – гнойник на гнойнике; неугодные, собранные в одном месте, чтобы подчистить видимую часть города от психов. Хорошо, что нынешнее время более гуманное, чем два столетия назад, и психов не расстреливали на улицах, как бродячих собак.
Чтобы не думать об этом слишком долго, потому что его настроение стало более нестабильным после того, как доктор заменил ему таблеточки, и он стал чаще расстраиваться и уходить в себя, Павел переключил внимание на всё ту же Мать-Природу. Когда-нибудь он запомнит её имя. Стоял равномерный гам, словно на рынке сельхозпродукции. Разговоры заполнили всю комнату отдыха, большинство из которых было монологами. К его удивлению, Луиза тоже была там, сидела поодаль чуть задумчиво и вроде бы поглядывала на него, словно бы решаясь подойти. Но эту мысль он сразу отбросил подальше. Даже в растянутой по-домашнему футболке и разбросанными по плечам волосами, он не знал, чего от неё ожидать. Какое-то предчувствие подсказывало держаться подальше.
К его удаче, среди девушки, снующих медсестёр, санитарок, и прочих пациентов, что занимались своими делами, была и Мать-Природа. Она забилась в угол и смотрела на шероховатость больничной стены, как будто это был морской пейзаж Айвазовского. Взгляд её был более-менее осознанным, заинтересованно следящим. Паша достаточно всё проанализировал, прежде чем оставить недоеденную пресную кашу и пойти в сторону сестрицы по несчастью, игнорируя зеленоглазую девушку в другом конце холла. Когда он подошёл, и тень его легла на лицо Матери-Природы, она обратила на него внимание.
– Я присяду? – спросил он.
– Только тихо, – пришикнула она.
Паша неуклюже приземлился на пол рядом с ней. Достаточно близко, чтобы её слышать, и достаточно далеко, чтобы не приносить дискомфорт им обоим. Подсознательно он уже сам попытался проникнуть в её голову и понять её подход. Взгляд его прошествовал той же дорогой до ближайшей стены, на которую таращилась девушка. Внешняя отделка напоминала покрытую сталактитами пещеру – выровненную, но на месте дыр оставались бугры краски. Кажется, это называется декоративной штукатуркой.
– Что показывают? – искренне задался он вопросом. Может, он последует её примеру завтра: просто усядется и будет смотреть один и тот же канал на рельефах стены. В его заинтересованности ведь нет никакой тайной подоплёки? Он надеялся, что не напугал девушку и не показался ей грубым. С новыми знакомыми всегда существует этот страх.
– Где? – повернулась девушка, уперев свои высохшие глазницы в парня. Несколько капилляров лопнули, и с такого расстояния Паша мог их все рассмотреть.
– А на что ты смотришь тут? – кивнут он в том же направлении.
– Тебе не увидеть, – заключила она. – Здесь проходит путь паука.
Паша прикинул в уме и смутно вспомнил только одно понятие «пути паука», как и «пути пчелы», как и «пути муравья», но вряд ли Мать-Природа сейчас говорила о «путях познания» по Френсису Бекону.
Путь паука, по Бэкону, – получение знания из «чистого разума», то есть рациональным путем, взглянуть на проблему изнутри и понять её суть. Пауки «ткут паутину мыслей из своего ума». Путь муравья – метод получения знаний на практическом опыте, сборе разрозненных фактов, доказательств; полная противоположность пауку. Путь пчелы – идеальный способ познания, – брать достоинства паука и муравья и избавляться от их недостатков – то есть, сбор данных, накопление опыта и посредством этого создание чего-то нового.
Павел обладал мышлением пчелы, поэтому предположил:
– По этой стене проходят пауки?
– Да.
– И ты их ждёшь?
– Обычно, стоит мне отойти, они тут же выползают и ищут выход наружу, но они заблудились, – произнесла она и указала на окошко. – Мне никак не удаётся дождаться их.
– Не думала… – Павел принял участие в её бреде, – что они боятся тебя? Как и других людей. И просто ждут, пока никого не будет, чтобы пойти по своим делам?
– Нет. Они не боятся, – зачем-то передразнила девушка и улыбнулась шальной улыбкой, переводя внимание к стене. – Я точно знаю, что страх им неведом. Они ждут момента, чтобы напасть. Но я всего лишь хочу выпустить их на волю.
Павел еще раз перевел взгляд на закрытое решеткой и не открывающееся даже для проветривания окно, через которое видно задний дворик. Лучи солнца красиво пробирались сквозь занавески.
– Понятно.
На этом их разговор закончился. Паша ещё некоторое время посидел с ней, думая о своём, затем заскучал и вернулся к завтраку.
***
Как ни странно, событий здесь происходило меньше, чем в знаменитом романе Кизи. Рутина успокаивала и затягивала, и будь у Паши пару лишних талонов на кислородные коктейльчики, он бы принял это место за санаторий. Каждый день у них групповые занятия. Если призадуматься, то можно прийти к выводу, что на таких занятиях действует правило: «по одной травме в день». То есть, доктор Инга знает обо всём послужном списке пациентов и классифицирует группы по схожим травмам и аддикциям. Сегодня слово у «неконтролируемой агрессии». Звездный час Макса, Дениса и пары других. Павел и не вслушивался, несмотря на то, что прицельный взгляд врача не отпускал его весь час. До мурашек. И пусть слезливый рассказ Макса вызывал в нём самом отторжение, а от шутливой манеры торчка-Дениса хотелось хмыкнуть и закатить глаза, он смирно высидел весь срок. В нём достаточно человеческого такта, чтобы не перебивать других.
После терапии их кормили и изредка определяли счастливчиков, кому показан массаж или иглоукалывание. По желанию и при хорошей погоде, местные садовники-самоучки выходили к своим клумбам. Сегодня Павлу не повезло ни там, ни тут, и он отправился набивать брюхо по-армейски здоровой пищей. Невкусной, но питательной.
После еды положен отдых, и Паша уединился в собственной каюте, из которой уже выписали ночного пациента, и тревожно читал книгу, которую ему дал доктор Крашник. Следующий индивидуальный сеанс через три дня, и парень в душе надеялся, что, дочитав эту, он получит новую. Но опять же, его беспокоило, что это лишь мнимая исключительность.
Ближе к вечеру их ждал ещё один прием пищи. От него можно отказаться, чем Паша и пользовался, вырывая для себя лишний час. Такими темпами он провёл в палате весь день и почти забыл, что он вообще-то в больницу для психически больных не отдыхать пришёл.
Осознав это, Паша почувствовал вину и стыд. Да, стыд за то, что получает удовольствие.
Неприятное послевкусие сопровождало его до ночи, пока он окончательно не заснул.
Часть 6. Галлюцинации
«В её глазах раскинулась долина одиночества», – подумал меланхолично Паша, когда в один из дней к нему подсела Мать-Природа. Сама. Настроение у него было довольно разбитое. За окном ливень отбивал концерт AC/DC; пациенты, за исключением единиц, ходили унылые и погрязшие в своих переживаниях. Дождливая погода шла на пользу разве что растениям. Если Вы понимаете, о чём он.
Мать-Природа, возможно, тоже переживала какую-то свою трагедию, но Паша не спешил спрашивать, потому что был слишком занят едой и не хотел перебивать аппетит историей о членистоногих. Наконец, пустой взгляд девушки нашёл в парне отклик, и он отложил ложку, чтобы спросить:
– Что-то произошло?
Девушка не ответила. В голову пришла мысль вскрикнуть, чтобы вывести её из сопора хотя бы на пару секунд, но он этого не сделал. Потому что посмотрев вокруг, он не увидел причин сейчас нарушать и без того утопическую атмосферу.
Дождь – это, возможно, не о погоде, а о состоянии души.
***
С Матерью-Природой получилось кое-как поговорить, и как он и ожидал, проблема была в пауках. Они не желали выходить, когда непогода разрывала небо на части. Потому и Наташе (он всё-таки тайно записал её имя на своей ладони фломастером, чтобы не забыть) было нечем заняться. В свою очередь Паша хотел бы предложить им посмотреть фильм или попить пиво. Мог бы одолжить ей телефон с бесполезными играми, отнимающими только время. Мог бы предложить приготовить пиццу и выпить кофе, чтобы отвлечь довольно молодую девушку от грусти, но не мог. Именно по таким моментам он скучал, когда понимал, что здесь его руки буквально связаны.
– А чем ты здесь ещё занимаешься, кроме охоты на пауков? – спросил он тогда. Он сам слонялся от скуки и с радостью послушал бы о дюжине не менее бесполезных дел, которыми занимали себя другие пациенты. Вместо ответа девушка увлеченно заглянула ему в глаза и сказала:
– Пойдем, покажу.
И увела его в свою каюту. Под всевидящим взглядом врача и остальных.
***
Когда на следующий день во время дневного сна к нему в пустой комнате отдыха подсела Луиза, Павла это почти шокировало. Но внешне он себя не выдал.
– Чего тебе? – обломал он все добрые мотивы несостоявшейся подруги. Он всё ещё помнил, как она накинулась на него в пылу пустяшной ссоры, из-за чего их обоих посадили в одиночки.
– Да ничего. Подойти уже нельзя?
– Нет.
– Почему? – спокойно спросила Луиза.
– Потому что я опасный псих и хочу посидеть в одиночестве, – таким же будничным тоном проговорил Паша, продолжая раскрашивать детские картинки мокрыми кисточками. Удивительное изобретение – просто мочишь бумагу водой, а она сама покрывается цветными пятнами. Не очень разумное применение химическим элементам и знаниям об их свойствах, хотя что-то в этом есть.
– Не разбрасывайся здесь таким словами, – упрекнула его девушка почти на десять лет младше. Он фыркнул.
Будь у Паши право выбора, он бы уже закончил эту беседу, но у Луизы было другое мнение, и молчание парня сподвигло её саму заполнять образовавшуюся тишину:
– Даже если ты не хочешь со мной разговаривать, меня это устроит. Ты словно внимательный слушатель. Давай, как будто я была плохого мнения о тебе, ты извинился, и мы стали друзьями?
Немного возмутительно, не находите? Павел даже не поднял взгляда со своей раскраски, перебирая её возмутительные слова в голове. Хотелось уйти. А Луиза продолжала говорить.
Отношение Паши к таким людям довольно однозначное: они ему не нравились. Таким людям плевать, слушают ли их; для них важно лишь, чтобы при своём рассказе можно было выплеснуть как можно больше эмоции и ещё раз прорефлексировать это. Эгоисты. С тем же успехом они могли бы разговаривать у зеркала. Павлу это чуждо. В разговоре он ценил отдачу и эмоции собеседника. А такой словесный понос ему не знаком, да простят боги его французский. Ему не нужно трепать постоянно языком, чтобы заполнять тишину. Он давно смирился с тем, что он лучше промолчит. Он промолчит, даже если другие посчитают это странным. Такова его норма. Может, это и было опрометчиво – смириться со своими тараканами. Может, он и не прав и должен поработать над своей проблемой?
– …А как ты думаешь? – закончила Луиза своё вступление, которое Паша благополучно прослушал.
– Ты считаешь меня странным? – вместо ответа внезапно спросил он. Взгляд оторвался от черно-белых заляпанных картинок и испытующе воззрился на Луизу. Она осеклась на полуслове:
– Тебе честно сказать?..
Паша хотел бы знать. Бывало, что он мог увидеть самого себя через глаза собеседника, залезть в чужую голову и в общих чертах понять со стороны, что с ним не там. Но иногда в чужих глазах он не видел ничего.
– Ладно, – решила ответить пациентка. – Ну, я не считаю тебя странным. Макс странный. Он меня пугает иногда. Женя с её кукольным домиком странная. Зоя Кирилловна, эта бабулька, тоже, хотя она и безобидная. Даже я странная. Может, потому что ты молчишь, ты, ну, кажешься адекватным?.. Не знаю.
– Женя не странная. Ей нравится играть, потому что нравится чувствовать контроль хоть над чьими-то судьбами. Ничего общего с детскими забавами и инфантилизмом.