Зеркала не отражают пустоту

Но сегодняшний вечер он хотел провести с Никией. Она не знала, куда именно он отправляется, потому что Грэсли не хотел говорить ей об этом и попросил Мэрдона молчать тоже. Наслушавшись от него всевозможных страшилок, он опасался, что фантазия у Никии гораздо обширнее, чем у Мэрдона, и не желал подвергать ее волнениям. Хотя, весь ужин на террасе под светом искусственных звезд, она пыталась узнать от него подробности о его командировке, применив все свои чары, чтобы одурманить его сознание. Но когда ему это стало надоедать, он закрыл ее прекрасный рот поцелуем и больше они уже ни о чем не говорили. В один из самых чудесных моментов у Грэсли промелькнула мысль, что он так неистово еще никогда не обладал ею, как будто делал это в последний раз, словно прощался с ней навсегда. Но эта мысль скоро улетела, так как Никия умела очень искусно гасить в нем любые абстрактные размышления, приводя его в состояние полной отрешенности от бренного бытия. Если бы у него имелись крылья, Грэсли сказал бы, что они летали вместе. Такой телесной легкости после взлета на ту самую высоту, с которой тебе понятно всё об этой жизни без всяких слов и формул, и ты становишься слаб и нежен до предела, он еще не испытывал. Это Грэсли и называл легкостью.

Потом он стоял у окна и смотрел на звезды, а звезды смотрели на него, так ему казалось. Никия в это время плескалась под душем и пела какую-то детскую песенку. Он не знал, почему она это делала всякий раз, и песенка была одна и та же. Как-то он даже спросил ее об этом, и она засмеялась, так и не ответив на его вопрос, но ее смех в тот момент был настолько звонким и открытым, что он подумал: «Так могут смеяться только дети». И на самом деле в Никии как будто сохранился ее внутренний ребенок, который встречается у всех, но он прячется, а вот Никия не могла спрятать его от Грэсли. И теперь он тоже чувствовал себя счастливым. Может быть, предстоящий момент разлуки острее сделал его чувства, но таким открытым он себя не помнил.

– Ты будешь скучать по мне? – зачем-то спросил он Никию.

– Я буду считать дни, часы, минуты, сидя в кресле, и не сдвинусь с места, пока ты не откроешь дверь и не предстанешь предо мною.

– Не надо таких жертв. Мне достаточно просто знать, что ты меня ждешь.

Он подошел к ней и, взлохматив ладонью ее пушистые, мягкие волосы, прижал ее растрепанную голову к своей груди, и поцеловал ее в макушку, как делала его мама, когда он был совсем маленьким.

Грэсли сравнительно быстро добрался до границы, которая теперь существовала между некогда единым государством. Многие считали ее условной, так как не могли еще до конца поверить, что подобное разделение может как-то затронуть их устоявшееся представление о едином народе. Кто и когда внушил им такую мысль, Грэсли не знал, но сам он всегда чувствовал эти различия, и они были связаны не столько с языком, сколько с менталитетом. Но когда он пытался донести до оппонентов, насколько опасна сложившаяся ситуация на западных окраинах, на него смотрели кто с удивлением, кто с иронией и только за редким исключением были те, кто искренне хотел знать, что там происходит. Однако даже сам Грэсли не представлял себе, что на самом деле это носит уже необратимый, по многим параметрам, характер.

Неожиданности начались сразу при пересечении границы. Его поразило большое количество военных, форма которых имела свои особенности, по крайней мере, он никогда не видел таких шевронов, нашивок со странными знаками, имевшими, по всей видимости, свою символику, значение которой ему было неведомо. Они стояли так, словно вросли в землю: неподвижно и с какой-то напряженной решительностью, он бы сказал, пугающей, как будто окаменевшие статуи. Двое из них, наверное, старшие по званию, находились рядом с воротами, по краям которых была натянута металлическая проволока, уходящая куда-то далеко, и где она заканчивалась – неизвестно. Всё это навивало нехорошие мысли, так как было непонятно, что это: лагерь для отбывающих свой срок заключенных или территория опасная для жизни по причине радиации или химического заражения. Один из охранников потребовал у него документы (это было сказано именно таким тоном), но тот, кто стоял рядом с ним, как будто не понимал или делал вид, что не понимает языка, когда Грэсли обратился к нему.

– Вы не можете пересечь нашу границу, потому что не владеете государственным языком, – отрапортовал он, даже не глядя на него, а куда-то в сторону, словно там находился тот, кто подавал ему знаки или каким-то другим образом руководил им, хотя, правильнее было бы сказать – управлял.

– Каким языком? – переспросил Грэсли, не веря своим ушам. Какого государства?

– Вы представляете угрозу для населения этой территории.

– Так уточните все-таки: территории или государства. И в чем заключается угроза? Я – ученый, химик, и меня интересует всего лишь химический состав почвы, в целях научных исследований.

– Это представляет государственную тайну.

Голос, произносивший все эти слова, был абсолютно без эмоций, как будто это речь робота, записанная на магнитофон, и при нажатии кнопки вылетают определенные фразы, а стоявший перед ним тип просто открывает рот. Жуткое ощущение, – отметил он про себя. С таким же успехом можно разговаривать со стеной. Вдоль всей ограды стояли вооруженные солдаты, глядя на которых можно было подумать, что все они близнецы. Может, конечно, ему это показалось, но такого обмана зрения за ним не наблюдалось раньше. Что давало повод так думать? Естественно, не одинаковая форма, его поразили именно лица, казавшиеся одинаковыми, или выражение их сбивало его с толку, потому как оно точно было одинаковым, то есть, ничего не выражавшим вообще. Такое трудно представить, но так и было. У него промелькнула мысль, что они ненастоящие, вроде манекенов, и нужны только для создания массовости. Те, что были перед ним – это актеры, а там дальше – массовка. Воображение его разыгралось, и он стал думать, что снимается какое-то кино: сейчас режиссер махнет рукой, и всё закончится. Откроются ворота, и его пропустят на территорию. Но ничего подобного не произошло. Это была реальность, в которую ему не хотелось верить до последнего, а именно – до того момента, когда металлический голос произнес: «Следующий». Он отошел в сторону, но не очень далеко, чтобы иметь возможность слышать, как будут разговаривать с другими прибывшими, которые тоже попытаются перейти этот рубеж. Как он и предполагал, всё произошло по схеме: те же вопросы и те же ответы с той стороны, хотя, набор слов прибывших был разным, но это не имело никакого значения. Удивило его то, что один из этой очереди все-таки прошел. И причина заключалась в том, что он говорил на каком-то странном языке, которого Грэсли не знал, но некоторые слова были понятны ему, потому как походили на знакомую речь, но казалось, что они каким-то образом переделаны, перекручены. Его не покидало ощущения абсурда всего происходящего. Однако он попытался пойти другим путем и попросил встречи с тем, кто является главным в этом шапито, как называл про себя всю эту проверку с утверждением на причастность его к угрозе. Чего они боялись, и что на самом деле им угрожало, понять было невозможно.

Нет, он не ошибся в своих предположениях, потому что на свой вопрос:

– Могу ли я поговорить со старшим по званию?

Он услышал уже знакомый ему текст:

– Вы представляете угрозу…

И дальше, как по писаному. Тупик. Получалось, что его командировка, еще не начавшись, уже закончилась. С этим он смириться не мог и потому решил, что отправится в другую сторону – на восток, на юг, к чертовой бабушке, но назад с пустыми руками не вернется. Это было бы полным поражением, а отступать он не привык. Хорошо, что можно было хотя бы уехать из этого гиблого места, потому что стрелять в спину тому, кто «представлял угрозу» они еще не додумались, к счастью. Но может быть это потому, что он и не пытался туда проникнуть, а если бы попробовал это сделать, то неизвестно, что из этого получилось бы. Глядя на их лица и глаза, не выражающие ни единой мысли, он физически чувствовал некую опасность, исходящую от этих существ.

И вот – всего каких-нибудь тысячу километров и он – дома (когда-то это и в самом деле было его домом). Здесь еще не наблюдалось границ и автоматчиков, и колючей проволоки тоже не было, что даже подняло немного его настроение и поселило в нем надежду на то, что можно будет пообщаться с нормальными представителями разумной расы. Нужно кого-нибудь найти из старых знакомых, – решил Грэсли, и начал вспоминать, кто и где жил в то время, когда он проживал и учился здесь. Но прошло столько времени с тех пор, и возможно многие разъехались. Первым, кто пришел на ум, был Крислин, который жил рядом со школой, а ее он нашел довольно быстро, так как она находилась в центре города. Да, там, в сущности, ничего и не изменилось. На улицах, правда, было не слишком многочисленно, если не сказать, что почти пусто. А те, кто попадались ему на глаза, как будто все куда-то спешили, и вид у них был какой-то озабоченный, вроде того, какой бывает, когда ты погружен сам в себя – в свои мысли. Да, именно так, и это, конечно, удивляло, ведь он помнил другим этот город и тех, кто в нем жил раньше, как говорили: на «расслабоне», будучи жителями солнечного приморского городка, что уже само по себе давало право чувствовать себя счастливым. Или ему тогда так это казалось? Наши воспоминания слишком субъективны, – думал он, нажимая кнопку звонка на панели, находящейся у входа в квартиру (как он еще запомнил номер ее, удивляло самого Грэсли). Но когда ему открыл дверь незнакомый мужчина, он не сразу узнал в нем Крислина, и не потому, что тот слишком изменился внешне за эти годы, но было в нем что- то странное, вернее, отрешенное, как в тех, кого он встретил на улице.

– Привет, Крислин, – сказал, улыбаясь Грэсли. Ты не узнаешь меня?

Ответом ему было молчание.

– Ты ведь Крислин? – спросил он, усомнившись и растерявшись от такого приема.

– Я – Крислин, – последовал ответ, и снова молчание.

Да, так мы далеко не уедим, – подумал он, решив не сдаваться:

– Мы же сидели с тобой рядом в первых ступенях школы. Ты же должен об этом помнить, если ты – Крислин.

– Я – Крислин. Я ничего не помню.

– Ну, давай вспоминать вместе, – предложил Грэсли, понимая: что-то здесь не так. В дом, надеюсь, впустишь меня?

Крислин посторонился, пропуская его в квартиру.

– Довольно уютно, только чего-то не хватает, не могу понять, чего именно, – сказал Грэсли, войдя в комнату. Ты живешь здесь один? – поинтересовался он.

– Мне никто не нужен.

– Скажи мне, приятель, а ты давно был в Центре?

– Мне не нужно туда.

– Это ты сам решил или кто-то подсказал тебе? – спросил он, начиная понимать, что разговор как-то не клеится, потому что Крислин отвечал на его вопросы односложно. И что самое странное: в нем как будто напрочь отсутствовали эмоции: ни отрицательных, ни положительных – зеро.

– А кто тебе сказал, что не нужно ехать в Центр? – не унимался Грэсли. Кто-то приезжает сюда в город из западной стороны?

– Да, приезжают: рассказывают нам правду.

– Представляю – какую.

– И Марин оттуда, – добавил Крислин к своему ответу.

– А кто такой Марин?

– Поводырь.

– А ты что нуждаешься в поводыре? Плохо видишь?

– Он сказал, что мы все здесь слепые, а он – наш Поводырь теперь, и поведет нас к свету. А еще он оставил многим свое отражение, чтобы мы не потерялись без него и не сошли с правильного пути.

– Это как? Объясни мне неразумному: что такое отражение?

– Ты вдеваешь эту штуку сюда (он подошел к компьютеру и вдел в него флешку). И Марин появляется и начинает рассказывать, что нужно делать. В одно и то же время мы все должны вдеть эту штуку сюда, и он будет с нами.

– Да, фигово, мой несчастный Крислин.

– Я – счастлив, – отрапортовал тот, повторив еще раз: «Я счастлив!».

– А так сразу и не скажешь, – поёрничал Грэсли, но был не понят. Покажи мне его, – попросил он Крислина.

– Нет, сейчас нельзя. Только в 14.00 он появляется.

– Брось, дружище, он появляется в любое время, когда ты эту фигню засунешь в этот ящик, висящий на стене. А теперь скажи мне, почему все-таки тебе не нужно ездить в Центр?

– Потому что здесь – свет, а там – тьма. Империя должна быть разрушена! – заорал он, и в его голосе появилось что-то истерическое.

– Да, в истории одной известной мне планеты тоже был такой деятель, который постоянно повторял: «Карфаген должен быть разрушен». Его звали Марк Порций Катон. И он был зациклен на этом. Вот что делает ненависть… Однако в Космосе ничего не меняется…

Интересно, почему он назвал нас Империей? – подумал Грэсли, ведь это на зеркальной планете так называют то государство, за которым я веду наблюдение.

– А ты помнишь нашу учительницу по химии? Мы дразнили ее «чучей», потому что она повторяла постоянно слово «учти»: «Учти, Крислин, еще одна подобная выходка, и я постараюсь, чтобы тебя исключили из школы. Учти». Это когда ты принес лягушку и засунул ей в сумку, а она полезла туда рукой и закричала, как сумасшедшая.

На лице Крислина промелькнула улыбка. Он это заметил и попытался расшевелить его извилины в нужном направлении:

– А помнишь, как ты залез на крышу и не мог слезть оттуда сам?

– Я – Крислин. Я ничего не помню.

– Да, круто же тебя обработали. Даже не знаю, что делать с тобой. Может, поедешь со мной в Центр? Сам увидишь, как там хорошо и красиво.

– Империя должна быть разрушена! Тьма! Тьма! Тьма!

– Ну, да, ну, да – полная тьма в сознании. А таких, как ты, которые верят в этого самого Поводыря, пастуха вашего (вы же – как стадо баранов), много таких, как ты, уверивших в него?

– Есть такие, как я, а есть те, кто хочет жить во тьме. Поводырь говорит, что они со временем исчезнут, потому что не нужны.

– Кто бы сомневался. А ты можешь меня познакомить с этой вашей высшей кастой «светлоликих»?

– Нет, потому что ты оттуда, где тьма.

– Ну, заладил. Это вы тут во тьме, вот и Поводырь вам нужен – слепым. А я, как видишь, без поводыря обхожусь, сам по себе – свободен: езжу, куда пожелаю, делаю, что хочу и живу, как нравится мне, а не по указке какого-то там мудилы-поводыря. Неужели ты не помнишь, как здесь было хорошо раньше, до всего этого маразма, о котором ты мне поведал? Мы лазали по деревьям, купались в море…

– Этого ничего не было. Империя завоевала нас, и теперь мы должны освободиться от нее.

– Когда это произошло? Я чего-то не знаю? Что-то пропустил по своему недомыслию? Мне всегда казалось, что вы не боролись за свою свободу, вас просто никто не держал: ушли, так ушли. И кому вы были нафиг нужны все эти годы, пока крыша у вас не поехала, и мы не стали думать, чем это грозит нам самим? Прости меня, дружище, но я ни разу за это время даже не вспомнил о тебе, не говоря уже о том, чтобы тебя завоевывать. Ты ответь на мой вопрос: когда мы вас завоевали?

– 300 лет мы боремся с Империей за свою свободу.

– Бедный мой Крислин, вы должны освободиться от своего Поводыря, который ведет вас к краю пропасти. Ты болен, Крислин. Но я пока не могу тебе ничем помочь, потому что ни черта не понимаю в этой вашей жизни, кроме того, что это все похоже на компьютерную игру. Вы живете в ней, подцепив компьютерный вирус, запущенный какой-то сволочью. И самое страшное: все вы не понимаете даже, что эти приемы программирования, отработанные на вас, стары, как мир. Все ваши тоталитарные секты и деструктивные культы, в которых вы погрязли по уши, отрекшись от своих традиций и верований, привели вас к этому естественным образом. Если я тебе начну рассказывать, как это делается, ты, во-первых, не поверишь мне, а во-вторых, не поймешь, потому что там у тебя в башке стоит блок. Это вроде стены непробиваемой: стучи не стучи – бесполезно. Скажи, Крислин, тебя заставляют ненавидеть меня и таких, как я?

– Поводырь говорит, что вы – низший слой, которым нужно удобрять землю, чтобы на ней выросли цветы будущего. Мы – настоящие, правильные. А вы – неправильные.

– Ясное дело, куда уж нам, – с горечью сказал Грэсли, понимая, что дальнейший разговор бесполезен.

Он ушел от Крислина с таким чувством, как будто у него отняли последнюю надежду на то, что разум – основное достоинство мира, в котором он живет. Грэсли пошел к морю, чтобы бушующий там ветер охладил его голову, в которую так и лезли мысли: одна страшнее другой, потому что он не был готов к такому результату. Да, предполагал что-то подобное, но, во-первых, все-таки в западной части, а не здесь, а во-вторых: не до такой степени падения. Шторм на море становился сильнее, можно было подумать, что Грэсли имел к этому какое-то отношение, потому что кипящая в нем негативная энергия, казалось, способна была разворотить горы – не то, что поднять волны. Он ходил по краю берега, принимая на себя эту разъяренную водную стихию. Мокрый, дрожащий от холода, он как будто желал этого сам, чтобы тело его приняло на себя то, что мучило его внутри. Когда-то он любил это море и этот город, и тех, кто в нем жил. А теперь у него осталось только море: оно никак не менялось, оно не предавало его. Да, у Грэсли было такое чувство, что его предали. Хотя, он давно не общался со своими прежними приятелями, так как слишком разные у них были интересы, и не осталось ничего, что могло хоть как-то объединять, разве только воспоминания, но, тем не менее, в глубине души он ощущал себя частью этого пространства, которое сейчас выбросило его из себя – извергло, исторгло. Неужели дело было в Крислине? – думал он. Ведь существуют другие, кроме него, и я не знаю ничего о них, а делаю какие-то выводы. В конце концов, это ненаучный подход. Но эмоции заглушали в нем голос разума. И ощущение собственной беспомощности смешивалось почему-то с чувством вины, как будто от него что-то зависело в тот момент. Что? Как он мог рассказать им о том, что существует интегральное нейропрограммирование, в котором используются разные модели воздействия, например, такие как: передача невербальных сообщений, внедрение изменений в сознание и поддержание мотивированной среды. И в этом задействовано множество знаний: от кибернетики до терапии. Они таких слов просто не поймут, да и не захотят понимать. Множество техник используется как для индивидуальной работы, так и для групповой, благодаря которым индивиды совершают определенные действия: те, которые от них требуются. Кому требуются? – вот вопрос.

Он вспомнил разговор с Мэрдоном перед своим отъездом по поводу программирования, то есть, контроля и влияния, когда он спорил и возмущался подобными методами, даже самой возможности их использования, ибо считал это неэтичным. На что Мэрдон коротко ответил: «Если не мы, то другие…». Теперь он понимал это, взглянув на все иначе: те «другие» действительно существуют и работают в своих интересах, пока Грэсли и такие как он занимаются чистой наукой, как будто она бывает в идеале таковой. Да, способ контроля действий, изучение поведенческих особенностей и их интерпретация, как и выбор путей преобразования действительности – всё это существует и, оказалось, не только в теории. Он прекрасно знал, как ученый, что индивид не может воспринимать окружающий мир объективно, так как пропускает его исключительно через призму своего собственного жизненного опыта, и в связи с этим, установившихся личных принципов, убеждений, привычек, наконец. А если учесть все это и понять: как тот или другой индивид, со свойственными ему особенностями, пропускает через себя информацию. А затем, если сконцентрировать внимание на том, что именно представляет для него особую важность, то, используя определенные приемы, от него можно добиться всего, чего угодно. Но вначале нужно найти эти особенности. Знал он и о том, что ключей доступа к сознанию индивидуумов множество: иногда одна-единственная вещь или брошенная, как будто случайно, фраза, может заставить его совершить нужное действие, которое он вполне примет за свое собственное желание. Даже звуковые и визуальные эффекты способны глубоко вторгнуться в мозг и установить там нужную информацию, и зародить необходимую мысль. Для того, чтобы воспользоваться подсознанием, необходимо лишить индивидуума воли (он вспомнил о манкуртах в этот момент). Конечно, для начала нужно отвлечь внимание, а затем ввести в состояние шока, а после этого под давлением заставить совершать определенные поступки, необходимые для манипулятора. Здесь можно взять для примера то, что происходит на зеркальной планете. Информация передается незаметно, внушая ему направление его поведения, а потребитель этой информации думает, что к этим действием он пришел сам. При полном зомбировании затормаживаются процессы в мозге, какие-то участки его продолжают функционировать в том же режиме, а вот те, которые отвечают за волю и за принятие собственных решений становятся абсолютно бесконтрольными, когда испытуемый выполняет указания, но не может осмыслить полезно это или вредно, то есть, хорошо это или плохо. Но действие, которое запрограммировано, он в любом случае совершит, даже если ему потребуется для этого умереть. Потому что зомби – это индивид с подавленной волей, он не принадлежит себе самому, но понять этого уже не способен.

И Грэсли опять вспомнил кадры того странного шествия, которое он наблюдал, просматривая видеоряд с зеркальной планеты. Да, когда работают сильные эмоции, гораздо проще манипулировать сознанием: чем они сильнее, тем легче, потому что срабатывают предложенные шаблоны, особенно хорошо работающие в толпе: все бегут – и я бегу, все бьют – и я бью, все скачут – и я скачу. Получается так: сначала делаю – потом думаю. Конечно, это же очевидно, что эмоционально включенный в ситуацию индивид не способен оценивать ее адекватно. Противоядие этому – лишь одно: контроль ситуации, когда ты мысленно выходишь из нее и смотришь на все как бы со стороны. Но для этого нужно иметь привычку рационально мыслить.

Да, изменение сознания – это целая наука: нахождение ключа к манипулированию, а так же искусство самого манипулирования, посредством собственного поведения испытуемого, используя при этом любые точки, включая болевые (в психическом смысле), вычленив их из глубины его подсознания, возможно даже при помощи гипноза или другим способом. Тем, кто этим занимается, известны все коды манипулирования и управления реальностью. Значит, Мэрдон был прав, – думал Грэсли, сидя у горящего камина, так как весь промок и продрог после своей прогулки по берегу моря. Его знания впервые не давали никаких практических результатов: у него были только голые факты. Он даже завидовал сейчас тем, кто живет, не зная всего этого и не догадываясь, на что способен разум, если поставить перед ним цель разрушить что-либо, будь то неживое или живое. Может быть, впервые Грэсли ужаснулся тому, что все зависело от того, кто владеет этими знаниями. Увы, сила не имеет сама по себе негатив или позитив – она нейтральна, и только направленная кем-то она может нести или зло, или добро. Точно так происходит с наукой и со знаниями вообще. Разум дан как хорошим, так и плохим, но, к сожалению, подлецы более изощренные в использовании чьих-то идей для своих целей. И пока ты, Грэсли, занимаешься чистой наукой, как ты всегда считал, кто-то уже управляет миром, используя все возможные средства и не озадачиваясь вопросами морали. Он вдруг вспомнил одно изречение, которое именно в этот момент явилось к нему, как ответ на все его метания: «Ты должен сделать добро из зла. Потому что больше его делать не из чего». С одной стороны это попахивало полным отчаянием, а с другой подводило его к заброшенной им теме: перехода негативной энергии в позитивную. Ему приятно было об этом думать так, как приятно бывает мечтать о чем-то, понимая, что это маловероятно, но очень хочется. Подобное как раз было скорее из этой серии. Но для этого тебе потребуется вычленить одно из другого, разделить их. А всегда ли ты можешь отличить добро от зла, если для одних добром является то, что для других является злом? Он вспомнил об этом в связи с просмотром зеркальной планеты, где шла война, в какой-то мере гражданская. Хотя и с вмешательством внешних сил не обошлось тоже. Именно это обстоятельство делало ее более запутанной и еще более трагичной. Ибо добро и зло настолько смешались, что представляли уже из себя нечто неразделимое, как будто спаянное воедино, переплетенное между собой так, что отодрать их друг от друга можно было только с кровью, с мясом, с болью и со слезами. Но сейчас он просто запрещал себе думать об этом. Причиной чему было то, что ища аналогии зеркальной планеты и своей родной, он пришел к неутешительному результату, от которого ему стало страшно, и хотелось куда-то уехать, сбежать, исчезнуть хоть на время. Но где он мог найти такое место, чтобы отсидеться, когда за ним следом неслись его мысли, от которых он не мог избавиться, потому что они требовали от него решения. А его не было. Именно поэтому он уезжал из этого города, из этой непонятной для него жизни, в которой существовали те, кто не знал ни о какой другой, по своей ли воле или по чужой, теперь уже было не столь важно, ибо случилось то, что случилось. И пока он не знал, что делать с этим, ему ничего другого не оставалось, как постараться успокоиться, потому что эмоции – не лучший советчик в таких вещах.