Эпоха Карго

Глава 1. Падение Сладоместа

Пролог

Глубок и сладок сон на излёте ночи. Не разливается ещё пурпур зари над грядой холмов на востоке, не тревожит тишину оклик ранней птицы. Мерно вздымается грудь молодого княжича Мироврата, сомкнуты очи его, и руки вольно распластаны на траве, словно распят он на жёстком полотне стерни. Мирен и безмятежен лик княжича; не тревожат юношу дурные сны и предчувствия.

Спят все кметы его малой дружины, утомлённые вчерашним дозором. Лишь ратник Неврюй бодрствует. Подобно Мироврату распластан Неврюй по сжатой недавно пашне, но обёрнут к ней не затылком, а ликом. Прижал он ухо к земле; не обращая внимания на колючие стебли, впившиеся в щёку, слушает он глухое бормотание степи. Поднимается он, отряхивая прилипшие колоски, и хмурится чело его. Гложут его сомнения, прервать ли сон княжича и взбудоражить его тревожными словесами, или перед тем удостовериться, что нет ошибки, что не избыток хмеля, употреблённого вчера, барабанит в его висках, и не почудился ему далёкий топот копыт.

Есть ещё некто, бдящий в степи в сей неурочный час. Ладная ликом и станом девица лежит на боку, примостив босые ноги у охладевшего кострища, на ней мужские порты до пят и короткая рубаха. Весь наряд её, в неприметных цветах, весьма пострадал, когда отбивалась она от полонивших её молодцев, аки рыкающая львица. Кажется, что девица спит, но подрагивают ресницы её, а цепкие зрачки сквозь узкую щёлку внимательно наблюдают за Неврюем. Он тоже глядит на неё, и, решив, что она почивает, приступает к задуманному.

Неврюй неслышно, словно в детстве, когда боялся поутру разбудить хмельного батюшку, крадётся к двум одиноким деревьям, у которых привязаны оцепенелые лошади. Ловко подтягивается он на нижнюю ветвь, закидывает ногу, и, обретя опору, быстро перебирает руками, взбираясь наверх. Неврюй имеет намерение высмотреть в той стороне, откуда почудился ему топот, какое-либо движение.

Девица, прилежно изображающая спящую, также слышала стелющийся по степи далёкий гул, и он беспокоит её не менее, чем Неврюя. Пока тот занят тем, что взбирается на древо, она перекатывается поближе к Мироврату и протягивает к нему руки. Теперь заметно, что ладони её бледны и непослушны, ибо стянуты тугой жилой и связаны крепко. В двух пядях от шеи княжича замирают они, словно разуверилась она в том, что сможет исполнить задуманное.

– Очнись, – шипит она, озираясь. – Очнись же!

Не слышит её Мироврат, недвижны его члены, дышится ему легко, и не посещает тревога покои его сновидений. Девица неловко тычет княжича в плечо и пытается растормошить, но безуспешно.

– Пропала я, – шепчет девица, и прячет лицо в затёкших руках.

Неврюй взобрался так высоко, что ветви едва держат шесть пудов его обильного тела. Он свесился в просвет листвы и всматривается в быстрые тени на фоне розовой полосы у края земли. Глухое бранное восклицание срывается с его губ, и спешит он спуститься живее к княжичу с донесением.

В недалёком овраге беззвучно содрогается тетива, и стрела, выучившая, где искать ей цель, срывается в короткий полёт. Ловки руки пустившего её лучника, несётся она, раздвигая воздух, и немного нужно ей времени, чтобы преодолеть расстояние в семьдесят, с небольшим, саженей. Словно в спелую мякоть груши проникает она в плоть Неврюя и пригвождает его к стволу. Сдавленным свистом из пробитой трахеи прощается он с белым светом. Успевает Неврюй привычным движением вцепиться в кору древесную, чтобы сохранить равновесие и удержаться, да только некому более в нём держаться: стрела закончила свой полёт, а дух Неврюя только начинает, осматривается, ищет путь к небесным хоромам и теремам, где отныне надлежит обитать ему.

Уже вскочила в седло тень лучника, и рысью скачет к соплеменникам, уверившись, что филигранно исполнена погибель часового, и маленький дозорный отряд заречан легко будет теперь сгубить, а княжича полонить.

Крепко держится в стволе стрела, да не так уж толсты и прочны сухожилия в горле Неврюя. Выворачиваются они из русел своих, растягиваются в две, потом в три длины, а затем рвутся они, и грузно валится Неврюй наземь, попутно отломив от дерева не одну ветвь. Последнюю службу сослужил Неврюй: не живой, так мёртвый подал сигнал своим. Всполошились ратники, сошёл мёд сна с чела Мироврата. Сел он, видит очами, что лежит недвижимо дружинник его, но не может ещё дать ума тому, что видит: то ли случайно Неврюй свалился с дерева и свернул шею, то ли приключилась с ним неведомая падучая хворь – поди в полутьме разбери! Зато хорошо различает он, что близко подобралась к нему взятая в полон девица, что тянула она руки к нему, да резво отдёрнула. Не иначе, как хотела во сне исторгнуть из Мироврата душу, да не успела: услышал княжич шум и пробудился.

– Зря ты это удумала, – говорит княжич Мироврат. – Мы ж с тобой по-хорошему. Не трогали тебя пальцем, не покушались на честь твою. Как теперь отговаривать моих молодцев от того, чтоб не касались тела твоего?

Княжич, зевая, растягивает слова, будучи уверен, что полонянка не разумеет его речь. Потому от удивления даже отрываются от земли чресла его, ибо речёт она слова, которые ему хорошо знакомы, лишь звук «г» из её уст исходит более звонко, чем говорят заречане.

– Не губи, Мироврат! – повинно склоняясь к земле, говорит девица. – Я хотела тебя разбудить, а не задушить. Вы должны спешить. Они уже близко, за той грядой холмов. Разделились на два отряда и хотят на вас наскочить с двух сторон. Воин твой, Неврюй, заприметил их, да не успел тебе доложить.

Зевота в один миг линяет с Мироврата.

– Лихарь! Беляй! О чём она толкует?

– Княжич, Неврюя поразила стрела! Видно, лазутчик вражий таился совсем рядом. Значит ведомо врагу, сколько нас, и что среди нас сын князя Ратигуба.

Княжич, не выпрямляясь во весь свой недюжинный рост, спешит к древу и убеждается в словах девицы.

– О, верный Неврюй! – стенает он. – Как мог ты так оплошать! Что скажу я твоим дядьям и братьям!

– Мироврате! – доносится возглас другого дружинника, Докучая. – Девица не лгала. Всадники с востока. Два отряда, в одном дюжины три, а в другом и того более. Здесь, в чистом поле, ещё издали они в мгновение ока перещёлкают нас, как тетеревов.

– Кто они?

– Неведомо.

Лихарь, глубокомысленно осмотрев оперение стрелы, произносит:

– Это не соседи. Это чужаки издалече.

– Мы примем бой? – интересуется Беляй, пока остальные кметы приводят себя в порядок и готовят оружие к схватке.

– Мало нас, всего о пальцах двух рук. Славно было бы дать им бой, хоть и неравный. Мёртвые сраму не имут. Но ежели сгинем сейчас, кто передаст весть отцу моему, что появилась из глубин степи новая пагуба? Нет, в другой раз померимся силами с новыми чужаками. Седлайте коней, снимаемся с места, уходим через овраг, потом вдоль кабаньей балки и на тракт до Сладоместа. Там дадим коням волю, пока же старайтесь, други моя, чтобы не приметили враги, что мы покинули привал.

Мироврат возвращается к связанной девице. На щеках её, прежде бледных, горит нервный румянец, пальцы на ногах непроизвольно сжимаются, словно вот-вот вскочит она, и помчит, не разбирая дороги. Однако ж в остальном держится она смирно, понимая, что попытка сбежать обречена на неудачу, и после того как вздумает она сбежать, не миновать ей беды.

– Похоже, степняков ты боишься больше, чем нас, – ухмыляется Мироврат.

Девица кивает.

– Так ты, значит, понимаешь по-нашему? – вопрошает княжич, опоясываясь, принимая от Беляя ножны, вкладывая в них меч, а на голову водружая остроконечный шелом.

– Язык заречан – тот же, что язык кореневичей, соседей ваших. Да и язык дольнян и костерян весьма схож. Да, я владею вашим наречием.

– Диво какое. Какими ещё языками говоришь?

– Многими, – уклончиво отвечает пленница.

– Чего же молчала ты, когда приступали мы к тебе с расспросами давеча?

– Боялась, что обидите меня, и молчанием хотела оттянуть исход такой.

– Обидим? С чего бы. Однако, похоже было, что со своими дружками, один из которых сокрылся от воинов моих, вы что-то вынюхивали на границе землицы нашей. Не заговори ты сегодня подобру-поздорову, нашли бы мои дружинники способ, как из тебя правду добыть.

– Я не лазутчица. Мы странники. Вы напрасно изрубили моего второго спутника. Он был хорошим человеком и знал много полезного.

Мироврат пожимает плечами:

– Коли странники – надо было предстать перед княжичем, как положено, поклониться, уважить. Да что теперь уж. Скорблю по твоему родичу, или кто он тебе приходился.

– Ты отпустишь меня?

– Нет. Ты поедешь со мной в Сладомест и поведаешь отцу моему Ратигубу, князю заречан, о том, где странствовала, что видывала.

Девица закатывает глаза и неразборчиво бубнит себе под нос:

– Вот это я вляпалась…

Лихарь подводит двух лошадей, гнедую, на которую усаживается Мироврат, и пегую, на которую уже словно вьюк приторочено тело павшего Неврюя.

– Забирайся, – командует Мироврат.

Девица в молитвенном жесте протягивает к нему руки.

– О свободе будешь молить моего отца, – из седла бросает ей Мироврат.

– Княжиче, но, хотя бы, развяжи мне руки! – строптивым тоном тянет девица.

Мироврат недолго колеблется: сидеть в седле со связанными руками – верный способ свалиться и сломать шею.

– Ладно, – соглашается он, закидывает за плечо щит каплевидной формы, обитый тёмной бычьей кожей, вынимает из-за халявы короткий треугольный нож и одним движением вспарывает узы. Девица начинает растирать онемевшие кисти и дует на побелевшие запястья, словно они замёрзли.

Возле шлема Лихаря мелькает что-то продолговатое. Стрела уже на излёте и бессильно шлёпается в траву. Её сестра ложится почти в кучку пепла, оставшуюся после костра.

– Довольно тешить плоть, – замечает Мироврат. – Они поняли, что мы их заметили, и дали нам знамение, что не отстанут. Поспешим же, братие!

Лихарь, Беляй и остальные кметы с гиком вскидывают вверх острые копья. На более толстом и длинном древке пики, которую вздымает Неждан, хоругвеносец княжича, колышется багряное полотнище с нашитыми символами гарпуна и бочки. Так на знамени рода заречанских князей представлены промыслы, приносящие им процветание: бортничество и рыбная ловля.

– Чего медлишь? – спрашивает Мироврат у девицы.

– Неужто ты меня, княжич, в седло к мертвецу определил? – изумляется пленница.

– Сменных коней с нами нет, – разводит руками Мироврат. – Так что…

Девица онемевшими руками пытается ухватить узду, но пальцы её не слушаются. Тогда Мироврат, стоя в стременах, свешивается к ней, берет её лёгкий стан обеими руками и водружает в седло лошади, принадлежавшей убиенному Неврюю. Девица охает от неожиданности и вцепляется в поводья.

– Так-то, – довольно оглаживает русую бороду Мироврат. – В седле справно держишься?

Девица кивает.

– Будь рядом, – строго повелевает княжич, и понукает гнедую тычком пяток. – Назови имя своё, странница.

Та раздумывает мгновенье, и отвечает:

– Уцелеем – скажу, – обещает она, и тоже трогает с места лошадь.

Топот копыт вдали становится различим для слуха. Чужаки вложили луки в налучья, сдвинули их за спину, приготовили мечи и идут сомкнутой лавой; уже тревожат покой утренней степи их короткие возгласы. Княжич Мироврат улыбается, но его ухмылка крива и напоминает гримасу. Он уводит коня в сырую тень оврага. Отряд устремляется вслед за ним и исчезает из поля зрения преследователей.

***

С рассвета до полудня длится погоня, а с полудня до заката продолжается. Изнемогли лошади заречан, спасающихся от превосходящего числа врагов, но и кони, несущие супостатов, тоже давно не бодры, всё чаще спотыкаются, рассекая душную степь. Нет времени остановиться и напоить их, не взяли с собой на вылазку преследователи довольно подсадков, чтобы отдохнули их кони без седоков – думали скоро порешить заставный отряд из Сладоместа, да просчитались.

Вот уже виден вдали пологий холм над рекой Сладвигой, и девятиаршинные стены крепостные, сложенные из добротных отборных брёвен. Не настигли неведомые воины из степи свою добычу, бессильны стрелы их против западного ветра. И поворачивают преследователи вспять, вздымая копытами пыльные вихри. Тянутся сизые дуги слева и справа навстречу друг другу, соединились отряды, кричат что-то их вожаки вослед заречанам. Остановились и кметы княжича Мироврата, переводят дух, не веря ещё до конца, что спаслись. Всматриваются напряжённо в вечереющую степь, утирают пот, льющийся из-под шеломов по усталым чёлам. Так и есть, только завеса пыли ещё долго кружится на месте, где ещё недавно шла за ними конница. Ни с чем воротятся степняки, ускользнул юный княжич со своей добычей, ладной ликом и станом девицей-странницей, которая вместе с дружинниками сосредоточенно изучает край земли и неба, и, не обнаружив там угрозы, вздыхает с облегчением. Но рано ей успокаиваться, предчувствует она, что не от отца достался княжичу Мироврату простой и добродушный нрав, и что, избегнув одной опасности, неумолимо движется она навстречу другой.

Вот и мост трёхаршинный через Сладвигу, и открываются навстречу врата дубовые, но не багряные стяги встречают воротившийся отряд младшего княжича, а белые. Слышно, как вопленицы выводят плачи чинными бабьими голосами, и звонкими девичьими. Сурово исподлобья смотрят мужи заречанские, высыпав из теремов. Расступается стража, не в ликовании, а в молчании следует отряд княжича по великой улице к торгу.

Что же за причина у скорби, опочившей на Сладоместе?

Отец Мироврата, князь Ратигуб справляет тризну по своему старшему сыну Скудоверу, павшему от смертельного зелья, или от злого чародейства, или от нежданного карачуна. Да откуда прийти на старшего сына недужной пагубе? Пыхал молодец здоровьем ещё два дни тому назад, ликовал со своими верными товарищами, выезжал с женой на белых кобылицах, украшенных княжескими знаками, отвечал на поклоны посадских людей, встречавших его. Нет, видно изурочил княжича кто-то лихой, или отравил, не иначе. Так толкуют в толпе, и князь Ратигуб не опровергает сии слухи.

Вот и ладья погребальная сколочена на торговой площади, и несколько возов с дровами уже уготовлены для того, чтобы унести в небо старшего княжеского отпрыска. Всё готово к похоронам, и дюжие мужи готовы покатить траурный чёлн к воротам, чтобы пустить горящую ладью с телом Скудовера по водам. Сам же старший сын князя лежит на украшенных зелёными ветвями и плодами помосте с длинными рукоятями, прилаженных, чтобы удобно было его доставить к месту прощания. Голова его покоится на парчовых подушках, скулы сковала судорога боли. Когда приближается к его последнему ложу младший княжич, с замершим сердцем и похолодевшими членами, приносят сюда же меч Скудовера и его соболью шапку, умащают бледные ланиты[1][1]княжича заморскими благовониями.

Мироврат видит отца, матерь и сестёр своих, скорбно наблюдающих, как угрюмые старухи, ведающие тризной, делают своё дело. Чёрная злоба и холод на лице Ратигуба: нет более среди живых его правой руки, старшего и любимого наследника! Но что-то ещё тревожит князя, ошеломлённый последними событиями Мироврат не может догадаться, что на душе у батюшки.

Отряд останавливается поодаль, все спешиваются, дядья и братья павшего Неврюя уже спешат к трупу, и зашлась немым криком его посеревшая мать. Несут Неврюя под руки, ибо не приготовлено для него волокуш, на которых было бы ему удобно двигаться навстречу уже его собственному отбытию в иные пределы мира. При виде ещё одного павшего нервно дёргается жилка на скуле Ратигуба и вцепляется ладонь в навершие меча, словно жестом этим хочет он удержать двух сынов своего племени на земле.

– Отче, прости, – понуро молвит Мироврат и кланяется в пояс.

– Подойди, мой единственный сын, – отвечает князь и рукой указывает тому место подле себя, опричь правого плеча. Приглашённый поднимается на возвышение и смотрит в лицо матери. В каменном изваянии больше жизни, чем в нём. Сёстры стоят на ступень ниже, покрыв головы белыми платками, и переминаются неловко, боясь поднять взор. Знают они, что напускное спокойствие батюшки ненадолго, и как молния выбирает себе случайное древо, чтобы расщепить или сжечь, так и гнев его будет внезапен и скор. Не поздоровится тому заречанину или чужеземцу, кто станет преткновением для него и превратится в мишень.

– Реки, сыне, с какими вестями возвратился ты из дозора. Что случилось с доблестным Неврюем? И кто эта простоволосая девка, которую стерегут твои кметы? Я не видывал её прежде.

Со словами этими берёт князь сына за плечо и прижимает к себе.

– Всё расскажу, отче, ничего не утаю. Но позволь узнать прежде, что стало с моим старшим братом? Кто забрал жизнь его? Позволь мне, не мешкая, отмстить виновному!

Ослабевает хватка князя и почти отталкивает он своего сына после сих слов, однако же берёт князь себя в руки, глядит тому в лицо, и смеются его очи лихим светом. Не сулит ничего доброго такой взгляд; не решается Мироврат продолжать расспросы и обстоятельно докладывает отцу всё, как было. О том, как в дозоре поймали его дружинники трёх незнакомцев, по виду – лазутчиков, севернее тракта, лежащего между Сладоместом и Малохоромцем; как девицу удалось полонить, одного споспешника её изрубили при поимке, а другого упустили. О том, как утром сего дня вражий убивец подкрался, как тать, хороняка, и сразил стрелой стоявшего на страже Неврюя; как пленная девка, утаившая своё имя, предупредила княжича, что близка вражеская конная сотня, стоявшая в засаде за холмами, пока лазутчик исторгал душу из верного Неврюя. Наконец, дошёл черёд и до рассказа, как уходили от неприятеля степными тропами, изнуряя лошадей, чтобы возвестить князю о новом, неведомом доселе противнике с восточной стороны степи.

– Не медли с тризной, отец. Надобно скорее завершить сие скорбное дело и готовить Сладомест к обороне, ибо были враги налегке, без обоза и запасных коней, стало быть, вернулись они к главному стану своему и уже рассказали о том, что видели укреплённый град за рекой, в котором завершился наш путь. К утру, самое большее к полудню стоит ждать их у стен наших в силе тяжкой. Надо собрать войско и встретить их в степи, дабы не перерезали вороги шляхи, ведущие в город, и не устроили заставы на подступах, чтобы не оказаться нам в осаде.

Складки на лбу князя сжимаются как тиски, зубы скрипят от невыразимой муки.

– Так ты, королобый мой младший сын, вместо того чтобы дать бой и изгнать врага с земли нашей, предпочёл привести их передовой отряд к вратам нашим? – интересуется Ратигуб.

– Не из робости избег я сражения, батюшка. Сочти моих воинов: было нас две руки, вернулись без одного пальца. Врагов же было не меньше чем семь дюжин, и среди них почти все лучники. Недолго длился бы бой; не сойтись бы нам в честной схватке. Быть бы мне истыканным стрелами как вепрь на охоте, не успев омочить меча вражьей кровью. Ныне провожаешь ты своего старшего сына в последний путь; ежели дал бы я бой супостатам, пришлось бы тебе провожать и второго, да только не сразу обрёл бы ты тело моё, стал бы я с дружиной пищей для степных воронов и коршунов.

Трудно князю вместить откровенность сына, однако же, вынужден он признать правоту Мироврата, и сменить гнев на милость.

– Не по годам мудр ты, сын. Будешь ты достойной опорой заречанам, и наследуешь мне, когда отойду на покой. Не рви сердце; видели враги мощные стены наши, башни и бойницы, ощетинившиеся луками. Сколько бы ни было их, не решатся они на приступ, а если и рассядутся на дорогах подъезжих, скоро выбьем их оттуда. Завтра будем снаряжаться в поход. Ныне же надлежит нам проводить брата твоего, как следует, по обычаям.

Хочет молодой княжич возразить отцу, да губы слиплись от звука слов заветных: объявил его батюшка своим наследником, чего не бывало прежде, и быть не могло, пока жив был старший брат. Никогда не мыслил себя Мироврат в роли будущего князя; к другой участи готовился он: отдать жизнь в походе, стать наместником в одном из пограничных острогов, что стоят на рубежах заречан, а если не повезёт – жить скучной жизнью с надоевшей женой из племени кореневечей, дольнян, а может и костерян – с кем бы ни сосватал князь Ратигуб, дабы упрочить безопасность своих владений. Теперь же сделала судьба взмах перстом, и в одну ночь изменилась вся будущность в мыслях Мироврата.

Матерь его Цветяна пускает слезу, то ли от того что старший, жестоковыйный, вздорный и худомудрый, но всё же родимый сын её более не откроет очей, то ли потому что муж нарёк младшего сына, мягкого и учтивого с ней, своим преемником. Сёстры Мироврата бросают на него тёплые взгляды: надлежит скорбеть, но рады они тому, что Скудовер более не поднимет руку на них и не скажет бранного слова.

Церемония тем временем идёт своим чередом. Подводят к князю младую жену Скудовера, Весняру, и вопрошают, не желает ли она по доброй воле сопроводить своего мужа в иные чертоги. Ответ известен заранее; должна она согласиться, взойти на погребальную ладью вместе с ним, опоённая до беспамятства. Далее затянут на её шее тугое вервие, прижмут к помосту деревянному, и одна из сведущих в этом деле старух оборвёт её жизнь острым ножом, вонзив его меж рёбер. А мужи, из числа дружков Скудовера, будут стучать по щитам, чтобы не было слышно собравшимся у ладьи криков и стонов. После того следует самому князю или брату покойного поджечь кущу[2][1]из дров, сооружённую на ладье, и пятясь, как рак, покинуть погребальный чёлн. Понесёт он вниз по течению обугленный остов старшего княжича, и только цапли да бакланы в устье Сладвиги узрят, доплыл ли он до лимана, или схоронился в зарослях рогоза на одном из берегов.

Однако иные слова льются из уст вдовы; не видно на лице её покорной готовности следовать за супругом.

– Хотела бы следовать за мужем своим, да дитя, зачатое им во чреве моём, не велит. Чует моё сердце, что это внук твой, князь. Одна – без колебаний сопроводила бы ныне милого Скудовера в небесные чертоги, однако не могу воспретить дитяти сына твоего увидеть свет.

С этими словами оглаживает она ткань на чреве своём, и становится видна всем присутствующим изрядная округлость, свидетельствующая об истинности её утверждения. Словно порыв ветра разносится глухой ропот в толпе. Не слыхано и не видано, чтобы в погребальную ладью входила жена с чадом во чреве.

В затруднении князь; в смятении изготовившиеся вершить своё дело старухи. Не велит обычай насильно возводить супругу на погребальный костёр, даже без вновь открывшегося всем обстоятельства. Однако же и в одиночестве нельзя отпустить столь знатного заречанина в заповедный путь по реке: не миновать беды, от нанесённой обиды дух его непременно отомстит. Облетают мгновения с древа вечности, а собравшиеся всё молчат, не зная, что предпринять.

– Кто хочет сопроводить господина своего на пути в чертоги пращуров? – наконец, решается одна из старух-распорядителей церемонии. Слова её обращены к оробевшим девицам, до сего дня находившимся в услужении Скудовера. Пятятся, пряча лики, прислужницы и прислужники, кухарки и виночерпии, прачки да девки, которым поручены иные хозяйственные заботы, а может и хлопоты иного свойства, о чём не стал бы распространяться Скудовер, и чему не рада, небось, Весняра, если догадывается о том. Особенно трепещут те из них, что рождены в землях соседей, кореневичей и костерян, а может и из более дальних пределов. Кто вступится за них, если подойдут старухи к ним, потому что им почудится согласие в испуганных взорах?

Шепчет что-то князь своему наперснику, уходит тот, воспользовавшись заминкой. Не успевает никто и глазом моргнуть, как возвращается он с изрядной лужёной ендовой, полной духмяной сикеры, наполняет ею до краёв серебряную княжескую чарку и преподносит чужеземке, приведённой отрядом княжича. Воротит девица нос, да стража убеждает её не противиться и принять дар. Кривится невольная гостья, да деваться некуда, понуждают её испить до дна. Слезятся глаза её, открывает она рот, как рыба на дне лодки, да не продышится. А потом и вовсе осоловело обмякает на плечах стражников, которых до того сторонилась.

Волнуется толпа. И вдруг, как раскаты грома слышат присутствующие облечённое в слова решение князя:

– Сын мой младший, Мироврат, позаботился о достойном сопровождении для своего брата. Привёз он из дозора пленницу, лазутчицу из чужих земель, которая хочет загладить вину свою сиим благородным поступком. Добро ты содеял роду своему, сын.

Взоры толпы разом сосредоточиваются на зияющих прорехах в пыльном одеянии незнакомой девицы. И верно, чужестранка она! – открывается им. Волосы её не одного оттенка, а как бы пёстрые, будто вылизывал их некий неведомый зверь едкою слюной, отчего выцвели они лоскутами, то почти седыми, то тёмно серыми, а у корней обычные, русые. Не до пояса они, как полагается, а обрезаны по плечи. На бёдрах у неё не сарафан и не платье, а мужские порты из грубой ткани. Словом, весьма странного облика девицу полонил княжич. Одобрительно гудит толпа, разумным кажется им речение Ратигуба.