Моръ. Книга II

Он не договорил. Все понимали, что это значит. Война, которую они знали, имела свои правила — жестокие, кровавые, но всё же правила. То, что пришло с этими нашивками и мешками с коронками, лежало за гранью этих правил.

— Машину сожгли? — спросил Рябинин.

— Вместе с мешками, — ответил Озеров.

Подполковник долго смотрел на него. Потом кивнул — жёстко, одобрительно.

— Правильно сделал. Нечего нам с этим золотом дело иметь. Не наше оно. Не по праву.

Он собрал нашивки в одну стопку, сунул в полевую сумку.

— Отправлю в штаб армии. Пусть там разбираются. А у меня для тебя другое дело.

Он развернул карту, прижал её к столу краем бинокля.

— Тут, — он ткнул пальцем в точку в двадцати километрах южнее, — три дня назад ушла разведгруппа. Пять человек. Капитан Семён Шубин и его бывалые ребята, опытные. Были на особом задании — проверяли информацию о крупной переброске немецких войск к линии фронта. Связи с ними нет вторые сутки.

— Может, рация вышла? — спросил Озеров, хотя сам понимал, что звучит это неубедительно.

— Может, и вышла, — Рябинин поднял глаза. — Но Шубин — мужик надёжный. У него инструкция: каждые шесть часов выходить на связь.

Он помолчал, постукивая карандашом по карте. Жест был нервным, несвойственным этому обычно сдержанному человеку.

— Они не могли просто так пропасть. Опытные разведчики. Что-то случилось. Может, наткнулись на что-то… важное.

Он посмотрел на Озерова тяжело, с той особой прямотой, которую позволяют себе только фронтовики.

— Даю тебе три часа на сборы. Возьми самых опытных. Шубина найти — живым или мёртвым. И выясни, что он узнал.

— Разрешите идти? — спросил Озеров.

— Иди. — Рябинин протянул ему сложенный листок — координаты, пароли, явки. — И вот ещё что, — добавил он, когда Михаил уже повернулся к выходу. — Те немцы, которых вы вчера положили… с этими нашивками… они шли с юга. С той же стороны, куда ушёл Шубин. Надеюсь, что это не совпадение.

Озеров кивнул, не оборачиваясь. Вышел в сырой, тяжелый сумрак зимнего дня, глубоко вдохнул, воздух обжёг лёгкие холодом и запахом пороховой гари.

Три часа. Мало. Но достаточно, чтобы подготовиться. Он знал, кого возьмёт: Журавля — надёжного, чуткого, видящего лес; Копылова — старого цыганского волка, который выживал там, где другие умирали; Змеева — быстрого, злого, безжалостного. Ещё двоих — из тех, кто вернулся с ним сегодня, кто ещё не успел отогреться, но уже готов был идти снова.

Он прошёл к своей землянке, на ходу проверяя автомат, перебирая в голове маршрут. В кармане ватника, лежали нашивка, одну он оставил себе. Не сказал Рябинину. Зачем, не знал сам.

Окоп, в котором расположились его бойцы, был вырыт на склоне, у самого корня старой ели. Ствол дерева, расщеплённый осколком, нависал над бруствером, как сломанное копьё. Внутри было тесно, на четверых, а их набилось семеро, включая легкораненых, которые отогревались после перевязки. Земляные стены обмерзли, но в глубине, где горела жестяная банка с трофейным парафином, было почти тепло.

Пахло щами, жидкими, но наваристыми, с капустой и консервой. Полевая кухня, приткнувшаяся за бугром, дала второе за день: перед наступлением всегда кормили горячим. Хлеба не было, сухари, размоченные в баланде, но ели жадно, хлебая из общих котелков, передавая по кругу. Кто-то уже докуривал последнюю самокрутку, кто-то зашивал распоровшийся ватник, на фронте эти дела не терпели отлагательств.

Озеров спустился к ним, перешагивая через ноги, присел на пустой ящик из-под снарядов. Усталость навалилась сразу, как только он оказался в тепле, потяжелели веки, заболели суставы.

— Слушай сюда, — сказал он негромко. Говорить громко здесь не привыкли — звук в лесу летит далеко. — Через три часа выходим. Шубина искать. Идём на юг, километров двадцать. Время — сутки, может, больше.

Он обвёл взглядом лица.

— Журавль, Копылов, Змеев, Сухоруков и Белоусов. — Вы со мной.

Те сидели в дальнем углу, кивнули, услышав фамилии.

— До этого — отдыхать. Всем спать. По два часа, потом смена. Выход в двадцать ноль-ноль.

— А поесть? — лениво спросил Журавль, облизывая ложку. — Командир, мы только с дороги, а ты опять гнать. Давай хоть суп доедим.

— Ешь, — сказал Озеров. — Я не отнимаю.

— Спать, говоришь, два часа, — Журавль хмыкнул, отставил котелок. — А ты сам? Тоже спать будешь или опять на штаб работать?

— Буду, — ответил Озеров, и в голосе его не было шутки.

Журавль посмотрел на него внимательно, хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул:

— Ну, раз командир спит, значит, и мы спим. Змей, кончай дымить, место занимай. Косой, подвинься.

Змеев затушил самокрутку о каблук, закашлялся, дым был крепкий, самосад. Косогоров молча подвинулся к стене, освобождая место на нарах.

Озеров выбрал угол у самого выхода, где было холоднее, но можно было вытянуть ноги. Расстегнул ватник, поправил образок на груди, тёмный и стёртый. Пальцы нащупали его, он убрал руку, застегнулся.

— Командир, — позвал Журавль из темноты окопа. Голос его звучал приглушённо, почти сонно. — А Шубина того… ты его знаешь?

— Встречались, — ответил Озеров. — Под Смоленском ещё. Надёжный мужик.

— Надёжные тоже пропадают, — сказал Журавль, и в голосе его вдруг не осталось обычной лёгкости. — Война, она… она всех равняет. И надёжных, и не очень.

— Помолчи, Коля, — сказал Копылов с верхних нар. — Дай людям отдохнуть. Спать надо, а не языками молоть. Завтра наговоришься.

Журавль хотел ответить, но только вздохнул, устраиваясь поудобнее. Окоп затих. Только ветер шевелил ветки над головой.

Озеров закрыл глаза. Усталость навалилась тяжело, как мешок с песком, тело отключалось само, без разрешения. Он знал, что два часа, это мало, но это было всё, что он мог себе позволить. Впереди был лес, двадцать километров по незнакомой местности, и люди, которые ждали, живые или мёртвые.

Мысли путались, перескакивали с одного на другое. Вчерашний бой. Золото в мешках. Знак, вышитый серебром.

Он провалился в сон быстро, как падают в холодную воду, без мыслей, в пустоту, где не было ни войны, ни леса.

А за стенами окопа, над лесом, оседал серый, безрадостный закат. Декабрьский день был коротким, холодным и, как всегда на войне, непредсказуемым.