- -
- 100%
- +
Липочка. Да вы все перед свадьбой так говорите, а там и обманете.
Подхалюзин. С места не сойти, Алимпияда Самсоновна! Анафемой хочу быть, коли лгу! Да это что-с, Алимпияда Самсоновна! Нешто мы в эдаком доме будем жить? В Каретном ряду купим-с, распишем как: на потолках это райских птиц нарисуем, сиренов, капидонов разных – поглядеть только будут деньги давать.
Липочка. Нынче уж капидонов-то не рисуют.
Подхалюзин. Ну, так мы пукетами пустим. (Молчание.) Было бы только с вашей стороны согласие, а то мне в жизни ничего не надобно. (Молчание.) Как я несчастлив в своей жизни, что не могу никаких комплиментов говорить!
Липочка. Для чего вы, Лазарь Елизарыч, по-французски не говорите?
Подхалюзин. А для того, что нам не для чего. (Молчание.) Осчастливьте, Алимпияда Самсоновна, окажите эдакое благоволение-с. (Молчание.) Прикажите на колени стать.
Липочка. Станьте!
Подхалюзин становится.
Вот у вас какая жилетка скверная!
Подхалюзин. Эту я Тишке подарю-с, а себе на Кузнецком мосту закажу, только не погубите! (Молчание.) Что же, Алимпияда Самсоновна-с?
Липочка. Дайте подумать.
Подхалюзин. Да об чем же думать-с?
Липочка. Как же можно не думать?
Подхалюзин. Да вы не думамши.
Липочка. Знаете что, Лазарь Елизарыч!
Подхалюзин. Что прикажете-с!
Липочка. Увезите меня потихоньку.
Подхалюзин. Да зачем же потихоньку-с, когда так тятенька с маменькой согласны?
Липочка. Да так делают. Ну, а коли не хотите увезти – так уж, пожалуй, и так.
Подхалюзин. Алимпияда Самсоновна! позвольте ручку поцеловать! (Целует, потом вскакивает и подбегает к двери). Тятенька-с!..
Липочка. Лазарь Елизарыч, Лазарь Елизарыч! Подите сюда!
Подхалюзин. Что вам угодно-с?
Липочка. Ах, если бы вы знали, Лазарь Елизарыч, какое мне житье здесь! У маменьки семь пятниц на неделе; тятенька, как не пьян, так молчит, а как пьян, так прибьет, того и гляди. Каково это терпеть образованной барышне! Вот как бы я вышла за благородного, так я бы и уехала из дому и забыла бы обо всем этом. А теперь все опять пойдет по-старому.
Подхалюзин. Нет-с, Алимпияда Самсоновна, не будет этого! Мы, Алимпияда Самсоновна, как только сыграем свадьбу, так перейдем в свой дом-с. А уж мы им-то командовать не дадим-с. Нет, уж теперь кончено-с! Будет с них – почудили на своем веку, теперь нам пора!
Липочка. Так смотрите же, Лазарь Елизарыч, мы будем жить сами по себе, а они сами по себе. Мы заведем все по моде, а они как хотят.
Подхалюзин. Уж это как и водится-с.
Липочка. Ну, теперь зовите тятеньку. (Встает и охорашивается перед зеркалом.)
Подхалюзин. Тятенька-с! тятенька-с! маменька-с!..
Явление шестое
Те же, Большов и Аграфена Кондратьевна.
Подхалюзин (идет навстречу Самсону Силычу и бросается к нему в объятия). Алимпияда Самсоновна согласны-с!
Аграфена Кондратьевна. Бегу, батюшки, бегу!
Большов. Ну, вот и дело! То-то же. Я знаю, что делаю; уж не вам меня учить.
Подхалюзин (к Аграфене Кондратьевне). Маменька-с! позвольте ручку поцеловать.
Аграфена Кондратьевна. Целуй, батюшка, обе чистые. Ах ты, дитятко, да как же это давеча-то так? а? Ей-богу! Что ж это такое? А уж я и не знала, как это дело и рассудить-то. Ах, ненаглядная ты моя!
Липочка. Я совсем, маменька, не воображала, что Лазарь Елизарыч такой учтивый кавалер! А теперь вдруг вижу, что он гораздо почтительнее других.
Аграфена Кондратьевна. Вот то-то же, дурочка! Уж отец тебе худа не пожелает. Ах ты, голубушка моя! Эка ведь притча-то! а? Ах, матушки вы мои! Что ж это такое? Фоминишна! Фоминишна!
Фоминишна. Бегу, бегу, матушка, бегу! (Входит.)
Большов. Постой ты, таранта! Вот вы садитесь рядом – а мы на вас посмотрим. Да подай-ко ты нам бутылочку шипучки.
Подхалюзин и Липочка садятся.
Фоминишна. Сейчас, батюшка, сейчас! (Уходит.)
Явление седьмое
Те же, Устинья Наумовна и Рисположенский.
Аграфена Кондратьевна. Поздравь жениха-то с невестой, Устинья Наумовна! Вот Бог привел на старости лет, дожили до радости.
Устинья Наумовна. Да чем же поздравить-то вас, изумрудные? Сухая ложка рот дерет.
Большов. А вот мы тебе горлышко промочим.
Явление восьмое
Те же, Фоминишна и Тишка (с вином на подносе).
Устинья Наумовна. Вот это дело другого рода. Ну, дай вам Бог жить да молодеть, толстеть да богатеть. (Пьет.) Горько, бралиянтовые!
Липочка и Лазарь целуются.
Большов. Дай-ко я поздравлю. (Берет бокал.)
Липочка и Лазарь встают.
Живите, как знаете – свой разум есть. А чтоб вам жить-то было не скучно, так вот тебе, Лазарь, дом и лавки пойдут вместо приданого, да из наличного отсчитаем.
Подхалюзин. Помилуйте, тятенька, я и так вами много доволен.
Большов. Что тут миловать-то! Свое добро, сам нажил. Кому хочу – тому и даю. Наливай еще!
Тишка наливает.
Да что тут разговаривать-то. На милость суда нет. Бери все, только нас со старухой корми да кредиторам заплати копеек по десяти.
Подхалюзин. Стоит ли, тятенька, об этом говорить-с. Нешто я не чувствую? Свои люди – сочтемся!
Большов. Говорят тебе, бери все, да и кончено дело. И никто мне не указ! Заплати только кредиторам. Заплатишь?
Подхалюзин. Помилуйте, тятенька, первый долг-с!
Большов. Только ты смотри – им много-то не давай. А то ты, чай, рад сдуру-то все отдать.
Подхалюзин. Да уж там, тятенька, как-нибудь сочтемся. Помилуйте, свои люди.
Большов. То-то же! Ты им больше десяти копеек не давай. Будет с них… Ну, поцелуйтеся!
Липочка и Лазарь целуются.
Аграфена Кондратьевна. Ах, голубчики вы мои! Да как же это так? Совсем вот как полоумная.
Устинья Наумовна.
Уж и где же это видано,Уж и где же это слыхано,Чтобы курочка бычка родила,Поросеночек яичко снес?Наливает вина и подходит к Рисположенскому; Рисположенский кланяется и отказывается.
Большов. Выпей, Сысой Псоич, на радости!
Рисположенский. Не могу, Самсон Силыч, – претит.
Большов. Полно ты! Выпей на радости.
Устинья Наумовна. Еще туда же, ломается!
Рисположенский. Претит, Самсон Силыч! Ей-богу, претит. Вот я водочки рюмочку выпью! А это натура не принимает. Уж такая слабая комплекция.
Устинья Наумовна. Ах ты, проволочная шея! Ишь ты – у него натура не принимает! Да давайте я ему за шиворот вылью, коли не выпьет.
Рисположенский. Неприлично, Устинья Наумовна! Даме это неприлично. Самсон Силыч! не могу-с! Разве бы я стал отказываться! Хе, хе, хе! да что ж я за дурак, чтобы я такое невежество сделал; видали мы людей-то, знаем, как жить; вот я от водочки никогда не откажусь, пожалуй, хоть теперь рюмочку выпью! А этого не могу – потому претит. А вы, Самсон Силыч, бесчинства не допускайте; обидеть недолго, а не хорошо.
Большов. Хорошенько его, Устинья Наумовна, хорошенько!
Рисположенский бежит от нее.
Устинья Наумовна (ставит вино на стол). Врешь, купоросная душа, не уйдешь! (Прижимает его в угол и хватает за шиворот.)
Рисположенский. Караул!!
Все хохочут.
Действие четвертое
В доме Подхалюзина богато омеблированная гостиная.
Явление первое
Олимпиада Самсоновна сидит у окна в роскошном положении; на ней шелковая блуза, чепчик последнего фасона. Подхалюзин в модном сюртуке стоит перед зеркалом. Тишка за ним обдергивает и охорашивает.
Тишка. Ишь ты, как оно пригнато в самый раз!
Подхалюзин. А что, Тишка, похож я на француза? а? Да издали погляди!
Тишка. Две капли воды.
Подхалюзин. То-то, дурак! Вот ты теперь и смотри на нас! (Ходит по комнате.) Так-то-с, Алимпияда Самсоновна! А вы хотели за офицера идти-с. Чем же мы не молодцы? Вот сертучок новенький взяли да и надели.
Олимпиада Самсоновна. Да вы, Лазарь Елизарыч, танцевать не умеете.
Подхалюзин. Что ж, нешто не выучимся; еще как выучимся-то – важнейшим манером. Зимой в Купеческое собрание будем ездить-с. Вот и знай наших-с! Польку станем танцевать.
Олимпиада Самсоновна. Уж вы, Лазарь Елизарыч, купите ту коляску-то, что смотрели у Арбатского.
Подхалюзин. Как же, Алимпияда Самсоновна-с! Надать купить, надать-с!
Олимпиада Самсоновна. А мне новую мантелью принесли, вот мы бы с вами в пятницу и поехали в Сокольники.
Подхалюзин. Как же-с, непременно поедем-с; и в парк поедем-с в воскресенье. Ведь коляска-то тысячу целковых стоит, да и лошади-то тысячу целковых и сбруя накладного серебра, – так пущай их смотрят. Тишка! трубку!
Тишка уходит.
(Садится подле Олимпиады Самсоновны.) Так-то-с, Алимпияда Самсоновна! Пущай себе смотрят.
Молчание.
Олимпиада Самсоновна. Что это вы, Лазарь Елизарыч, меня не поцелуете?
Подхалюзин. Как же! Помилуйте-с! С нашим удовольствием! Пожалуйте ручку-с! (Целует. Молчание.) Скажите, Алимпияда Самсоновна, мне что-нибудь на французском диалекте-с.
Олимпиада Самсоновна. Да что же вам сказать?
Подхалюзин. Да что-нибудь скажите – так малость самую-с. Мне все равно-с!
Олимпиада Самсоновна. Ком ву зет жоли!
Подхалюзин. А это что такое-с?
Олимпиада Самсоновна. Как вы милы!
Подхалюзин (вскакивает со стула). Вот она у нас жена-то какая-с! Ай да Алимпияда Самсоновна! Уважили! Пожалуйте ручку!
Входит Тишка с трубкой.
Тишка. Устинья Наумовна пришла.
Подхалюзин. Зачем ее еще черт принес!
Тишка уходит.
Явление второе
Те же и Устинья Наумовна.
Устинья Наумовна. Как живете-можете, бралиянтовые?
Подхалюзин. Вашими молитвами, Устинья Hayмовна, вашими молитвами.
Устинья Наумовна (целуясь). Что это ты, как будто, похорошела, поприпухла?
Олимпиада Самсоновна. Ах, какой ты вздор городишь, Устинья Наумовна! Ну с чего это ты взяла?
Устинья Наумовна. Что за вздор, золотая; уж к тому дело идет. Рада не рада – нечего делать!.. Люби кататься, люби и саночки возить!.. Что ж это вы меня позабыли совсем, бралиянтовые? Али еще осмотреться не успели? Все, чай, друг на друга любуетесь да миндальничаете.
Подхалюзин. Есть тот грех, Устинья Наумовна, есть тот грех!
Устинья Наумовна. То-то же: какую я тебе сударушку подсдобила!
Подхалюзин. Много довольны, Устинья Наумовна, много довольны.
Устинья Наумовна. Еще б не доволен, золотой! Чего ж тебе! Вы теперь, чай, все об нарядах хлопочете. Много еще модного-то напроказила?
Олимпиада Самсоновна. Не так чтобы много. Да и то больше оттого, что новые материи вышли.
Устинья Наумовна. Известное дело, жемчужная, нельзя ж комиссару без штанов: хоть худенькие, да голубенькие. А каких же больше настряпала – шерстяных али шелковых?
Олимпиада Самсоновна. Разных – и шерстяных и шелковых; да вот недавно креповое с золотом сшила.
Устинья Наумовна. Сколько ж всего-то-навсего у тебя, изумрудная?
Олимпиада Самсоновна. А вот считай: подвенечное блондовое на атласном чахле да три бархатных – это будет четыре; два газовых да креповое, шитое золотом – это семь; три атласных да три грогроновых – это тринадцать; гроденаплевых да гродафриковых семь – это двадцать; три марселиновых, два муслинделиновых, два шинероялевых – много ли это? – три да четыре семь, да двадцать – двадцать семь; крепрашелевых четыре – это тридцать одно. Ну там еще кисейных, буфмуслиновых да ситцевых штук до двадцати; да там блуз да капотов – не то девять, не то десять. Да вот недавно из персидской материи сшила.
Устинья Наумовна. Ишь ты, Бог с тобой, сколько нагородила! А ты поди-ко выбери мне какое пошире из гродафриковых.
Олимпиада Самсоновна. Гродафрикового не дам, у самой только три; да оно и не сойдется на твою талию; пожалуй, коли хочешь, возьми крепрашелевое.
Устинья Наумовна. На какого мне жида трепрашельчатое-то! Ну, уж, видно, нечего с тобой делать, помирюсь и на атласном, так и быть.
Олимпиада Самсоновна. Ну и атласные тоже – как-то не того, сшиты по-бальному, открыто очень – понимаешь? А из крепрашелевых сыщем капот, распустим складочки, и будет в самую припорцию.
Устинья Наумовна. Ну, давай трепрашельчатое! Твое взяло, бралиянтовая! Поди отпирай шкап.
Олимпиада Самсоновна. Я сейчас, подожди немножко!
Устинья Наумовна. Подожду, золотая, подожду. Вот еще мне с супругом твоим поговорить надо.
Олимпиада Самсоновна уходит.
Что же это ты, бралиянтовый, никак забыл совсем свое обещание?
Подхалюзин. Как можно забыть-с, помним! (Вынимает бумажник и дает ей ассигнацию.)
Устинья Наумовна. Что ж это такое, алмазный?
Подхалюзин. Сто целковых-с!
Устинья Наумовна. Как так сто целковых? Да ты мне полторы тысячи обещал!
Подхалюзин. Что-о-с?
Устинья Наумовна. Ты мне полторы тысячи обещал!
Подхалюзин. Не жирно ли будет, неравно облопаетесь?
Устинья Наумовна. Что ж ты, курицын сын, шутить, что ли, со мной вздумал? Я, брат, и сама дама разухабистая.
Подхалюзин. Да за что вам деньги-то давать? Диви бы за дело за какое!
Устинья Наумовна. За дело ли, за безделье ли, а давай, – ты сам обещал!
Подхалюзин. Мало ли что я обещал! Я обещал с Ивана Великого прыгнуть, коли женюсь на Алимпияде Самсоновне, – так и прыгать?
Устинья Наумовна. Что ж ты думаешь, я на тебя суда не найду? Велика важность, что ты купец второй гильдии, я сама на четырнадцатом классе сижу, какая ни на есть, все-таки чиновница.
Подхалюзин. Да хоть бы генеральша – мне все равно; я вас и знать-то не хочу, – вот и весь разговор.
Устинья Наумовна. Ан врешь – не весь: ты мне еще соболий салоп обещал.
Подхалюзин. Чего-с?
Устинья Наумовна. Соболий салоп! Что ты, oглох, что ли?
Подхалюзин. Соболий-с! Хе, хе, хе…
Устинья Наумовна. Да, соболий! Что ты смеешься-то, что горло-то пялишь!
Подхалюзин. Еще рылом не вышли-с в собольих-то салопах ходить!
Олимпиада Самсоновна выносит платье и отдает Устинье Наумовне.
Явление третье
Те же и Олимпиада Самсоновна.
Устинья Наумовна (вырывает из рук, с сердцем). Что ж это вы в самом деле – ограбить меня, что ли, хотите?
Подхалюзин. Что за грабеж, а ступайте с Богом, вот и все тут.
Устинья Наумовна. Уж ты гнать меня стал; да и я-то, дура бестолковая, связалась с вами, – сейчас видно: мещанская-то кровь!
Подхалюзин. Так-с! Скажите, пожалуйста!
Устинья Наумовна. А коли так, я и смотреть на вас не хочу! Ни за какие сокровища и водиться-то с вами не соглашусь! Кругом обегу тридцать верст, а мимо вас не пойду! Скорей зажмурюсь да на лошадь наткнусь, чем стану глядеть на ваше логовище! Плюнуть захочется, и то в эту улицу не заверну! Лопнуть на десять частей, коли лгу! Провалиться в тартарары, коли меня здесь увидите!
Подхалюзин. Да вы, тетенька, легонько! а то мы и за квартальным пошлем.
Устинья Наумовна. Уж я вас, золотые, распечатаю: будете знать! Я вас так по Москве-то расславлю, что стыдно будет в люди глаза показать!… Ах я, дура, дура, с кем связалась! Даме-то с званием, с чином… Тьфу! Тьфу! Тьфу! (Уходит.)
Подхалюзин. Ишь ты, расходилась дворянская-то кровь! Ах ты, Господи! Туда же, чиновница! Вот пословица-то говорится: гром-то гремит не из тучи, а из навозной кучи! Ах ты, Господи! Вот и смотри на нее, дама какая!
Олимпиада Самсоновна. Охота вам была, Лазарь Елизарыч, с ней связываться!
Подхалюзин. Да помилуйте, совсем несообразная женщина!
Олимпиада Самсоновна (глядит в окно). Никак, тятеньку из ямы выпустили – посмотрите, Лазарь Елизарыч!
Подхалюзин. Ну, нет-с: из ямы-то тятеньку не скоро выпустят; а надо полагать, его в конкурс выписывали, так отпросился домой… Маменька-с! Аграфена Кондратьевна! Тятенька идет-с!
Явление четвертое
Те же, Большов и Аграфена Кондратьевна.
Аграфена Кондратьевна. Где он? Где он? Родные вы мои, голубчики вы мои!
Целуются.
Подхалюзин. Тятенька, здравствуйте, наше почтение!
Аграфена Кондратьевна. Голубчик ты мой, Самсон Силыч, золотой ты мой! Оставил ты меня сиротой на старости лет!
Большов. Полно, жена, перестань!
Олимпиада Самсоновна. Что это вы, маменька, точно по покойнике плачете! Не Бог знает, что случилось.
Большов. Оно точно, дочка, не Бог знает что, а все-таки отец твой в яме сидит.
Олимпиада Самсоновна. Что ж, тятенька, сидят и лучше нас с вами.
Большов. Сидят-то сидят, да каково сидеть-то! Каково по улице-то идти с солдатом! Ох, дочка! Ведь меня сорок лет в городе-то все знают, сорок лет все в пояс кланялись, а теперь мальчишки пальцами показывают.
Аграфена Кондратьевна. И лица-то нет на тебе, голубчик ты мой! Словно ты с того света выходец!
Подхалюзин. Э, тятенька, Бог милостив! Все перемелется – мука будет. Что же, тятенька, кредиторы-то говорят?
Большов. Да что: на сделку согласны. Что, говорят, тянуть-то, – еще возьмешь ли, нет ли, а ты что-нибудь чистыми дай, да и Бог с тобой.
Подхалюзин. Отчего же не дать-с! Надать дать-с! А много ли, тятенька, просят?
Большов. Просят-то по двадцать пять копеек.
Подхалюзин. Это, тятенька, много-с!
Большов. И сам, брат, знаю, что много, да что ж делать-то? Меньше не берут.
Подхалюзин. Как бы десять копеек, так бы ладно-с. Семь с половиною на удовлетворение, а две с половиною на конкурсные расходы.
Большов. Я так-то говорил, да и слышать не хотят.
Подхалюзин. Зазнались больно! А не хотят они осемь копеек в пять лет?
Большов. Что ж, Лазарь, придется и двадцать пять дать, ведь мы сами прежде так предлагали.
Подхалюзин. Да как же, тятенька-с! Ведь вы тогда сами изволили говорить-с, больше десяти копеек не давать-с. Вы сами рассудите: по двадцати пяти копеек денег много. Вам, тятенька, закусить чего не угодно ли-с? Маменька! прикажите водочки подать да велите самоварчик поставить, уж и мы, для компании, выпьем-с. А двадцать пять копеек много-с!
Аграфена Кондратьевна. Сейчас, батюшка, сейчас! (Уходит.)
Большов. Да что ты мне толкуешь-то: я и сам знаю, что много, да как же быть-то? Потомят года полтора в яме-то, да каждую неделю будут с солдатом по улицам водить, а еще, того гляди, в острог переместят: так рад будешь и полтину дать. От одного страма-то не знаешь куда спрятаться.
Аграфена Кондратьевна с водкой; Тишка ставит закуску и уходит.
Аграфена Кондратьевна. Голубчик ты мой! Кушай, батюшка, кушай! Чай, тебя там голодом изморили!
Подхалюзин. Кушайте, тятенька! Не взыщите, чем Бог послал!
Большов. Спасибо, Лазарь! Спасибо! (Пьет.) Пей-ко сам.
Подхалюзин. За ваше здоровье! (Пьет.) Маменька! не угодно ли-с? Сделайте одолжение!
Аграфена Кондратьевна. А, батюшки, до того ли мне теперь! Эдакое божеское попущение! Ах ты, Господи Боже мой! Ах ты, голубчик ты мой!
Подхалюзин. Э, маменька, Бог милостив, как-нибудь отделаемся! Не вдруг-с!
Аграфена Кондратьевна. Дай-то Господи! А то уж и я-то, на него глядя, вся измаялась.
Большов. Ну, как же, Лазарь?
Подхалюзин. Десять копеечек, извольте, дам-с, как говорили.
Большов. А пятнадцать-то где же я возьму? Не из рогожи ж мне их шить.
Подхалюзин. Я, тятенька, не могу-с! Видит Бог, не могу-с!
Большов. Что ты, Лазарь, что ты! Да куда ж ты деньги-то дел?
Подхалюзин. Да вы извольте рассудить: я вот торговлей завожусь, домишко отделал. Да выкушайте чего-нибудь, тятенька! Вот хоть мадерцы, что ли-с! Маменька, попотчуйте тятеньку.
Аграфена Кондратьевна. Кушай, батюшка Самсон Силыч! Кушай! Я тебе, батюшка, пуншик налью!
Большов (пьет). Выручайте, детушки, выручайте!
Подхалюзин. Вот вы, тятенька, изволите говорить, куда я деньги дел? Как же-с? Рассудите сами: торговать начинаем, известное дело, без капитала нельзя-с, взяться нечем; вот домик купил, заведеньице всякое домашнее завели, лошадок, то, другое. Сами извольте рассудить! Об детях подумать надо.
Олимпиада Самсоновна. Что ж, тятенька, нельзя же нам самим не при чем остаться. Ведь мы не мещане какие-нибудь.
Подхалюзин. Вы, тятенька, извольте рассудить: нынче без капитала нельзя-с, без капиталу-то немного наторгуешь.
Олимпиада Самсоновна. Я у вас, тятенька, до двадцати лет жила – cвeтa не видала. Что ж мне прикажете отдать вам деньги, да самой опять в ситцевых платьях ходить?
Большов. Что вы! Что вы! Опомнитесь! Ведь я у вас не милостыню прошу, а свое же добро. Люди ли вы?..
Олимпиада Самсоновна. Известное дело, тятенька, люди, а не звери же.
Большов. Лазарь! да ты вспомни то, ведь я тебе все отдал, все дочиста; вот что себе оставил, видишь! Ведь я тебя мальчишкой в дом взял, подлец ты бесчувственный! Поил, кормил вместо отца родного, в люди вывел. А видел ли я от тебя благодарность какую? Видел ли? Вспомни то, Лазарь, сколько раз я замечал, что ты нб руку нечист! Что ж? Я ведь не прогнал тебя, как скота какого, не ославил на весь город. Я тебя сделал главным приказчиком, тебе я все свое состояние отдал, да тебе же, Лазарь, я отдал и дочь-то своими руками. А не случись со мною этого попущения, ты бы на нее и глядеть-то не смел.
Подхалюзин. Помилуйте, тятенька, я все это очень хорошо чувствую-с!