Все, что считается

5

Я бы покривил душой, сказав, что между мной и Румених всё гладко. И я бы покривил душой, заявив, что для меня не играет никакой роли тот факт, что Румених – женщина. Да еще какая! Руководство банка состоит преимущественно из реакционных консерваторов, которые не любят доверять ведущие посты женщинам, хотя и не упускают возможности патетично утверждать обратное. Поэтому женщины, стремящиеся пробиться несмотря ни на что, должны быть чуточку более агрессивными, чем их коллеги-мужчины. Когда полгода назад Румених заняла пост руководителя отдела по работе с проблемными клиентами, для меня прозвенел первый звоночек.

Она на самом деле необычайно хороша. Лицо тонкое, но с четкими чертами, излучающими определенную женскую твердость, если можно так выразиться. Она часто смеется, о чем свидетельствуют мелкие морщинки в уголках глаз. Сначала ее смех звучит совершенно свободно на высоких тонах, затем темнеет и становится резким, а в конце он обращается против собеседника, словно остро отточенный нож.

Свои первые полгода она провела, занимаясь преимущественно увольнением из отдела тех людей, чье присутствие казалось ей неэффективным. Многие из своих решений она объясняет тем, что то или иное обстоятельство является «эффективным» или «неэффективным». Меня она до сих пор не трогала. Однажды, в самом начале, похвалила в присутствии коллег и заявила, что я могу выполнять свою работу так же, как и раньше.

Через несколько недель сказала – и снова в присутствии других, – что ждет большей самостоятельности, особенно от господ второго руководящего уровня. При этом она смотрела прямо на меня. С того самого момента я уверен, что она постоянно держит меня под контролем. Она не вмешивается, а только наблюдает. Ее внимание заставляет меня бояться ошибок, а следовательно, и делать их. Она это замечает, но молчит. Мне кажется, что она ведет некий кондуит, который когда-нибудь использует в своих целях. Я уже не раз обдумывал возможность поговорить с ней откровенно. Но если она действительно собирается на меня напасть, то мои слова не доставят ей ничего, кроме удовольствия. Все это довольно неприятно. Она меня немножко мучает, делая это настолько ловко, что не придерешься. Поэтому у меня противно засосало под ложечкой, когда она заговорила со мной о деле Козика. Стараюсь не обращать внимания на атмосферные неурядицы. Ведь до сих пор же ничего не случилось!

Наконец она звонит. Естественно, она не берет трубку и не набирает мой номер. Ее секретарша позвонила моей и сказала, что Румених хочет со мной поговорить.

После этого моя секретарша соединила меня с ее секретаршей, и та холодным тоном сообщила: «Минутку. Фрау Румених будет с вами разговаривать», – а потом переключила меня в режим ожидания. Некоторое время я слушал ужасное исполнение «Четырех времен года» Вивальди. Наконец она взяла трубку и произнесла: «Да!» Это «да» прозвучало настолько кратко и высокомерно, как будто я оторвал ее от работы, которая была намного важнее всех моих дел вместе взятых.

– Это Томас Шварц. Вы мне звонили…

– Ах да. По поводу дела Козика…

– Так?..

– Вам не кажется, что об этом уже давно пора поговорить? Это же в ваших интересах. Ответственность в этом вопросе полностью лежит на вас.

Я так не считаю, но не спорю. Не хочу ее сердить. Говорю:

– Да, конечно.

Она назначает мне время, когда я «со всеми документами» должен появиться у нее в кабинете.

О чем речь в этом деле Козика? Вопрос неплохой. Сказать точно не может никто. Перед ее кабинетом я появляюсь вовремя.

– Речь идет об очень сложном деле, – говорит Румених и предлагает мне стул, который ниже ее стула сантиметров на тридцать. Как маленький ребенок, я пытаюсь вытянуть подбородок так, чтобы голова оказалась выше стола.

– Вам не кажется, что это смешно? – спрашиваю я.

– Дело Козика? – Ее брови ползут вверх.

– Стул.

– Нет. Справа под сиденьем рычаг. Он приводит в движение гидравлический привод. Если хотите, можете им воспользоваться. – Она говорит абсолютно нейтральным голосом, чтобы дать мне понять, насколько нелепо интерпретировать возникшую ситуацию как некий символ.

Сопровождаемый легким шипением, я поднимаюсь вверх сантиметров на двадцать.

– Можно начинать? – Румених показывает на лежащую перед ней стопку бумаг. – Это всё о Козике.

Я это знаю. Знаю так же, что эта стопка лишь малая толика документов, касающихся дела Козика. Отвечаю:

– Мгм…

Румених становится настойчивой:

– Господин Шварц, с этим делом работаете вы. Как вы его оцениваете?

Начало довольно жесткое. В деле Козика слишком много деталей, рассказать об этом в двух словах невозможно, и Румених это прекрасно понимает. А кроме того, каждый в нашем отделе имеет хоть какое-нибудь отношение к делу Козика. Четыре года назад, когда я только пришел в банк, дело Козика уже существовало. Даже старшие мои коллеги, проработавшие здесь десять, а то и двадцать лет, не знают начала этой истории. Им тоже известна лишь некоторая часть обстоятельств. Никто не знает всех деталей, не говоря уж о Румених, которая время от времени начинает паниковать, как, например, сегодня, и тогда ей хочется, чтобы появился кто-нибудь, кто решит все проблемы одним движением руки. Но, к сожалению, мановения одной руки, даже самой гениальной, здесь явно недостаточно – уж больно все запуталось. Насколько я знаю, Козик был строительным магнатом, который в пятидесятые годы создал империю недвижимости, состоявшую из многочисленных компаний, владевших огромными средствами. Занимался он этим исключительно с помощью кредитов, полученных в нашем банке. Объем предприятия оценивался в сумму, намного превышавшую миллиард. В какой-то момент, на фазе самых высоких процентов, фундамент его капиталов, никогда не отличавшийся особой прочностью, развалился, и банк больше не захотел участвовать в этом деле. Мы вышли из игры. Были требования назначить аукцион, пустить имущество с молотка, объявить банкротство. Меж тем некоторые тяжбы длятся уже более двадцати лет. Никто не знает, сколько всего денег потерял банк на этой истории. На самом деле даже потеря миллиарда – и это в худшем – случае не очень сильно отразилась бы на положении нашего банка. Невозвращенные кредиты списываются по налогам как убытки. Но это, конечно, не аргумент, который можно привести на полном серьезе. Пораженцам нечего делать в банке. Необходимо спасти то, что еще можно спасти. Очень удобно поручать сотрудникам, претендующим на руководящие посты, абсолютно безнадежные дела и требовать при этом неукоснительного соблюдения предписаний. Если вам кажется, что я иронизирую, то вы ошибаетесь. Не исключено – и даже вполне вероятно, – что сотрудника, занимающегося делом Козика и сделавшего ошибку, вдруг обвинят в том, что именно из-за него банк потерял целый миллиард. Что тогда будет, вы и сами представляете – хотя, может, и не представляете.

Молодые сотрудники, услышав про дело Козика, сразу же делают стойку, пытаясь набрать очки. Но очень быстро понимают, что имени на этом себе не сделаешь. Румених тоже пытается выслужиться: хочет за год решить проблему, от которой ее предшественник пятнадцать лет бегал как от чумы. И все потому, что она хочет выслужиться перед руководством банка. Но любой в нашем отделе знает, что попытки расправиться с делом Козика не приносят ничего, кроме несчастий. Говорят, что дерьмо не пахнет, пока его не тронешь. И это на самом деле так.

– Конечно, мы с вами оба несколько упустили время.

Пытаюсь услужливо улыбнуться, но она не реагирует.

– Честно говоря, мне не кажется, что я один несу за это ответственность.

Румених смотрит на меня сверлящим взглядом и молчит. Какое-то время пытаюсь не сдаться, но потом опускаю глаза. И только теперь она продолжает:

– Я полагаюсь на вас, господин Шварц.

Возвращаясь в свой кабинет, чувствую себя препаршиво. Почему именно я? Любой ответ на этот вопрос звучит не слишком ободряюще. Неужели теперь речь может идти только о том, чтобы сохранить работу? Собственно говоря, в этом году я собирался стать руководителем отдела по работе с проблемными клиентами, но они утерли мне нос, назначив Румених. Сначала считалось, что всего на три месяца. Этот срок давно прошел, но о кадровых перестановках никаких слухов нет. Конечно, никто никогда прямо не говорил, что меня ждет повышение. Но если ты являешься заместителем руководителя отдела, то логично, что когда-нибудь станешь и руководителем. Мне нужно побыстрее решить, как поступить с делом Козика.

6

В выходные приедет тетушка Марианны. После долгих споров я наконец согласился, что и в субботу, и в воскресенье буду в их распоряжении хотя бы после обеда. Собственно говоря, в тетушке Марианны ничего плохого нет, но мне тяжело находиться в обществе пожилых людей. Дело совсем не в возрасте, а в некоторой специфичности их поколения. Оливия приезжает поездом, я жду ее на перроне. Марианна убирает квартиру и готовит торжественный коктейль. Хлопоты Марианны кажутся мне чрезмерными. Она же утверждает, что ей хочется «навести красоту» именно потому, что приезжает тетя. Но вот именно эту-то «красоту», которую «наводит» Марианна, я просто на дух не переношу.

Замечаю Оливию сразу же, как только она выходит из поезда. Подхожу к ней, и мы тепло обнимаемся, приветствуя друг друга. Беру у нее багаж. По дороге на стоянку она рассказывает о своем муже, который в данный момент открывает какой-то конгресс в Боливии. Ее муж – профессор, занимается челюстно-лицевой хирургией.

Подходим к машине. Мы с Марианной ездим на небольшом японском автомобиле «субару», дешевом, экономичном в эксплуатации и для города вполне достаточном. Но сейчас мне неприятно: сумка Оливии с трудом влезает в багажник, сама же она с явным усилием втискивается на переднее сиденье. Она никогда ничего не скажет даже в шутку, для этого она слишком тактична. Спрашиваю себя: почему мы не ездим на «мерседесе», который давным-давно могли бы себе позволить? Всё ждали, что я получу повышение. Тогда бы у меня появился служебный БМВ. Но и это только часть правды. Мы боимся потратить на автомобиль столько денег. А почему, собственно говоря? Все дело в том, что наше относительное благополучие я всегда считал чем-то временным.

Оливии кажется, что в маленьком автомобильчике есть некий шарм. По крайней мере, она старается отнестись к ситуации именно так, в этом я убежден.

Она коротко интересуется, как у нас дела. Даю ничего не значащий ответ: «Всё в порядке! Спасибо!» И тут же она снова начинает рассказывать, в то время как я почти молча веду машину.

Ее муж, специалист по челюстям, изобрел новый метод проведения операций, который позволяет восстанавливать жертвам несчастных случаев раздробленные кости. В данный момент он ездит по миру, чтобы представлять свою работу на конгрессах специалистов и знакомить с ней своих коллег. Оливия сопровождала его в Амстердам, Нью-Йорк и Каир, лето же решила провести дома. Муж приезжает не реже чем раз в две недели и привозит из дальних странствий увлекательные истории и подарки. Тогда они приглашают друзей – профессоров, писателей, интеллектуалов, промышленников и черт знает кого еще, – чтобы устраивать милые маленькие праздники.

Оливия любит рассказывать, как скромно и непрезентабельно начиналась их совместная жизнь тогда, в шестидесятые годы. Крошечная квартирка на троих, удобства на этаже, скромное жалованье ассистента, которое получал ее молодой муж, только что защитивший диссертацию и уже тогда проявивший свои замечательные научные способности. Затем первые профессиональные успехи, первые настоящие деньги, потом и первый дом, четверо детей, каждый из которых, естественно, добился великолепных результатов. Ах, да! Дети! С каким рвением развивали в них способности служить музам! Все они учились играть на музыкальных инструментах, на семейных праздниках играл секстет, причем почти на профессиональном уровне. Теперь, когда дети покинули отчий дом, музыки стало меньше. Но если собирается вся семья, то сразу же приходят и друзья, жизнь которых сложилась не менее счастливо. Несколько раз мне довелось побывать на подобных встречах. Здесь царит приподнятое, жизнерадостное, даже какое-то одухотворенное настроение. Постоянно слышатся обрывки фраз типа «Ах да, тогда он действительно получил вызов в Йель», «Судя по твоим последним публикациям, мы смотрим на проблему одинаково», «Нашего младшего сейчас должны взять в сборную страны по футболу, но при его математических способностях – он уже несколько лет первый в классе – мы, конечно, надеемся, что он не свяжет свою жизнь со спортом», и так далее и тому подобное.

Я же, зеленый от зависти, сижу в углу и чувствую себя плебеем. Если меня спрашивают, чем я занимаюсь, я не знаю, куда деться от стыда. Один восторженный профессор философии, которому я объяснил, в чем заключается моя работа, пробормотал чуть ли не шепотом: «Ну да, веселого в этом мало».

Излишне упоминать, что ни у одного из этих людей не бывает денежных проблем, не считая, конечно, вопросов о вкладах и налогах. Не раз уже я слышал в ответ на рассказ о своей работе: «Ну что ж, и этим тоже должен кто-то заниматься».

Они ведут себя так, как будто узнали, что я начальник тюрьмы. Все они сошлись бы во мнении, что «и такие люди должны быть», но тем не менее относились бы ко мне как к своего рода преступнику, раз уж я вынужден целые дни проводить в тюрьме.

Но решающим для них является то обстоятельство, что в моей профессии нет ничего духовного, такого, что служило бы благу человечества или было бы способно изменить мир к лучшему. Залатать раздробленную челюсть – в этом есть смысл! В профессиях художественных и общественно полезных – тоже! А вот отбирать деньги в пользу банка – это уж самое последнее дело.

С Марианной дело обстоит не намного лучше. Работая с рекламой, она, конечно, должна быть «креативной», но ведь это в сфере денег, в промышленности, а не на уровне высоких материй.

Для меня остается загадкой, как же этому поколению удалось всю жизнь иметь стабильнейшую работу, сколотить огромный капитал да еще и считать это само собой разумеющимся. Ни разу я не слышал от этих людей хоть слово сомнения – имеется в виду сомнение в самих себе, – ни разу они даже не намекнули на то, что им просто повезло. Они абсолютно убеждены, что богатство является их природным правом, что они заслужили его благодаря своим выдающимся способностям.

На самом деле еще никто никогда ничего не заслужил, все только получают. Я ведь тоже наблюдал закат некоторых представителей их круга, но таких было мало. И они тоже не могли ничем себе помочь.

Оливия в своем шикарном летнем платье – современном, но удивительно подходящем для ее шестидесяти лет – двигается с той естественностью, которую легко отличить от самоуверенности и которая не может не вызвать зависти. Мы стоим на балконе нашей квартиры и беседуем о том, что видим перед собой. Я показываю ровную линию магазинов напротив и делаю прогнозы, когда какой из них разорится. Она говорит, что ей жалко этих людей. Это очень мило с ее стороны, но имеет также мало смысла, как если бы она сказала, что ей их нисколько не жаль. Хотя первое, конечно, звучит лучше. У нас чудесный ужин на троих, приготовленный Марианной, – три перемены плюс великолепное красное вино. Оливия привезла диск с классической музыкой, которая рекомендуется для подобных «моментов» как создающая стильный фон. Марианна достала подсвечник, в обычных обстоятельствах не используемый, и мне удается в течение двух-трех часов чувствовать себя частью отлаженного, в высшей степени гармоничного и наполняющегося все новым и новым смыслом мира Оливии, которая оказалась настолько щедрой, что дала нам возможность получить свою долю от ее умения радоваться жизни. Спасибо, Оливия, спасибо!

Когда я уже лежу в постели, опьяневший от тяжелого красного вина, мне снова приходит в голову Румених вместе с делом Козика, о котором я на этот вечер забыл. Моя жизнь кажется мне убогой, и сам себе я тоже кажусь убогим. Как бы хотелось стать хоть каким-нибудь профессором! Я бы читал важные доклады в далеких университетах. Будем надеяться, что в следующий раз Оливия приедет нескоро.

7

Существующее в нашем банке Общество по экономии в строительстве в прошлом году подарило мне на Рождество книгу «Сегодня великолепный день». Каждый клиент Общества, сумма экономии которого превышает пятьдесят тысяч, получает такую книгу. На любой день года здесь приготовлено изречение. Все они очень простые и направлены на то, чтобы оскорбить интеллектуальные возможности читателя. Я читаю эти изречения, когда мне плохо. Одно из них гласит: «Ты необыкновенный человек и знаешь, что сегодняшний день принесет тебе успех. Радуйся этому!» Задаю себе вопрос: неужели все, кто экономит во время строительства не менее пятидесяти тысяч, люди необыкновенные? Захватывающая дух картина: сотни сэкономивших сидят по вечерам в своих постелях и читают вслух: «Ты необыкновенный…»

А вы тоже необыкновенный? Разве тот факт, что каждый человек в буквальном смысле этого слова уникален, не доказывает нашу с вами неизменную обыкновенность?

Признаюсь, из чистого мазохизма меня снова и снова тянет к этой книге. Очень практично, что мой работодатель снабжает меня подобным чтивом, – в этой книге мне нравится всё: что она тоненькая, что у многих из моих коллег она тоже есть, что они тоже ее читают, что в ней все настолько позитивно – «Ты хотел бы иметь новую работу? Иди на свою старую с новым задором, и она покажется тебе новой!» – что она действительно объясняет целый мир – цельный мир! – давая только одну рекомендацию: думай позитивно! Я люблю эту книгу, потому что она буквально создана для того, чтобы избавить меня от оков индивидуализма, это я четко чувствую. Иду в банк, стараюсь, и если выполняю порученное мне дело как следует, то у меня счастливая жизнь. Сначала Марианна, застав меня за таким чтением, смеялась, но теперь я все чаще вижу эту книгу на ее ночном столике. И она явно не устояла перед шармом подобной литературы.

Чувствую, что наш брак находится под угрозой, но не могу объяснить почему. Было бы правильно, если бы моя книга приготовила элегантный ответ и на этот вопрос. В ней говорится: «Победитель рассматривает поражения и проблемы как трамплин. Научись любить свои неудачи».

Но самое главное – я должен стараться выполнять свою работу как следует.

В конференц-зале банка назначена беседа с Румених, Бельманом и другими. Присутствует и клиент Финдайзен. Атака направлена именно на него. Трудно себе представить, что банк проявлял терпение в течение целых пяти лет. У этого человека долг на долге, а он сидит здесь в дорогущих шмотках с мобильником цвета молодой липы в верхнем кармане и с красным «феррари» за дверью. За «феррари» делопроизводители его особенно ненавидят. Без всяких предисловий Румених начинает беседу с резкого, жесткого свинга: «Мы долго за вами наблюдали, господин Финдайзен, очень долго. Но теперь всё».

У Финдайзена на лбу блестят капельки пота. Он, конечно, знал, что его пригласили не на чашечку кофе. Но надеется, что сможет получить отсрочку. До сих пор ему это удавалось.

«Дайте мне еще хотя бы четыреста тысяч. Только до следующего месяца. Тогда я смогу заплатить рабочим и перейти к следующей фазе строительства».

Румених холодно отвечает: «Никаких больше выплат и никаких отсрочек. Всё. То, что мы вам уже дали, позволяло давным-давно закончить строительство. Где наши деньги?»

Финдайзен делал инвестиции «на востоке» и потерял уйму денег. Он показывал мне все мыслимые и немыслимые планы, какие только могут быть. Где-то восточнее Берлина, «на зеленом лугу», о чем он постоянно с гордостью кричал, должен был появиться великолепный жилой квартал из четырнадцати одинаковых восьмиэтажных домов, с «супермаркетом-ареной» и прочими подобными сооружениями, назначение которых я представляю себе не очень четко. Подробности мне были неизвестны, я знал только, что финансирование Финдайзена лопнуло и все деньги, которые он вложил в дело, пропали. Все до последней марки. Финдайзен называл это «неблагодарностью восточного дерьма». Говоря о восточных немцах, он никогда не называл их иначе как «восточное дерьмо». Конечно, они не были заинтересованы в появлении его домов. Они даже организовали какие-то гражданские инициативы против строительства. Говорили, что не хотят больше блочных домов. Люди, которые участвовали в финансировании проекта и тем самым пустили деньги на ветер, за это время тоже успели выйти из себя, и теперь хотели видеть Финдайзена только на виселице.

Людям типа Финдайзена действительно нелегко. Их никто не любит. Но сейчас, когда он сидит здесь, умоляет Румених, покрывается каплями все более и более неприятного пота и, кажется, вот-вот рассыплется на составляющие, мне его даже немного жалко. Хоть это и считается несовместимым, но на нем шелковые носки телесного цвета и каштаново-коричневые ботинки. Вены на лбу вздулись, стали толстыми и теперь напоминают ветки дерева. Вся голова приобрела темно-красный оттенок. Может случиться так, что он умрет прямо здесь. Но этого не происходит. Раз пять-шесть он принимается умолять Румених, как собака свою хозяйку. Но хозяйка говорит улыбаясь: «Rien ne va plus»[2]. Финдайзен уходит. Шансы, что он покончит жизнь самоубийством, довольно велики.

Когда мы возвращаемся в свой офис, Бельман, пребывая в хорошем настроении, хлопает меня по плечу и говорит: «Победитель рассматривает поражения и проблемы как трамплин. Научись любить свои неудачи».

Я смущенно хихикаю и молча сожалею, что во всем, что касается чтения, я ни на сантиметр не обогнал Бельмана.

8

Этот приезд Оливии, как, впрочем, и любой ее визит, дал мне пищу для размышлений. Я думаю о своей жизни и, чтобы утешиться, вытаскиваю из ящика письменного стола в кабинете документы, прилагаемые к заявлению о приеме на работу. Посмотрите-ка, здесь все как надо! Первоклассные отзывы! Аттестаты и характеристики говорят сами за себя! Вся эта писанина, снабженная подписями и печатями, представляет меня как надежду общества, как существо, в которого всю жизнь можно вкладывать деньги, как истинный оплот нации! Действительно, читающий эти бумаги вынужден признать, что моя жизнь протекала строго в установленных рамках, и более того – к тридцати пяти годам я кое-чего достиг. То, что я держу сейчас в руках, называется «биография» и документально подтверждает мое достойное похвалы умение приспосабливаться к обстоятельствам, интеллект выше среднего, а в остальном – смесь усердия и способности к размышлению, о чем свидетельствуют все тексты подобного рода. «Белых пятен» – в подобных ситуациях точнее было бы говорить о «черных дырах», но в деловом мире используется только эвфемизм «белые пятна» – так вот, «белых пятен» нет.