Шаблоны

– Но… я разных видел, с трупами в институте работал; поломанных, порезанных, расчлененных, из разбитых машин доставали, разных видел, обожженных, но при мне ни разу так не убивали… Как вот сейчас, я… – Он не договорил своей исповеди, окружающим наскучила эта мыльная опера.

– Саня, успокойся. Ты хоть и доктор, но не обязательно его сейчас лечить, – сказал Сергей, – и так видно, что не жилец, да и цепи не дадут к нему дотянуться. Просто поделись своими мыслями: что скажешь о ране, о смерти, вообще такая рана смертельная?

– Да, такая рана может быть смертельной, но, если честно, в моей практике люди выживали и в худшем состоянии, да и не так быстро умирали, но мне его хотя бы осмотреть надо, – констатировал врач «скорой помощи».

Аркадий Владимирович, наблюдая за развитием событий, очень напоминающих ХАОС, первым решил взять ситуацию в свои руки и попытался организовать хоть что-нибудь.

– Мы сейчас не в завидном положении: где мы – не знаем, зачем мы здесь – тоже не знаем, почему нас таких разных и незнакомых собрали – опять не понятно. Меня как учили? Не знаешь, как поступить, – поступай по закону, и мы все сейчас – ЗАКОН. Именно поэтому, – этим акцентом он дал понять, что именно сейчас он расставит, или хотя бы попытается расставить все по своим местам, – Оля, ты будешь главным специалистом по людям, так сказать, инженер человеческих душ. Берешься? Отлично, сейчас расскажу, что делать. Настя, ты все видела, продолжай наблюдать. Серега, твой критичный взгляд поможет нам найти нестыковки и в конце концов разобраться, чего от нас хотят или, как минимум, что тут произошло. Саня, на тебе здоровье, не знаю, каким способом, но на тебе. – Аркадий Владимирович задумался и с иронией добавил: – У нас в стране так принято с медициной: «Денег нет, но вы держитесь». Короче, делай, что хочешь, но медицина на тебе. Повторюсь, мы не знаем, кто мы, зачем мы здесь, мы, как уже выяснилось, даже не знаем, где это «здесь», но мы догадываемся, все мы тут не случайные и чего-то от нас хотят, и я предполагаю… нет, я просто уверен, что от нас хотят именно СУДИТЬ, – он акцентировал на этом внимание, – убийцу. Сейчас каждый расскажет о себе, что посчитает нужным, а ты, – он посмотрел на Ольгу, – послушаешь и сделаешь выводы, которые расскажешь после того, как все выскажутся, меня ты классно прочитала, конечно, есть неточности и есть что добавить, во многом, конечно ошиблась, – он акцентировал на этом внимание, а все остальные как будто этому поверили, – но… ладно, рассказывать будем по очереди. Первый – убийца, рассказывать будешь за себя и за того парня, убитого, ты же с ним знаком? —

Убийца кивнул головой.

– Приступай.

– Я из Луганска, служу в бригаде народной милиции, я танкист. – Он усмехнулся. – Мы ведь непризнанная республика, и армии у нас нет, только народная милиция, у вас в милиции танки есть? – Он вопросительно посмотрел на полковника, на медика, потом на старика. – А у нас есть, старые, Украинские, но есть.

– И не только украинские, ближе к делу, – сказал полковник;

– Да, простите, я танкист, наводчик-оператор, когда были события в Дебальцево в самом начале, наша шестьдесятчетверка была на ремонте, мы ее на заводе в городе ремонтировали, торопились успеть закрыть этот котел. В разгар боя, когда наша арта била по позициям нациков, мы все-таки запустили машину и поехали в направлении Дебальцево, быстро так ехали, я на башне сидел. Как странно получается – чтобы выжить, надо что-то нарушить. Это нарушение спасло меня. Когда проезжали по мосту на южном обходе Луганска, я увидел летящую в нас ракету. Птура в нас пустили. Это этот, – он указал на Витю, – противотанкист как-то со своим расчетом сбежал с поля боя, а когда увидел одинокий танк, пустил в нас ракету. Ну, дальше взрыв… я лечу сначала вверх, потом вниз… командир и механик догорают в танке, даже вскрикнуть ничего не успели, – докладчик еле сдержал слезы, – хорошо хоть боекомплект не сдетонировал, осталось хоть что-то для похорон. – Он все-таки взял себя в руки и продолжил: – Танк до сих пор стоит на том мосту как памятник. Я долго не мог отлипнуть от асфальта, эти трое успели ко мне подбежать, уже без станины, только с автоматами. Да после такой контузии я и с безоружными бы не справился. Короче, подняли меня, хотели использовать как щит, чтобы к своим перейти, а там бы меня и порешили, как это они обычно и делали. Только они не ожидали, что у нас в тылу обычная милиция осталась. На ментов они и наткнулись – завязался бой. У меня были связаны руки, и когда двое занимали оборону, я толкнул вот этого и сверху на него упал, тех двоих в перестрелке убили, а этот попал в плен – успели наши подбежать. Я его хорошо запомнил, мой ожог не даст мне забыть тот пятнадцатый год и лицо этого нацика. Потом оказалось, что это просто срочник, которого направили воевать непонятно за что, а те двое убитых были нацики из правосеков. Потом мне сказали, что этого срокона обменяли на нашего пленного. И вот сегодня я его увидел здесь, опять с оружием в руках. Если вкратце, вот наше знакомство и новая встреча, где чувство незавершенности обрело свой логический конец.

– Я себе по-другому представляла фразу «закрыть гештальты» – произнесла Ольга, скорее чтобы успокоить себя и скрыть свое волнение от остальных под маской юмора.

– То есть это было правосудие? – спросил смуглый, с черными волосами мужчина лет сорока.

Этот мужчина отличался от всех остальных, тут не надо проводить генетический анализ – это явно был турок, ну в самом крайнем случае азербайджанец;

– Ты что можешь знать о правосудии? – прокричал Золотов. – Ты же не из этих мест, ты же турок, ведь ты же турок? – попытался он подтвердить свою догадку. – Вечно воюющая страна. У вас понятие справедливости и правосудия заменены словами «выгода», «потребительское отношение к людям», «рабство» или «эксплуатация других людей». Ты хотя бы слова подбирай те, в которые искренне веришь и живешь ими. Спросил о правосудии в гражданской войне. Лицемер.

– Меня Салман зовут, и я не лицемер. Вы считаете себя исключительной нацией, у которой все самое-самое: самая большая страна, самый первый космонавт, самая первая женщина-космонавт – в общем, все блага цивилизации придуманы у вас, а если в других странах, то, несомненно, русскими эмигрантами, такими как, например, Игорь Сикорский или Георгий Ботезат. А все остальные, по-вашему, неполноценные нации, которые почему-то вас должны любить и восхищаться вашей «самобытностью», которая, если честно, очень тесно граничит с маразмом.

– Мы не считаем себя исключительной нацией, – взорвался Золотов, – свои взгляды мы никому не навязываем, но навязывание нам чужих интересов уже доводит до точки кипения, поверь, красная черта, которую пересечь никому не позволено, уже близко!

– Вы считаете нас, турок, отстающими по всем параметрам, какой-то бандой янычар с ятаганами и без эмоций, без истории, науки, своих героев и деятелей культуры. Но вы забываете, что на заре становления вашего государства мое уже было империей, и империя эта просуществовала более семисот лет против трехсот лет Российской империи, кстати, прекратила свое существование Османская империя почти на десять лет позже бесславного угасания в революции Российской.

– Ваша империя существовала работорговлей, похищением людей, вы похищали, а потом продавали наших женщин в гаремы, в наложницы, – парировал полковник.

– Да, это правда. Ты действительно прав. Только ты смотришь на это как собственник: «Вы крали наших женщин, продавали в гаремы», – а самих женщин ты спрашивал об этом? Нет, я, конечно, не оправдываю те дикие времена, но и у вас в стране женщины были бесправными, даже больше бесправными, чем у нас. Не кипятись, а порассуждай вместе со мной. Во-первых они не сильно стремились вернуться обратно. Кто она была на Руси – та, кто в горящую избу войдет, коня на скаку остановит, урожай в поле поднимет, кучу детишек нарожает? Тут женственностью и не пахнет, у нее рабское положение было. У нас тоже рабское положение, но по-другому – она была в гареме знатного человека, она должна была только следить за собой и во всем угождать мужу. Бывали случаи, когда русские женщины становились главными женами, а это примерно как у вас фрейлина при императрице или другой знатной даме; ты представляешь, какую власть она имела? Ты действительно думаешь, что, имея такое положение, она сидела где-нибудь в хамаме с другими женами и плакала по березкам. Тут их полностью обеспечивали, обслуживали, для них дворцы строили. А там?.. Растопила баню, отмыла мужика, высушила его, выслушала от него много всяких помоев и только потом помылась сама.

– У нас создавались семьи, мужик любил бабу, баба – мужика, все по-христиански, все по Домострою.

– А ты думаешь, что турки не умеют любить? Или нельзя любить турка? Думаешь, он плохой семьянин? По крайней мере, я нигде и ни разу не встретил рассказа, очерка, описания, хоть какого-то упоминания, чтобы похищенная русская рассказывала детям, что они только наполовину турки, а так они русские, и «когда вы вырастите, вам обязательно нужно бежать обратно в Россию, там вы будете, как положено, крепостными, это большая честь…». Нет, матери не желали такого своим детям. Конечно, многие из этих детей становились воинами, янычарами, и погибали в многочисленных войнах, в основном с вами же, но они не считали себя угнетенными.

Любовь у вас, кстати говоря, тоже весьма относительная была – детей сватали без особого согласия с их стороны, приданое имело решающее значение, а вот влечение молодых людей вообще никого не интересовало. Это не я придумал, почитай «Поднятую целину» весьма уважаемого писателя Михаила Шолохова, там одну девушку прямо-таки влекло к главному герою, я не помню, как их зовут, но она так ему и сказала: «Если хочешь, уедем отсюда вместе, если нет, давай проведем это время вместе, меня сосватали за другого, а он меня возьмет в жены любую…», но ему что-то там советская власть не позволяла, не помню точно, а ведь это описывалось время тридцатых годов прошлого века, которое вы восхваляете как равенство всех людей – граждан Советского Союза. Лицемерие. Говорите о целомудрии и одной любви на всю жизнь. Вопрос: как вы справились с демографической ямой, даже не ямой, а каньоном, в послевоенное время в условиях ортодоксального целомудрия женщин и отсутствия мужского населения? Почти всех парней забрала война с собой, в бой шли уже немолодые мужчины, а в деревнях и маленьких городах оставалось по одному мужику, где-то два, где-то три, но не больше, а женщины все рожали и рожали, прямо библейские истории происходили в деревнях и селах вашей необъятной и самой большой страны в мире. Ты не сердись, я не хотел тебя обидеть,

– Ты сейчас, в цивилизованном мире, говоришь о России тех времен, когда весь мир так жил. Ты тоже прав, но османскую неволю для наших баб ты описал как спасение от дикарства русских мужиков, это какая-то подмена ценностей и исторической действительности. – Полковник задумался не просто над словами, но над самими подтекстом сказанного и произнес куда-то в общее пространство: – Откуда… гм… так много и… подробно?

– Понимаешь, я историк. У нас в Турции не все собирают апельсины и работают аниматорами в отелях, ты ничего о моей стране не знаешь, кроме отдыха. У нас богатая история, богатая и больше печальная история взаимоотношений с Россией, у нас очень много этнических групп проживает, как и у вас, и у нас тоже много деятелей с мировыми именами.

Я недавно в Германию ездил, там тоже произошел спор. Так вот, они возмущены       миграцией сирийцев и других беженцев от войны из арабского мира, возмущены, что Турция их не размещает у себя, а пропускает транзитом в Европу, это им создает массу неудобств, но при этом они полностью оправдывают Крестовые походы Средневековья, не считаясь с принесенным ими горем – про неудобства я даже и не упоминаю – на земли некогда великих стран, это же была необходимость для них, так они оправдывают это.

Почему-то каждая страна считает себя особенной, но европейцы и американцы особенней остальных, у них все, что не в их интересах, является неправильным и требует уничтожения или реконструкции в правильное русло, если только ты не сильнее их, а если сильнее их, то живешь правильно, но только до того момента, пока не станешь слабее, а дальше по известному сценарию. С вами, русскими, хоть разговаривать можно, вы прислушиваетесь ко всем мнениям, не все принимаете, но слушаете все мнения и некоторые из них даже имеют право на существование и применение, по вашему мнению.

– Самое интересное, – сказала Ольга, – что в Турции все историческое греческое и римское, весь туристический бизнес немецкий, они там основные владельцы основных курортов, если русский пожалуется на сервис, это примут во внимание, но если пожалуется немец, то турки сделают все, чтобы ему угодить, повыгоняют русских, украинцев, белорусов, казахов – короче всех, кого в гитлеровской Германии считали недочеловеками. Я не хочу как-то предвзято говорить… ты, Салман, культурный, воспитанный, начитанный человек, грамотный, и таких очень много в твоей стране, но в общем-то Турция экономически все-таки живет под хозяевами. Только вас научили зарабатывать не порабощенными людьми, а туризмом, и торговлей оружием.

– Тут я соглашусь, мы с вами очень похожи. Оля, правильно? – Салман пытался придать вид, что не запомнил ее имя, хотя запомнил Ольгу с первого взгляда. – Мне кажется, при вашей профессии не приходится рассуждать о макроэкономике. – Салман пытался уколоть словами Ольгу.

В этом споре никто не обратил внимания на легкий скрип и изменение положения чаш весов, перевесила другая чаша с надписью «self-defensio».

– Не ссылайся на ее ремесло, с полковником ты разговаривал по существу, а с девушкой стал переходить на личности. Нехорошо это, – сказал Аркадий Владимирович, умышленно назвав ее именно «девушка», а не по имени.

– Но она только что с таким пренебрежением с вами разговаривала, как вы можете ее защищать? Или это просто против меня потому, что я тут один мусульманин, турок? А еще рассказываете про какие-то национальные интересы.

– Дело не в нациях, – вступил в разговор Золотов, на этот раз тоном, не позволяющим другого выбора оппонентам, кроме как выслушать его до конца, – тут и русские, украинцы, вон парень с Кавказа, белорус, и дело не в тебе и не в Ольге и не в возрасте и наших профессиях. Аркадий Владимирович понял, что хотела сказать Ольга. Я тебе, да и остальным попытаюсь рассказать… может, услышишь. Есть одна притча про корову и воробья. Знаете? Нет?

В общем, одной лютой зимой сидел воробей на дороге, замерзал. Уже совсем окоченел, перестал двигаться, в это время по этой же дороге проходила корова. Естественно, она не видела этого воробья, но, когда проходила, «осчастливила» птицу лепешкой, такой смачной. Кто жил в деревне, наверное, попадал в такие. Воробей отогрелся и начал возмущенно ругаться на корову, мол, как так? Меня, муравья, да копытом в грудь? Короче, такого парня обосрали! В общем, возмущался, пока проходящая мимо кошка не услышала это чириканье. Кошка была голодная, продрогшая на холоде. Она достала воробья, облизала и съела.

– Какие странные у вас притчи, как и все непонятные русские сказки про репку, колобка, теремок. В общем, все сказки, – сказал турок.

– Ты ее слушал, но не слышал. Мораль этой притчи такая – не всяк тот враг, кто тебя обгадил, не всяк тот друг, кто тебя облизал. А если уж тебя обосрали, так сиди и не чирикай! Кстати, а когда чаши поменялись? Кто-нибудь обратил внимание?

Часы показывали двенадцать тридцать две, но не время вызвало интерес, а изменение положения чаш весов. Салман все пытался осознать, что имел в виду полковник и почему они один другого ругали и защищали одновременно, еще и эта обгаженная птица – ничего не понятно.

– Я не знаю, что обозначают эти надписи, но понимаю, что какую-то противоположность – сказал молодой мужчина кавказской внешности, спортивного телосложения, примерно тридцати пяти лет, – и поменялись они, когда турок, то есть Салман, сказал, что парень не виновен…;

– А вы? – попытался уточнить Золотов, с кем разговаривает, так как до сей поры кавказец ничего не говорил, да его особенно никто и не замечал, он располагался справа от Ольги и при всех этих обстоятельствах выглядел атрибутом декора на фоне накала споров и разбирательств.

Страсти кипели.

– Слава. Вообще Салаудин, но все называют Славой, я из Осетии, сейчас работаю во Владикавказе. Точно, был небольшой скрип, когда он, – Салаудин показал на Салмана, – сказал, что это было правосудие. И если верить весам, то так оно и есть…

– А если смотреть что произошло, то обычное убийство, – резюмировал Золотов.

Все задумались над происшедшим: стрельба, смерть, оправдание, время, чаши весов – все это напоминало какой-то квест. Но каждый из присутствующих боялся сказать это вслух, а еще больше боялся той неопределенности, которая последует после произнесенного предположения, и какова будет цена ошибки в этом квесте.

В абсолютно белой комнате повисла такая гнетущая, почти осязаемая тишина, что, казалось, даже запах пороха завис и не мог свободно перемещаться в воздухе. Где-то между людьми витали их мысли, готовые найти какую-то разгадку, но так ее и не находили. Узники встречались взглядами, пытались найти какие-то ответы в лицах, найти подсказки в том немногом, что можно было увидеть или услышать в этой стерильно-белой комнате. Но все здесь было статично, и только длинная стрелка часов куда-то бежала и отсекала время. Секунду за секундой. Минуту за минутой.

Золотов заметил на полу между собой и Салаудином гильзу, вероятно из пистолета убитого.

– Сал… Сул… Слава, – обратился он к Салаудину, – можешь дотянуться до той гильзы, хочу ее осмотреть, она, мне кажется, к тебе ближе всех лежит.

Салаудин потянулся за гильзой сначала рукой, но она была далеко, и цепь сделала свое дело, не позволив дотянуться до предмета. Но азарт и смекалка больше, чем желание угодить, не давали покоя Салаудину, и для решения этого ребуса он вытянулся на полу во весь рост и попытался дотянуться ногой. И эта попытка провалилась с треском, гильза лежала почти посередине очень большой комнаты, такой, что даже если два рядом находящихся человека вытянутся во весь рост, то они все равно не смогут дотянуться один до другого.

Радость пришла, откуда не ждали – со стороны убийцы по полу покатилась бутылка с водой, которая подтолкнула, как на бильярде, гильзу Салаудину. Тот ее поднял и долго смотрел безучастным, ничего не видящим взглядом, этот простейший трюк ввел в ступор всех находящихся в комнате, кроме убийцы и, естественно, убитого.

– Слав, давай ее сюда, – сказал Золотов, – теперь я верю в теорию Дарвина, обезьяна взяла палку и стала человеком. Как все просто.

– Там еще дырка в стене и пуля расплющенная рядом лежит, – сказал Леша, указывая справа от себя отметину на стене и рядом лежащую пулю, – а вон еще дальше моя гильза, но до них я дотянуться не смогу.

К этому времени Салаудин уже кинул гильзу полковнику, который принялся ее разглядывать, нюхать, пробовать на вкус. Гильза к этому времени была уже остывшая. Она абсолютно ничем не отличалась от всех остальных.

– Обычный патрон, – сказал Золотов. – Умели же раньше делать, семьдесят пятого года патрон, пятьдесят лет ему, а еще опасен. И где же ты столько лет прятался от мира нашего? – спросил он у гильзы.

– Какого года у тебя пистолет? – спросил Аркадий Владимирович у Леши.

– Номер и год спилены, в конце еле проглядывается три или пять, не понятно, – отозвался парень. – Ловите его…

– Нет! – крикнул до сего времени сидящий справа от Аркадия Владимировича тучный мужчина, возрастом около пятидесяти лет. – Не кидай его никому.

Это вызвало общее недоумение: во-первых его никто даже не замечал, во-вторых голос из того угла был чересчур неожиданным, ну и самое главное – кто это вообще такой, что не дает никому изучить орудие убийства, на чьей стороне он вообще себя видит?

– ???

– Вы все тут много говорите, по делу и просто, но кто вы такие? Может, у этого военного спрятан патрон, он зарядит им пистолет и что-нибудь сотворит…

– Что он может сотворить? – перебил турок. – Убьет тебя или меня? Смысл? Мы, конечно, с ним поспорили, но не до такой степени, как эти двое. – Он показал на убийцу и убитого. – Не понимаю.

– Например, перестрелит цепь и уйдет куда-нибудь, или передаст пистолет кому-то другому для изучения, и у того патрон есть, – парировал тучный мужчина, – много что может быть, а если есть спрятанный патрон, то есть какой-то умысел…

– А если нет ни умысла, ни патрона? – прервал его Салаудин.

– Тогда и смысла нет его по кругу пускать, то, что это пистолет, мы и так видим своими глазами, что из него стреляли – мы и так это знаем, что у парня больше нет патронов, я думаю, сомнений нет. Зачем испытывать судьбу с этим пистолетом?

– Как минимум забрать у убийцы оружие! – прикрикнул Золотов.

– Оно уже сделало свое дело. Меня зовут Сергей Валерьевич…

– Привет тезка, – сказал полковник.

– Я директор обычной средней школы, детишки по глупости своей совершают кучу ошибок, и каждый раз, когда приходится принимать решение по детям, в основном это отчисление или работа с инспекторами по делам с несовершеннолетними, приходится смотреть не то, как это преподносят учителя и родители, а изучать и восстанавливать то, как оно было изначально. Только дай инициативу родителю, инспектору, учителю, одной из сторон – сразу ребенок второй стороны обречен, а это судьба человека. Вот и сейчас я не понимаю, для чего нужно передавать оружие. Ведь слова Аль Капоне «при помощи кольта и доброго слова быстрее договоришься, чем при помощи только доброго слова» никто не отменял. Ты, ТЕЗКА, – он особенно акцентировал на слове «тезка», обращаясь к Золотову, – кого-нибудь тут знаешь? Так чтобы оружие доверить. А эти двое свои выстрелы уже совершили. Вы как считаете, Аркадий Владимирович?