Стальная акула. Немецкая субмарина и ее команда в годы войны. 1939-1945

Они запросили десять марок.

– Да вы спятили, – заявил Тайхман.

– Сегодня большой наплыв посетителей, поэтому цены соответствующие.

– Да у нас и денег-то таких нет, – поддержал приятеля Штолленберг.

– Ну ладно, так уж и быть, девять.

– Пятерка, и ни пфеннигом больше, – отрезал Тайхман.

– Мы так дешево не обслуживаем.

– Пять марок – это куча денег.

– Ладно, пойдет. Вы хорошие мальчики. Да и для начала неплохо. Как ты считаешь, Мариан?

– Сюда входит и стоимость выпивки, – произнес Тайхман.

– Бог ты мой! Может, ты хочешь, чтобы мы заплатили еще и за то, чтобы вы пошли с нами наверх? – завопила худышка.

– Девчонки, не шумите. Это же новобранцы, у них денег-то почти нет, – сказал пожилой моряк с торгового флота.

– Мы с флотилии тральщиков, – уточнил Тайхман.

– Это хорошо, ребята. Сейчас война, так что не важничайте, берите то, что можете взять. Я заплачу за вашу выпивку. Так что все в порядке.

– Спасибо, дружище, – сказал Тайхман. – У нас действительно с деньгами туго. Мы еще не были…

– Забудьте об этом.

Тайхман и Штолленберг встали. Тайхман подумал, что ему было бы гораздо лучше без подарка профессора, и попытался запихнуть пакет в карман.

– Чего это у тебя там?

– Это подарок тебе, – сказал Штолленберг, которому тоже надоело таскать с собой пакет.

Девицы развернули сверток.

– Послушай, что это такое? «Свет и сила для побед!» Ха-ха!

– Вы что, пришли сюда прямо из воскресной школы?

– Полегче.

– Да они извращенцы, – завопил Евгений. – Это же надо додуматься – притащить в бордель Библию.

Через секунду он валялся под столом – Тайхман вмазал ему в челюсть.

Луняшка живо выскочил из-за стойки бара. Тайхман подумал, что сможет вырубить его, если врежет в подходящее место. А пока Луняшка будет в отрубе, они смоются. Он нанес Луняшке удар коленом в бедро, тот вскрикнул и упал. Еще один малый, которого Тайхман до этого не видел, получил удар в подбородок и рухнул рядом с Луняшкой. Тайхман вовремя заметил официанта, заходящего сзади, чтобы накинуть грязную салфетку на шею Штолленбергу. Тайхман врезал ему ногой по самому чувствительному месту. Официант схватил себя руками между ног, слегка наклонившись вперед и открыв подбородок, и Тайхман успел нанести ему в челюсть увесистый свинг, который полностью вывел официанта из строя. Луняшка пришел в себя и запустил бутылкой в Штолленберга, но тот успел пригнуться, и бутылка угодила в только что вошедшего посетителя. Тот свалился на пол, а Луняшка, получив от Штолленберга удар ребром ладони по шее, снова вырубился. Штолленберг потащил Тайхмана к выходу.

– Классная драка!

Он заправил галстук в рубашку и сунул свои часы в карман. Затем швырнул в центр зала несколько стульев, а вслед за ними запустил маленький столик. Штолленберг без разбора обрабатывал ножкой стола любого, кто к нему приближался. И вдруг Тайхман увидел ту миловидную девушку, которая недавно бросала на них обнадеживающие взгляды. Она спускалась по лестнице, одетая лишь в короткий жакет и туфли на деревянной подошве. Она крикнула: «Полиция!», но, похоже, остальные ее не услышали.

Тайхман и Штолленберг вышли из борделя. У дверей остановилась полицейская машина, и из нее выскочили стражи порядка. Тайхман обратил их внимание на то, что творилось внутри заведения.

Завернув за угол, Тайхман и Штолленберг пробежали несколько сот метров, а затем легкой походкой направились в гавань. Шел дождь, но их это не волновало.

На следующее утро Штолленберг свесил с койки белокурую голову и поинтересовался:

– Надеюсь, ты хорошо отдохнул?

– Спасибо, хорошо, – ответил Тайхман.

– Я отлично выспался. Должно быть, вино, шнапс и драка пошли мне на пользу. Скажи, а неплохие вчера вечером были ребята.

– Еще какие неплохие.

– А девочки так себе, правда?

– Точно.

– Совсем не в моем вкусе. А у Евгения рожа просто отвратная.

– Сомневаюсь, чтобы она стала лучше после драки.

– Точно. Ты его основательно отделал. Зато теперь зубная боль не будет мучить. Ты только подумай, все по роже получили, кроме нас. Славный вечерок, а?

– Именно так, – подтвердил Тайхман.

Вошел Хейне.

– Доброе утро, господа. Полагаю, вы читали перед сном Писание. Вот такой он, мой старик; раздаривает Библии, словно цветы. У него это бзик какой-то.

– У других и похуже бывает, – заметил Тайхман.

– Да. Например, капитан не дает мне рекомендацию. Я только что от него. Тебе он напишет, а мне нет. И все из-за моего гнусного языка, сказал он, и еще из-за того, что я оскорбил Дору.

– Не переживай, – успокоил его Тайхман. – Я все улажу.

– Ее здесь больше нет.

– Я знаю, но она придет сюда обедать. Я поговорю с ней.

– Только не ползай перед ней на брюхе. Не так уж мне и нужна эта рекомендация. По правде говоря, я рад, что высказал ей все, что о ней думаю.

– Да ты просто обозлился, что она тебя отшила.

– Обойдусь и без нее.

– Но ведь однажды случилось, что ты ее захотел, а она тебя – нет.

– Все в прошлом. Так или иначе, а я ее отбрил будь здоров.

На самом деле Хейне сделал больше. Он взял молоток и, взобравшись на крышу капитанской каюты, как раз над тем местом, где стояла койка Доры, принялся сбивать краску, которой там никогда не было. Он колотил по крыше, пока Дора не выскочила из каюты и не велела ему прекратить грохот. Тогда он сказал:

– Старпом приказал мне сбить краску.

– Я не могу заснуть в таком шуме.

– Значит, не очень хочешь спать.

– Нет, хочу.

– Поспишь потом.

– Когда потом?

– Когда кончу.

Слово за слово, короче, дело кончилось тем, что старик приказал ему прекратить шум. Хейне назвал это шоковой терапией для Доры и повторил лечение несколько раз.

Незадолго до полудня Тайхман вышел на пирс. Он купил газету и уселся на причальную тумбу. Прочитав, что какой-то генерал переплыл Вислу, он подумал, что это было сделано ради дешевой саморекламы, на самом же деле описывались боевые действия в Польше. После этого он принялся изучать спортивную страницу.

Увидев Дору, он сложил газету и встал с тумбы.

Дора протянула ему руку:

– Привет, малыш.

– Ты шикарно выглядишь.

– Я теперь меньше работаю.

– Оно и видно.

– Он – владелец кафе, совершенно потрясной забегаловки. На следующей неделе мы поженимся, но это совсем не значит, что мне надо будет торчать там все время.

– Сколько ему?

– Он чуть-чуть постарше тебя. Шестьдесят два. Но выглядит на пятьдесят.

– Ты его быстро укатаешь.

– Не дерзи.

– И ты там будешь самой главной?

– Знаешь, местечко вправду очень милое. Две боковые комнаты. Отдельные. Четыре девушки…

– А красные обои там есть?

– Красные? А, ну да, они такого красноватого оттенка.

– А девушки живут в самом заведении?

– Так удобнее.

– Ну, тогда мне все ясно.

– Это совсем не то, что ты думаешь.

– Если сейчас не то, скоро будет то.

– Ну в любом случае все будет по высшему классу. Если вздумаешь заглянуть – добро пожаловать. Ты, я полагаю, мастер на все руки.

– Обо мне не беспокойся. Но я вот о чем хочу спросить: ты что же, расстаешься со стариком?

– Сегодня встречаюсь с ним в последний раз. Однако мы расстаемся друзьями. А тебе-то какое до этого дело?

– Совершенно никакого. Я хотел поговорить с тобой о моем друге, Герде Хейне. Старик не дает ему рекомендацию.

– А он ее и не заслуживает.

– Может, замолвишь за него словечко перед стариком?

– Ты хочешь, чтобы я с ним сегодня была понежнее, так, что ли?

– Я думаю, у тебя и без этого получится…

– Запомни: «без этого» ничего в жизни не добьешься. Даром ничто не дается. Но я не из таких. Для тебя я сделала бы и за так, ха-ха. Впрочем, если тебе это поможет, то я добуду твоему Хейне рекомендацию.

– Спасибо тебе большое.

– Да не за что. Пока, малыш. Смотри, не утони на этом линейном крейсере. – И Дора скрылась в каюте капитана.

Когда она ушла, появился Хейне. Пока Тайхман разговаривал с Дорой, он наблюдал за ними.

– Ну что, она согласна?

– Согласна.

– Подумать только.

– Думать не вредно.

– Но благодарить ее я не буду.

– Она и не просила.

– Значит, моя рекомендация зависит от того, удовлетворит ли она сегодня старикана или нет?

– Я бы так не сказал.

– Ты, похоже, втюрился в эту овцу.

– Вовсе нет. Но она не такая уж и плохая.

– Это смотря как взглянуть.

На обед были свиные котлеты, бобы и картошка. Тайхман положил себе три полных черпака и взял две котлеты, полагавшиеся тем, кто ушел в увольнение. Затем он улегся на свою койку и решил, что война пока что штука вполне терпимая. Штолленберг и Хейне тоже разлеглись на своих койках, но заснуть не смогли; матросы пили шнапс и шумели. Когда шнапс кончился, они сходили на берег и принесли еще. Этот шнапс оказался похуже, но если ты уже выпил достаточно, то большой разницы нет.

– Медосмотр завтра в одиннадцать ноль-ноль, – крикнул боцман Швальбер. – Мы выходим в десять. Будет какой-то доктор в чинах из флотских. Так что вымойте шеи.

– Пошли они все к черту, – заорал Питт. – Что нам эти флотские? Я хожу в море двадцать лет и не собираюсь наряжаться перед этими пижонами. Пойду на осмотр в этих лохмотьях и покажу им свою голую задницу.

– А тебе ее и так придется показывать, – заметил Штюве. – Они захотят посмотреть, нет ли у тебя геморроя.

– Ну, они еще не то увидят, – прорычал Питт.

Его бутылка была пуста. Мекель был тоже хорош; он долбил кулаком по столу так, что бутылки приплясывали, а Хинш кричал:

– Спасибо нашему фюреру.

После того как он произнес это дважды, его повалили на койку. Тогда он затянул «Интернационал». Ему на лицо набросили одеяло, но приглушенные возгласы «хайль» все равно были слышны.

– Я принес рекомендации, – объявил Хейне, входя с тремя конвертами в руках.

– Это старик тебе дал?

– Нет, Дора. Она отпечатала их на машинке, а старикан только поставил подпись.

Они прочитали их.

– Классные рекомендации, и к тому же ни одной орфографической ошибки. Я в восторге!

В своем конверте Тайхман нашел визитную карточку с адресом и припиской внизу: «Со следующей недели меня будут звать фрау Хольм».

«Мне это по фигу», – подумал он.

Они взяли по клочку бумаги, надписали «дополнение к заявлению» и прикололи их к рекомендациям. Они адресовали конверт инспектору Военно-морского училища в Киле. Хейне отнес его на берег, чтобы опустить в ящик.

Утром им объявили, что медосмотр отложен на двое суток, а примерка формы переносится на завтра. Срок окончания ремонта был продлен в четвертый раз. И они поняли, что попали на военно-морской флот.

После обеда они перекинулись в картишки по маленькой. Но после того как у Хейне за одну игру три раза оказался валет треф, они бросили играть. Остальные пили или устраивали тараканьи бега, но лишь немногие тараканы достигали финиша, большинство упирались в края дорожки. Если они бежали недостаточно быстро, их подгоняли зажженными спичками, отчего многие подыхали.

– Тайхман, поднимись-ка наверх, к тебе пришли, – крикнул кок Шмуцлер.

На пирсе стояла Дора.

– Привет, малыш. Есть свободная минутка? Хорошо. А теперь послушай: самое позднее через три дня мне нужны тысяча сто марок; если я не достану этих денег, то мое место займут. Я собрала только шестьсот. Больше нет.

– У меня сейчас нет денег, Дора; марок шестьдесят наберется, не больше.

– Я подумала, может, у тебя есть на примете человек, у кого водятся деньжата.

– Кроме профессора, поющего церковные гимны, я в Гамбурге никого не знаю, да и вряд ли он даст тебе денег на кафе.

– Я напишу расписку по всей форме.

– Я верю.

– И ничего нельзя сделать?

– Ничего. Что, все так плохо?

– Что значит – плохо? Просто не выйду замуж.

– А тебе без этого, конечно, не жить.

– Да, не жить, а почему – тебя не касается. Ладно, не обращай внимания, я справлюсь. Пока, малыш.

– До свидания.

– Послушай, я не хочу, чтобы ты думал, будто я прошу у тебя денег из-за этих рекомендаций… Я не такая, честно.

– У меня и в мыслях этого не было, поверь мне. И спасибо за рекомендацию.

– Ты доволен?

– Еще как. Хейне и Штолленберг тоже довольны.

– Я знаю. Хейне сказал мне об этом, когда благодарил перед моим уходом на берег. Но он не сообщил, доволен ли ты. Ну, пока.

Хейне валялся на койке и читал газету.

– Привет от Доры, – сказал Тайхман.

– Чего эта овца хотела?

– Хотела знать, доволен ли я рекомендацией и почему не сказал ей спасибо, как ты.

– Чушь. А что ей еще было нужно?

– Пятьсот марок.

– Дороговаты оказались рекомендации, – заметил Хейне.

– Они тут ни при чем. Если она за три дня не добудет денег, ее место займут.

– Пятьсот марок на дороге не валяются.

Боцман Швальбер просунул голову в дверь и сказал:

– Медосмотр завтра в девять. Построение в восемь. Всех проверю, чисто ли вымыты.

– Заткнись, – крикнул Штюве. – Если я недостаточно чистый для их светлостей, то пошли они…

– Не буянь, Штюве. Я имею в виду салаг.

– Ты хочешь посмотреть, как они моются, хе-хе? Однажды они побьют…

– Штюве, ты прост как задница. В этом никто не сомневается, – произнес Швальбер.

– А ты тупой пидор, – крикнул Хейне вслед боцману.

Тайхман и Штолленберг сошли на берег. Тайхман купил пачку не облагаемых налогом сигарет, а Штолленберг – трубку из корня эрики с надписью «Гарантия: настоящая эрика» и к ней три пачки табаку. Они выпили несколько бутылок пива и вернулись на борт своего судна.

– У них там пьянка, – сказал боцман Швальбер, когда они шли по сходням. – Хотите пойти на корму?

– Да, мы тоже не против выпить, – сказал Тайхман.

– Делайте что хотите, но в восемь мы уходим. Повторять не буду.

– Я думаю, мы сумеем это запомнить.

Питт, Лёбберман по прозвищу Медуза, Штюве и Остербур угощали команду.

– Эй, сосунки! Выпейте с нами, мы платим, – сказали они Тайхману и Штолленбергу. Старики начали уже задолго до них, и прежде, чем молодые набрались, Питт, Лёбберман и Штюве уже валялись под столом. К полуночи под стол сполз и Тайхман. Штолленберг уселся на пол подле него. Потом они вместе с Остербуром перенесли Тайхмана на койку, после чего Остербур опорожнился в ботинки Тайхмана.

«Надо бы это вылить, это единственное, что я могу сделать», – подумал Штолленберг, ложась спать. Его тут же закружило, как на карусели, с той только разницей, что слезть с нее не было никакой возможности и никто не брал денег.

Его разбудило рычание Тайхмана. Один ботинок был на нем, другой отскочил, когда он пытался всунуть в него ногу.

– Чья это работа? Я хочу знать, чья это работа?

– Остербура, – сказал Штолленберг, не зная еще, к чему это приведет.

Тайхман подошел к койке Остербура и мочалил его физиономию до тех пор, пока не раздался хруст костей. Остербур поначалу звал на помощь, но потом уже просто лежал и стонал. У Остербура была верхняя койка, и Тайхману пришлось бить кулаком поверху, что еще больше разозлило его.

– Эй, Ганс, остановись, ты убьешь его, – крикнул Штолленберг и слез со своей койки.

– Хватит с него, – согласился Тайхман и вылил содержимое своего ботинка на лицо Остербуру. Остербур поперхнулся, но ничего не сказал. Похоже, он был без сознания. «Если бы я только мог проблеваться, – подумал Тайхман, – я бы сделал это в ботинки Остербура».

Когда Тайхман напивался, он становился непредсказуем. Он был не из тех счастливцев, которым стоит только сунуть два пальца в рот, чтобы вызвать рвоту. У него был небольшой опыт пития, до окончания школы он вообще в рот не брал спиртного. Дома ему доставался только глоток шампанского на семейных праздниках, который не оказывал на него никакого воздействия. Однако на первом же школьном пикнике он здорово набрался, и они со Штолленбергом позвонили в дверь самого ненавистного им учителя, накинули ему на голову мешок и лихо отделали. В мешке образовалась дырка, учитель их узнал, и через два дня обоих исключили из школы. По предложению Тайхмана они завербовались на рыболовецкое судно.

– Если ботинок был полон, значит, в него писал не только Остербур, – сказал Штолленберг. – Назови остальных, и я из них дух вышибу.

– Давай лучше вымоем твой ботинок, Ганс.

Они пропустили тесемку в петлю наверху ботинка и свесили его за борт.

Хорошенько его прополоскав, Штолленберг вернулся в кубрик. Тайхман остался на палубе. Он по-прежнему ничего не мог из себя выдавить, только сплевывал и все время дрожал. Затем он набрал в грудь побольше воздуху и задержал дыхание, вспоминая запах шнапса и окурков там, внизу; опять ничего. Тогда он спустился по трапу в кубрик, плюхнулся на койку и задернул занавеску. И тут шнапс начал проситься наружу. Он плотно зажал рот, но тот полез через нос.

Было уже семь, когда к кораблю на велосипеде подъехал Хейне. Под мышкой он держал коробку для пирожных, в которой были четыре ампулы, переложенные стружкой. Он приставил велосипед к причальной тумбе, осторожно поднялся с коробкой на борт и поставил ее за лебедкой. Потом пошел в матросский кубрик и разбудил Питта, Лёббермана, Штюве и Мекеля.

Они поднялись на палубу, и Хейне раздал им ампулы. Каждый из них заплатил ему по сотне марок. Это были не настоящие ампулы, а простые стеклянные трубки, в которых хранят гаванские сигары. Хейне взял их из кабинета отца.

– Думаешь, сработает? – спросил Мекель.

– Можешь не сомневаться, – заявил Хейне. – У моего дядюшки в крови столько сахара, что впору открывать кондитерскую лавку. Медкомиссия завернет тебя как диабетика. Хоть мой дядька и генерал, а из-за диабета его уволили из армии.

– Ты что, ездил в Нинштедтен?

– Да, я вам говорил, мой дядька встает рано. Я подмазал горничную, прошел в его спальню и, пока он совершал утреннюю прогулку, опустошил ночной горшок. Надо будет слегка встряхнуть ампулы, прежде чем опрокидывать их в пробирки, которые вам дадут. Только смотрите, не попадитесь.

– Об этом не беспокойся. Ну, по рукам.

– Сотня марок не так уж много за такую услугу.

– Таков был уговор, – сказал Питт.

– Тогда мне надо найти еще пару парней, чтобы покрыть расходы.

– Так не пойдет, – запротестовал Лёбберман. – Если нас будет слишком много, это вызовет подозрения.

– Ну хорошо, Медуза. Давайте скинемся еще по десятке. Теперь для нас нет никакой разницы.

– По двадцатке, – уточнил Хейне.

– Хорошо, но не больше.

«Теперь, – подумал Хейне с удовольствием, – мне не придется отдавать Доре собственную сотню». На всякий случай он попросил сто марок у отца. Он сошел на берег, оседлал велосипед и укатил прочь.

Хейне вернулся незадолго до построения на медосмотр. По пути на призывной пункт он сообщил Тайхману и Штолленбергу, что Дора получила свои пятьсот марок, и рассказал, как их добыл. Они не поверили ни единому его слову.

– Это истинная правда, – уверял Хейне. – У меня есть дядя, отец моего брата, он генерал и был уволен из армии по здоровью, из-за диабета. Он живет в Нинштедтене…

– И он любезно предложил тебе немного своей мочи?

– Вот тут-то вся загвоздка. Его болезнь подала мне идею. Конечно, я не был в Нинштедтене. Бог ты мой, да мне и в голову не пришло бы поехать в такую даль на велосипеде. Я щедро поделился с товарищами собственной мочой.

– Смотри-ка, на что ты способен ради шлюхи, – удивился Тайхман.

– Я сделал это не для нее, а так, ради хохмы. Хотелось натянуть нос этим придуркам.

– А они отделают тебя, если поумнеют.

– Я к тому времени буду уже далеко. Вчера вечером я позвонил нашему министерскому другу в Киль. Он сказал, что все сделает как надо. Он еще позвонит сегодня днем.

Тайхман подумал, что Остербур получил по заслугам, и не стал осуждать Хейне. Остербур не смог пойти на медосмотр. У него были сломаны нос и нижняя челюсть, выбиты несколько зубов, а глаза не открывались. После того как Швальбер отмыл ему лицо, старпом отослал Остербура в госпиталь.

– Так с товарищем по команде не обращаются, – заметил он. – Это уж слишком.

Очередь на медосмотр дошла до них только через три часа. Потом все пошло быстро. Осмотр был поверхностным, а врачи настроены дружелюбно. Лишь один из них пытался проявить добросовестность. Он был молод и, наверное, поэтому кричал на обследуемых, а может, ему просто не нравилась его работа. Он заставлял моряков нагибаться, выставив свои голые зады и раздвинув руками ягодицы, чтобы доктор мог заглянуть поглубже. В кабинет заходили по трое. Старпом и Лёбберман, наверное, недостаточно широко раздвинули ягодицы, и доктор взревел:

– Да я вас до самого горла раздвину, болваны!

В ответ на это старпом выдал такой мощный залп, что Тайхману в соседней комнате показалось, что содрогнулись стены. Не успел доктор прийти в себя, как Лёбберман повторил подвиг старпома. Его взрыв был не таким мощным, но вполне адекватным.

На какое-то время доктор лишился дара речи. Затем он ворвался в соседнюю комнату, где работал старший терапевт, и описал происшедшее. Они вели себя как скоты, горячился он, и их надо наказать. Что он должен для этого сделать?

– Открыть окно, – сказал начальник и добавил, что природа требует своего, и ничего тут не попишешь.

– Но они сделали это намеренно, – завизжал доктор. – Более того, они сделали это в унисон.

– В этом случае, – констатировал старший терапевт, – они мастера своего дела. Надо отдать им должное.

После этого они отправились в помещение, где делали анализ мочи. Питт и Штюве стояли у двери и ждали Хейне, грозясь убить его. Но Хейне не показывался. Штолленберг сообщил ему в кабинете врача уха-горла-носа, что его ждут. Хейне ответил, что давно прошел медосмотр и идет домой.

На следующее утро, когда они драили палубу, появилась Молли и передала привет от господина Хейне. А господам Тайхману и Штолленбергу, сказала она, следует немедленно прибыть на Бланкенезе, так как позвонил господин из Киля, а если велосипед господина Хейне все еще здесь, то они могут захватить его с собой.