Мне приснилось лондонское небо. В поисках мистера Дарси
- -
- 100%
- +
Лето, июль, школьные каникулы. Арина второй месяц слонялась без дела. Немного помогала родителям по саду, по утрам валялась с книжкой на местном пляже, пока не появлялись школьники. Каждое утро на пляж приводили детишек из местного лагеря, и они поднимали такой вопль на озере, что становилось невозможно читать. Арина закрывала книжку и отправлялась домой. Общаться с детьми в отпуске не хотелось. И так по улицам не пройдёшь незаметно. Стоит на минутку выскочить в ближайший магазин за хлебом – и тут же со всех сторон: «Здравствуйте, Арина Михална!», «А куда вы, Арина Михална?», «Арина Михална, а меня во вторник не будет в школе, я с родителями к врачу в город поеду». Пойдёшь прогуляться – обязательно встретишь кого-нибудь из родителей учеников, который захочет обсудить оценки или поведение своего чада, выспросить все школьные новости из авторитетных уст. И не объяснить людям, что у учителя тоже есть рабочее время и личное время. Ничего не поделаешь – маленький посёлок. Поэтому всё равно будут приходить в школу и задерживать после уроков, всё равно будут останавливать на улице в воскресный день, всё равно будут звонить на дом и спрашивать, что в действительности задали ребёнку на понедельник… А то и вовсе позвонят и спросят, как назывались лодки в Древнем Египте, «а то мы тут кроссворд разгадываем, а ты же учитель истории, специалист». Маленький посёлок. И оттого мусор не вынесешь в чём попало – сразу же десятки глаз заметят («Ба! Чего это историчка-то в халате!»), и на пляж по-летнему не оденешься («Надо же, училка – и в шортах!»), а уж попробуй пойди на день рождения к подружке в чём-то откровенном («Куда эта ваша учительница вырядилась, как девка гулящая?»). Мама, учительница немецкого с тридцатилетним стажем, рассказывала, как странно приезжать в другой город. Идёшь по улице – и никто с тобой не здоровается. Просто удивительно. Даже чего-то не хватает. А тут вышла на пять минут молока купить, а вернулась через час, пока со всеми жаждущими переговорила. Маленький посёлок. Никто никуда не торопится. Да и не принято до сих пор заявлять о своём личном времени. Какое может быть личное время у учителя?
Скучно, в саду скучно, на пляже. Поехать никуда не получается – денег нет даже на ближайшую турбазу. Да и особенно не с кем. Послоняешься по подружкам-одноклассницам, там чаю попьёшь, здесь попьёшь – и уже начинаешь себе дело какое-то выдумывать. То ли английский язык учить, то ли в кружок кройки и шитья записаться. Заводские женщины ходили два раза в неделю на аэробику. Старались держать себя в форме, да и какой-никакой повод вырваться из домашней рутины. Арина попробовала походить с ними, да как-то не увлеклась. Занятия спортом не особенно любила, а худеть ей было ни к чему. Заводские женщины вели бесконечные разговоры о мужьях и детях, о шмотках из журналов и последних местечковых сплетнях. Кто собирается жениться, кто разводиться, у кого случился выкидыш, а кто чужого ребёнка мужу родил. Всякий раз Арине становилось нестерпимо скучно, и она перестала ходить на аэробику. И тут вдруг на центральной площади возле Дома Культуры объявление на афише: «Двадцать четвёртого июля, в субботу, состоится массовое гуляние по поводу открытия фонтана в городском саду. Еда, прохладительные напитки». И идти незачем – что нового в этих массовых гуляниях? И не идти причин нет – а чем заняться-то?
Каждый год в Краснознамённом проводили такие сборища по праздникам. Массовое гуляние на Новый год, непременно с фейерверками с китайского базара, массовое гуляние на Первое и Девятое мая. На День независимости в июне и День Конституции в ноябре. Проводы зимы с блинами и традиционным сожжением чучела. Поселковый народ одевался по-праздничному: мужчины снимали извечные спортивные штаны и кроссовки, которые носили в нерабочее время круглогодично, а женщины навивали кудри и доставали туфли на высоких каблуках. Брали детей под мышку, коляски, собак и отправлялись на центральную площадь. Таких массовых гуляний Арина насмотрелась за свою жизнь немало. Родительская квартира выходила окнами на площадь, поэтому пропустить какое-либо мероприятие было решительно невозможно. В детстве Арине очень нравилось жить на площади: во-первых, это было престижно – никто из одноклассников не смотрел парады из окна, во-вторых, она была в курсе всех происходящих событий. Дискотеки, парады, демонстрации, салюты, катания с горки на санках. Любой мало-мальский праздник становился поводом для массового гуляния до полуночи.
Потом, когда времена изменились, шумные праздники на площади превратились в неуправляемую пьяную толпу, которая до двух-трёх ночи барагозила в центре посёлка, и папа пытался было пойти и по старинке угомонить молодёжь, но мама вставала стеной на выходе. Не та нынче молодёжь, и старые угомоны не действуют. Даже милиция не вмешивалась в шумные посиделки на клумбах – отчасти побаивалась, отчасти участвовала сама. И уже не рады были Бердяевы своему проживанию на центральной площади, потому что в такие праздничные дни слишком много весёлого народа стучалось в окна и двери. Кому гранёный стакан для водки, кому в туалет. Кто попроще, справлял нужду прямо под окнами, прячась за кустами, отделявшими площадь от дома. Иногда в квартиру обращались владельцы маленьких продуктовых ларьков на площади – просили подключить холодильник в розетку. Тянули длинные провода от ларёчка, а вечером приходили и расплачивались мороженым и газировкой. Последнее время папа всё чаще отказывал: времена наступили капиталистические, и платить счета за электричество приходилось отнюдь не газировкой, а люди по-прежнему рассчитывали на «дружескую услугу».
Открытие фонтана тоже мало отличалось от всех остальных массовых гуляний. Нарядные мамашки с колясками, подвыпившие мужики. В небольшой сквер пришли, наверное, все одиннадцать тысяч жителей. Единственный в посёлке фонтан ещё советских времён отремонтировали и побелили. Мэр толкнул небольшую речь и перерезал красную ленточку. Фотографы засняли это важное событие, и будь в Краснознамённом своя газета, то оно непременно бы попало на первую полосу. Но газеты не было, поэтому ограничились заметкой в районной прессе. Арина долго стояла и смотрела на фонтан, на толпу, на мэра, на ленточку, пляшущую на ветру, и отчётливо поняла: надо уезжать. Уезжать подальше и поскорее, пока не засосало. Иначе она, подобно родителям, проживёт здесь ещё десять, и двадцать, и тридцать лет, и незатейливые события её жизни так и будут разбавляться мероприятиями вроде открытия фонтана.
Поболтав немного с молодыми коллегами-учительницами и встретив несколько одноклассников, Арина уже собралась идти домой, как случайно зацепилась взглядом за бывшего школьного знакомого, Колю Латюшина, который учился двумя классами старше и немного ухаживал за ней в школе. Коля никогда ей не нравился, в школе он был долговязый и белобрысый, немного заносчивый, немного нудный. Он пытался танцевать с ней на всех школьных вечерах и жарко дышал в ухо, она пряталась от него по углам и, разговаривая с ним, старалась держать непроницаемое лицо, чтобы не подавать ему никаких поводов надеяться. После армии он стал встречаться со своей одноклассницей, она забеременела, поспешно женились, родили ребёнка. Недавно ей сказали, что он развёлся, но она не придала новости особого значения. За годы брака Коля раздался, отрастил пивное брюшко и заметно полысел. Заметив стоящую в одиночестве Арину, он отделился от толпы подвыпивших мужчин и уверенной походкой направился к ней.
– Ну что, стоим, скучаем?
– Аллочку жду. Она пошла найти Андрея.
– А ты, как всегда, в гордом одиночестве? – полувопросительно-полуутвердительно сказал Коля.
– Я не жалуюсь, – пожала Арина плечами.
– А я вот развёлся недавно.
– Мои соболезнования.
– Чему тут соболезновать? Поздравлять надо! От такой змеи избавился. Она меня обманом на себе женила. Я из армии пришёл, учиться хотел, а она мне такую свинью подложила.
– Бывает.
– А теперь я свободный человек. Свободный, понимаешь? Сам себе хозяин, – он сделал глубокий глоток из пивной бутылки.
– В таком случае, поздравляю, – равнодушно поправилась Арина.
– Может, сходим куда-нибудь вечерком? Устроим, так сказать, романтическое рандеву.
– Куда? На боевик в клубе? Или на дискотеку для подростков?
– Овсянников новый бар открыл возле вокзала. Вполне ничего. Я приглашаю. Мне недавно на работе премию выдали. За хорошую работу, – Латюшин мутным взглядом кивнул в сторону коллег. – Меня теперь продвигают по профсоюзной линии. Пока в общежитии живу, но к Новому году обещали дать отдельную квартиру от завода. Через пять лет буду большим начальником.
– Ты знаешь, Коля, я не люблю бары. И на свидание с тобой не пойду.
– А ты, я посмотрю, всё ковыряешься. Тебе уже лет сколько? – он глубоко задумался, загибая пальцы и рассуждая вслух. – Я был тогда в десятом классе, значит, ты в восьмом. Двадцать пять. Замуж так и не вышла. Детей так и не родила. Будешь до гроба жить с родителями и работать училкой в школе.
– Ты мне что-то другое предлагаешь? – насмешливо спросила Арина.
– А я, может, с серьёзными намерениями! – заносчиво сказал Коля. – Я, может быть, на тебя планы имею! Я, может быть, жениться на тебе хочу.
– Коля, ты только два месяца назад с первой женой развёлся. Зачем тебе опять жениться? Походи холостой, порадуйся жизни. А мне и так неплохо.
– Ковыряешься. Всё недотрогу из себя строишь. Ты что, думаешь, за тобой женихи в очередь будут становиться? У тебя что, деньги, таланты или красота неописуемая? Ты посмотри на себя в зеркало! Худая, как доска, ухватить не за что. Ты, может, ещё и родить не сможешь. Что-то я за все эти годы никого с тобой не видел! – разошёлся Латюшин. – Никто тебя замуж не позвал и уже не позовёт. А знаешь, почему? Потому что мужики сразу видят: была бы баба нормальная, она бы уже была с мужем и с дитём. А раз никто не позарился, значит, невелик подарок. Может, ты бесплодная, а может, фригидная. С чего цену набиваешь – непонятно. Ты уже залежалый товар.
Кровь бросила в лицо Арине, и она с трудом сдержалась, чтобы не ударить пьяного воздыхателя.
– Да я лучше одна всю жизнь буду, чем за такого урода, как ты, держаться! – взорвалась она.
– И будешь одна! И сдохнешь одна! Старая дева!
Арина рванула от него с полыхающим лицом и понеслась через сквер, не разбирая дороги, пока не влетела в Аллочку, покупающую мороженое.
– Что это с тобой? – удивилась она. – На тебе лица нет.
– Латюшин подкатывал. Предложение делал. Ненавижу, – выдохнула она в ярости. – Ишь ты, благотворитель выискался! Ничего собой не представляет, а корчит из себя прекрасного принца. Собрался облагодетельствовать меня своей персоной! А когда отказала, гадостей наговорил и старой девой обозвал.
– Было бы из-за чего расстраиваться, – хмыкнула Аллочка. – У Латюшина ни работы, ни квартиры, ни денег. Собственной жене и то не нужен. Он теперь алименты платить будет следующие четырнадцать лет, после развода ему комнату в общежитии дали – пока он ещё свою жизнь наладит! Пьяный постоянно.
– И с какой радости я должна на него кидаться? – воскликнула Арина в запале. – Потому что он последний холостяк в Краснознамённом?
– Я на таких мужиков как Латюшин даже не обижаюсь, – отмахнулась Аллочка. – Они для меня просто не существуют. А в целом, ты со своим языком поосторожнее. Понятно, что на кого попало бросаться не стоит, но, ты знаешь, в Краснознамённом выбор-то невелик. Если хочешь замуж выйти, может, придётся поумерить запросы.
В голосе Аллочки звучало сочувствие, которое совершенно не утешило Арину. «Уеду, – решила она для себя твёрдо. – Куда угодно. Будут мне ещё тыкать всякие».
– Езжай в Челябинск, – посоветовала Аллочка, словно читая её мысли. – Там тебя почти никто не знает. Скажешь: была замужем, развелась. Лучше выйти замуж да развестись – с кем не бывает? – чем старой девой слыть. По крайней мере, пересудов меньше. Маленький посёлок – гиблое дело. Я со школы сколько парней поменяла, пока замуж вышла. Старой девой меня не называли, зато гулящей девкой – постоянно.
Решение осело в сердце Арины, но на тот момент было ещё достаточно сырым. Куда ехать, она не придумала. Кроме Челябинска и Краснознамённого она ничего не знала. Мамина подруга звала в Казань, но, будучи русской, ехать в татарскую столицу Арине не хотелось. Мамина подруга уехала для того, чтобы её дочери сохранили язык и культуру и имели возможность выйти замуж за татар. Именно по этой причине Арине ехать туда не стоило, но доброй Зарине она об этом не говорила. Папина сестра жила в Ярославле. Арина была там несколько раз, и ей нравился этот старинный русский город, такой непохожий на уральские промышленные поселения, но остановиться у тётки было негде, и тогда смысла ехать в Ярославль не было. С таким же успехом можно было снимать квартиру и искать работу в любом крупном городе страны. Но ехать лишь бы ехать казалось бессмысленно.
Многие знакомые, вроде Аллочки, рвались в Москву. Аллочкин муж, Андрей, держал неплохой бизнес, и будь Краснознамённый немного побольше, мог бы открыть сеть продуктовых магазинов. Но поскольку масштабы посёлка не позволяли расширить бизнес и стать нуворишем, а амбиции оставались, он решил попытать счастья в столице. Аллочке тоже казалось тесно в провинции, последний год она то и дело расписывала успешную жизнь москвичей – и культура, и бизнес, и мода, и до Европы рукой подать. Арина в Москву ехать боялась: слишком большой и суетный город. Всё, что она знала – Челябинск, город, в котором она провела пять лет университетской жизни и первый год жизни взрослой, рабочей. Челябинск ассоциировался в её сознании с вольной студенческой жизнью и большими возможностями, но Челябинск был городом Олега, а отношения с ним были очень непростыми. Возвращаться в Челябинск и жить там, не пересекаясь друг с другом, казалось нереальным. Да и глупо как-то снимать жильё, когда у Олега трёхкомнатная квартира, а Инна так гостеприимна. Жить с Олегом – работать на Олега, а это уже пройденный этап. А снимать жильё и работать в челябинской школе – не выжить. Если уж, живя на родительской квартире, ей ничего не удаётся отложить со своей зарплаты, как ещё сюда вместить аренду жилья? Все одноклассники после учёбы вернулись в Краснознамённый. Арина ещё на год задержалась у Олега, потому что было где жить и было где работать, но долго не протянула. Пришлось вернуться к родителям и пойти работать в свою школу, где каждый учитель помнил её ещё ребёнком и как ребёнка до сих пор и воспринимал.
Глава 4. Английский жених
Вернувшись домой, Арина застала отца за чтением газеты – последние тридцать лет он упорно придерживался привычки каждый вечер читать «Известия», хотя и времена изменились, и известия тоже. Отец считал себя ярым патриотом и не хотел менять родной посёлок ни на какую заграницу. Даже на сытую Германию, куда уже перебралась почти вся родня жены и давно звала его к себе. Он пару раз навестил уехавших родственников, с удовольствием поездил с ними по стране, выпил бочку пива и съел пуд сосисок, но переезжать отказался. Слишком прочное положение у него было в своей стране, чтобы бросить всё ради другой. Он любил поговаривать, что в Краснознамённом он – почётный человек, что его каждая собака знает, а что он будет делать там, в Германии – в автомастерской работать? Здесь, в Краснознамённом, Михаил Федорович был квалифицированный инженер, и сидеть на социальном пособии в чужой стране ему было стыдно. И становиться неквалифицированной рабочей силой тоже стыдно. А ещё отец страстно любил свой маленький зачуханный Краснознамённый, и ему неловко было в этом признаваться. Он любил его самозабвенно, как немеркнущее воспоминание о своём безоблачном советском детстве. Он знал здесь каждую берёзу, и с каждой улицей у него было связано своё воспоминание. В этом озере он купался ещё мальчишкой, тайком сбегая от матери, а возле спасательной вышки сломал ногу, врезавшись в неё на велосипеде с разгону, а в этом пруду выловил своего первого в жизни щурёнка, а на эту площадь ходил на Первое мая с разноцветными шарами, и теперь расстаться с Краснознамённым было выше его сил. Если бы ему пришлось покинуть посёлок, наверное, ему было бы всё равно куда ехать, хоть в ту же Германию. Но бросить ради Германии Краснознамённый он не мог, как не мог предать своё детство. «Немецкая колбаса» не смогла перевесить этой чисто русской ностальгии по берёзам и по лягушкам, квакающим в пруду.
Мама, Эмма Фридриховна, окончила факультет иностранных языков в Свердловске. Во времена её молодости поступить на бюджетное отделение иностранного факультета было так же утопично, как сейчас. Но даже при блатной советской системе приёмная комиссия ничего не могла сказать против прекрасного немецкого языка. Любой ученик знает предмет хуже учителя, но если немецкий – твой родной язык, сложно завалить тебя на экзамене. Можно было бы попробовать на сочинении – но у Эммочки Фогельзанк была золотая медаль, и до сочинения дело не дошло. Скрепя сердце, поставили отлично за устный немецкий и приняли на престижный факультет, на немецко-французское отделение. Студенты на инязе считались золотой молодёжью во все времена, и они были единственными, кому удавалось избежать распределения. Замуж за иностранцев, как нынешние выпускницы, они тогда не выходили, но по окончании института через сеть знакомств устраивались переводчиками на заводы и в крупные фирмы. Эммочка Фогельзанк связей не имела, да и не хотелось ей скрываться от государственных обязательств. Честно поехала по распределению в неизвестный Краснознамённый, честно отработала преподавателем немецкого тридцать лет. Сначала были намерения куда-то вырваться, но куда – не придумала. Разлетевшиеся по Союзу подружки звали в Свердловск, Куйбышев, Ленинград, обещали помочь с трудоустройством, но тогда Эмма уже вышла замуж, у неё появилась маленькая Аришка, и срываться с места казалось рискованным шагом. А потом свёкор, заведующий отделом кадров на заводе, выбил для них отдельную квартиру в центре, показав возможности своих связей, и Эммочка впервые поняла смысл поговорки о том, что лучше быть первым на деревне, чем вторым в Риме. Живя в просторной сталинской квартире с окнами на центральную площадь, она поняла, что ехать на комсомольские стройки ради подвигов и великих свершений нет больше необходимости. Всё-таки она была немкой, а комфортный дом и налаженное хозяйство привлекает немцев больше, чем жажда великих свершений, свойственная непостижимой русской душе.
Арина прошла в тихую гостиную и бесшумно опустилась в кресло. Она самозабвенно любила эти семейные вечера, эту размеренность и комфорт. Старые ходики, доставшиеся в наследство от деда, отбивали часы и минуты, и, казалось, так было всегда, и не было шести лет в Челябинске на съёмной квартире, забитой старой мебелью, не было гречки и макарон с тушёнкой. А были всегда добротные семейные обеды и тихие вечера за шелестом страниц.
– На плите голубцы и солянка. Поешь и убери в холодильник, – сказала мать, не отрываясь от книги.
– Я не голодная, мама.
– Тогда я пойду приготовлю чай, – поднялся отец. – Мы не пили чай, ждали, пока ты приедешь.
– Как поживает Олежек? – спросила Эмма Фридриховна, откладывая книгу.
– Как обычно. Работает круглосуточно и строит грандиозные планы на будущее. Инна сказала, они собираются поехать в Канаду. Олежек пишет диссертацию. Спрашивал, не можешь ли ты вычитать её перед защитой.
– Хорошо. Он так и не поставил себе программу русской орфографии на компьютер?
– Поставил, но он её всё равно игнорирует. Если хочешь – я могу сама проверить ошибки, а ты просто посмотришь, всё ли последовательно и логично.
– Не надо, дорогая моя, ты и так для него слишком много делаешь. Я надеюсь, он пригласит тебя в Канаду, когда переберётся туда жить? – мать привычным учительским взглядом посмотрела на Арину сквозь очки. Арина смутилась.
– Ты хочешь, чтобы я уехала в Канаду, мама? – осторожно спросила она.
– Я хочу, чтобы ты что-то увидела в этой жизни, дорогая. Мир такой большой, а ты ещё так молода, чтобы хоронить себя в маленьком посёлке. Я знаю, что такое школа. Ввязавшись в эту игру, ты никогда из неё не выберешься.
– Ты же прожила здесь всю жизнь.
– Я жила в другие времена. Когда твой дедушка был заведующим отделом кадров, а моя зарплата была не намного ниже его зарплаты, мы совсем неплохо жили в Краснознамённом. И потом, я была замужем, а это совсем не то же самое. Я не поехала в Ленинград к Лиле Брейш, потому что у меня был маленький ребёнок. Ты сейчас намного свободнее меня.
– Мама, я хочу уехать в Лондон.
– В Лондон? Почему в Лондон?
– Потому что это большой и красивый город. Потому что это мировая столица. Потому что больше никуда не получается.
– И что ты будешь делать в Лондоне?
– Я хочу съездить на каникулах на курсы английского языка. Постараюсь подработать, чтобы немного поездить по стране.
– Где подработать?
– Ой, мама, откуда я знаю? Сейчас буду потихоньку готовиться к поездке и всё выясню.
– Сколько будет стоить твой Лондон?
– Программа стоит пятьдесят тысяч…
– Пятьдесят? Плюс ещё столько же с собой на проживание, питание и проезд. Арина, для твоих двухмесячных каникул папе придётся продать квартиру. Нет, детка, это плохой вариант. Если ты хочешь поехать куда-нибудь на каникулы, мы можем поговорить с тётей Зариной в Казани или тётей Галей в Ярославле. Или хочешь – я отправлю тебя в Ленинград к Лиле Брейш? Ты помнишь тётю Лилю?
– Мам, я хочу в Лондон.
– Детка, Лондон – это совсем нереальный вариант. Это всё равно, что захотеть на Луну. Давай, ты в этом году поедешь в Ленинград, а мы напишем письмо тёте Эльзе в Ганновер и попросим прислать приглашение для тебя на следующее лето. Ты подучишь немецкий, а мы тем временем подкопим денег. Зачем ехать в Лондон, когда у нас столько родственников в Германии?
– Мама, я не выдержу ещё один год в Краснознамённом.
– Выдержишь. Нужно всё хорошо спланировать. Кто ездит с бухты-барахты, просто потому что ударило в голову? А если Олежек уедет в Канаду, а я в нём не сомневаюсь – если он что-то задумал, он сделает – у тебя будет возможность посмотреть и те края. Может быть, ты даже сможешь пожить там с полгодика, когда они обустроятся. Всё-таки ехать к родственникам – это надёжный, проверенный вариант, а ехать неизвестно куда, в гигантский многомиллионный город, где у тебя никого нет…
– Почему никого? Там живёт Даша.
– Даша? И что за дело Даше до тебя? У неё что, отдельный дом и богатый муж, чтобы приютить тебя на два месяца? Конечно, ты можешь зайти к ней на чашку чая, но они не такие близкие родственники, чтобы навязываться им на два месяца. К тому же ты не знакома с её мужем, и она в Краснознамённом не появлялась уже пять лет, и родители её не видели с тех пор, как она уехала – к какой Даше ты поедешь?
– Хорошо, мам, я ещё подумаю, – Арина немного помедлила, прежде чем задать вопрос, который давно мучил её. – Почему ты не настояла, чтобы мы переехали в Германию, когда уезжали все родственники?
– Ты же знаешь, отец был против. Может быть, для тебя и было бы лучше жить там, а не здесь. Мы много с ним говорили об этом. Если бы ты была тогда немного постарше, мы бы могли отправить тебя с родственниками, но отпускать тебя в пятнадцать лет одну, в незнакомую страну! Здесь ты получила образование, здесь у тебя есть дом и есть мы. А в Германии хоть и родня, но всё же не такая близкая. Эльза уехала с тремя детьми, куда ей ещё было четвёртого! К тому же ты её видела только в детстве. Нет, детка, это совсем не та родня, с которой можно было бы выехать. Забудь об этом и не терзайся мыслями о том, что уже не переделать.
– Мам, а если я найду денег, ты отпустишь меня?
– Найдешь сто тысяч рублей? Арина, не рассказывай мне сказки. Это Олежек заморочил тебе голову? У него есть сто тысяч рублей, чтобы отправить тебя в Лондон? Или у него есть сто тысяч идей, как хорошо провести время? Нет, всё-таки не нравится мне его влияние на тебя. Я завтра же позвоню ему. А теперь дай мне закончить книгу, дорогая, мне нужно завтра утром сдать её в библиотеку.
Отец вернулся с чаем, Арина перебралась к нему на диван, и они ещё долго сидели и мурлыкали о своём. Арина рассказывала ему про школу, про Аллочку, про старого Бармалея Петровича, директора школы, про свою поездку в Челябинск и новую кухню Олежека, и ни слова про Лондон. Ей не хотелось расстраивать отца. Она хорошо понимала, что у него нет денег на эту поездку, и ему будет неловко признаваться в этом. Она с самого начала знала, что идти за деньгами к родителям бессмысленно. От них нужно было просто согласие. Хотя если посмотреть со стороны – ей двадцать шесть лет, какое ещё согласие ей требуется?
Родители стали готовиться ко сну, и Арина вернулась в свою комнату. В родительской гостиной всегда было так спокойно и уютно, она с детства любила эти тихие семейные вечера за чаем и книгами, неторопливыми беседами и настольными играми. Старинные ходики отбивали часы, и казалось, время останавливалось. Такая тихая гавань, вырванная из этого сумасшедшего мира, и незаметно пролетели в этом доме двадцать лет с коротким перерывом на учёбу, и так же незаметно пролетят ещё двадцать, и когда-нибудь родителей не станет, и она останется одна в этой тихой уютной квартире, и ей будет под пятьдесят, и ей уже будет некуда и не к кому ехать. Она ещё раз вышла в коридор и прислушалась к размеренному тиканью ходиков в гостиной. Родители разговаривали, но так негромко, монотонно, что было не разобрать слов. Тик-так, тик-так, сонное царство, добротный, устроенный быт. Так и протикаешь всю жизнь. Нет, надо бежать. Бежать на все четыре стороны. Вернуться всегда успеется.