- -
- 100%
- +
Она ещё раз взглянула на его чёрные волосы и, не сказав больше ни слова, вернулась к своим гостям, ужинавшим в доме.
В корыте стояло ведёрко, почти пустое; он наполнил его для меня из колодца. В корыте плавал ещё чей-то кусок мыла, но я взял своё. И затем в жестяном тазу смыл, насколько сумел, дорожную грязь. Немного мне удалось привести себя в порядок у этого первого в моей жизни умывального корыта, но пришлось довольствоваться этим, и я сел ужинать.
Консервы — солонина. И один из моих соседей по столу сказал о ней сущую правду:
— Как вцепился я в неё зубами, — заметил он, — думал, гамак жую.
Кофе у нас был странный, и сгущённое молоко; а мух я не видал более никогда в жизни. Заговаривать я не пытался: никто в этих краях не выказывал ко мне расположения. По какой-то причине — моя ли одежда, моя ли шляпа, мой ли выговор — я, сам того не желая, обладал секретом отталкивать людей с первого взгляда. И всё же я преуспевал больше, чем сам понимал: моё строгое молчание и внимание к солонине выгодно отличало меня в глазах ковбоев за столом от чересчур говорливых коммивояжёров.
Появление Вирджинца вызвало недолгое молчание. Он сотворил чудеса с умывальным корытом и как-то умудрился почистить одежду. При всей грубости своего наряда он теперь выглядел опрятнее всех нас. Он кивнул нескольким ковбоям и молча принялся за еду.
Но молчание — не родная стихия коммивояжёра. Средняя рыба способна дольше пробыть без воды, чем эта порода людей — без разговора. Один из них поглядел через стол на серьёзного, в фланелевой рубахе Вирджинца, изучил его и пришёл к неосторожному выводу, будто понимает своего человека.
— Добрый вечер, — бойко сказал он.
— Добрый вечер, — сказал Вирджинец.
— Только что в город? — продолжал коммивояжёр.
— Только что, — учтиво подтвердил Вирджинец.
— Скотоводство идёт бойко?
— Да так, сносно. — И Вирджинец взял ещё солонины.
— Аппетит-то, вижу, у вас бойчее скотоводства.
Вирджинец отпил кофе. Тут же миловидная хозяйка, не дожидаясь просьбы, наполнила ему чашку снова.
— Кажись, мы уже встречались, — заявил коммивояжёр далее.
Вирджинец бросил на него короткий взгляд.
— Разве нет? Разве я вас не видал где-то? Гляньте на меня хорошенько. Вы ж в Чикаго бывали, а? Гляньте получше. Айки помните, нет?
— Не припомню что-то.
— Вот видите! Я ж знал, что вы в Чикаго бывали. Года четыре-пять назад. Или, может, два года. Мне время без разницы. Но лицо я не забываю никогда. Да, сэр. Мы с ним у Айки и встречались, точно.
Этот важный факт коммивояжёр объявил всем присутствующим. Нас призвали в свидетели того, как убедительно он доказал старинное знакомство.
— Тесен свет-то, а! — воскликнул он самодовольно. — Раз встретишь человека — непременно снова на него наткнёшься. Это уж точно. Не байка это трактирная.
И взгляд коммивояжёра доверительно обвёл всех нас. Я задумался, не достиг ли он той высшей степени совершенства, когда человек начинает верить собственной лжи.
Вирджинца это, похоже, не занимало. Он невозмутимо ел, пока наша хозяйка сновала между столовой и кухней, а коммивояжёр разливался соловьём.
— Да, сэр! Заведение Айки, у самых скотных дворов, там все скотопромышленники бывают, кто себе цену знает. Вот там. Может, три года прошло. Мне время всегда было без разницы. Но лица! От лиц я никуда не денусь. Взрослые ли, дети, мужчины, женщины — раз увижу, из памяти не выкину, хоть озолоти меня, хоть по пять долларов за лицо плати. Белые, я про белых. С неграми там или с китайцами — этот номер не пройдёт. А вы белый, всё в порядке. — Коммивояжёр внезапно вновь адресовал этот высокий комплимент Вирджинцу. Ковбой достал трубку и медленно её растирал. Комплимент, казалось, ускользнул от его внимания, и коммивояжёр продолжал.
— Уж я-то отличу белого человека что у Айки, что тут, среди полыни.
И он подкатил сигару к тарелке Вирджинца.
— Продаёте, значит? — осведомился Вирджинец.
— Товар первый сорт, друг мой. Гаванская обёртка, лучшее табачное предложение за пять центов, какое только сыщешь. Берите, пробуйте, прикуривайте, смотрите, как горит. Вот. — И он протянул пучок спичек.
Вирджинец бросил ему монету в пять центов.
— Да что вы, друг мой! Только не от вас! Не после Айки-то! Я вас не забыл. Понимаете? Я сразу ваше лицо признал. Понимаете? Точно вам говорю. Видал я вас в Чикаго, факт.
— Может, и видали, — сказал Вирджинец. — Я иной раз до того беспечен насчёт того, на кого гляжу.
— Ну, чёрт побери! — воскликнул тут немецкий коммивояжёр весело. — Я есть совсем разочарован. Я так надеялся сам ему что-нибудь продать.
— И не мечтайте, — заметил американец. — Он для меня слишком здоровый. Я его с первого взгляда списал.
Вот теперь стало ясно: именно на койку американского коммивояжёра нацелился Вирджинец. Этот был человеком разумным и говорил меньше своих собратьев по ремеслу. Я почти не сомневался, кто в итоге будет спать на этой койке; но самый способ, каким это устроится, занимал меня теперь ещё сильнее.
Вирджинец добродушно поглядывал на свою намеченную жертву и обронил пару замечаний о патентованных снадобьях. В них, полагал он, водятся немалые деньги — при толковом-то управляющем. Жертва была польщена. Никто больше за столом не удостоился от рослого ковбоя такого внимания. Тот отозвался, и между ними завязалась приятная беседа. Я не догадывался, что гений Вирджинца уже трудится вовсю и что всё это — часть его дьявольской стратегии. Но Стив, видно, догадался. Ибо пока несколько из нас ещё доедали ужин, этот шутливый наездник, покончив с лечением копыт своей лошади, просунул голову в дверь столовой, окинул взглядом то, как Вирджинец завлекает свою жертву в разговор, громко заметил: «Проиграл!» — и захлопнул дверь снова.
— Что он там проиграл? — осведомился американский коммивояжёр.
— А, не берите в голову, — протянул Вирджинец. — Он из тех недоумков, что бегают туда-сюда, двери хлопают. Мы его безобидным зовём.
— Что ж, — оборвал он себя, — пойду, пожалуй, покурю. У вас тут не разрешается? — Это он адресовал хозяйке, с особой мягкостью. Она покачала головой, и глаза её проводили его до самой двери.
Оставшись один, я поразмыслил ещё немного о своём ночлеге и выкурил сигару для утешения, прохаживаясь туда-сюда. Гостиницей то, где мы ужинали, назвать было нельзя. Гостиницы в Медисин-Боу, похоже, вовсе не было. Но рядом с харчевней располагалось то самое помещение, где, по словам Стива, все койки были заняты, и я отправился взглянуть сам. Стив не солгал. Это была одна-единственная комната с четырьмя-пятью койками и решительно ничем более. И глядя на эти койки, я почувствовал, что моя печаль оттого, что мне не спать ни на одной из них, заметно поубавилась. Спать одному в такой не соблазняло, а уж что до этого местного гостеприимства, этого «подселения»...
— Что ж, они нас опередили. — Это Вирджинец стоял у моего локтя.
Я согласился.
— Застолбили свои участки, — добавил он.
В этой общей спальне поступили так же, как поступают, занимая место в вагоне поезда. На каждой койке, в знак того, что она занята, лежала какая-нибудь вещь из дорожного скарба или одежды. Пока мы стояли там, вошли двое евреев, раскрыли и разложили свои саквояжи, сложили и переложили свои полотняные балахоны. Затем явился железнодорожный служащий и в этот час, ещё до того, как сумерки вполне сгустились в ночь, начал укладываться спать. Для него отход ко сну означал снять сапоги и сунуть рабочие штаны с жилетом под подушку. Пальто у него не было вовсе. Работа его начиналась в три утра; и даже пока мы ещё разговаривали, он уже захрапел.
— Хозяин магазина — мой приятель, — сказал Вирджинец, — на его прилавке вам будет почти уютно. Одеяла есть?
Одеял у меня не было.
— Койку ищете? — осведомился, подойдя, американский коммивояжёр.
— Да, койку он ищет, — ответил за меня голос Стива у него за спиной.
— Впустую время тратите, похоже, — заметил Вирджинец. Он задумчиво переводил взгляд с одной койки на другую. — Я и не знал, что тут заночевать придётся. Что ж, случалось мне и сидя ночевать.
— Вот эта — моя, — сказал коммивояжёр, усаживаясь на неё. — Мне и половины за глаза хватит.
— Вы уж чересчур добры, — сказал ковбой. — Но не хотелось бы вас стеснять.
— Пустяки. Другая половина ваша. Хоть сейчас ложитесь, коли охота.
— Нет, сейчас, пожалуй, не лягу. Держите койку при себе.
— Да вы поймите, — настаивал коммивояжёр, — коли я вас возьму, так убережён от того, чтобы мне подселили какого-нибудь другого, кто мне не по нраву придётся. Это дело — вроде лотереи.
— Что ж, — сказал Вирджинец (и промедление его было поистине мастерским), — коли вы так ставите вопрос...
— Так и ставлю. Да вы ж чистюля! Побрились вон только что. Ложитесь, когда охота придёт, старина! Я сам-то пока не собираюсь.
Тут коммивояжёр допустил маленькую фальшивую ноту в своих последних словах. Не стоило ему говорить «старина». До этой минуты я полагал его просто любезным человеком, желающим оказать услугу. Но «старина» прозвучало не к месту. В этом слове был ненавистный привкус его ремесла — эта чрезмерная скорость сближения со всяким встречным, эта целлулоидная задушевность, что у девяти из десяти городских выдаёт себя за слоновую кость. Но не таковы сыны полыни. Они живут ближе к природе и знают лучше.
Но Вирджинец невозмутимо принял «старину» от своей жертвы: у него была своя игра.
— Что ж, весьма благодарен, — сказал он. — Попозже я, пожалуй, воспользуюсь вашим любезным предложением.
Я удивился. Владение — девять десятых закона, казалось бы, вот его случай укрепиться в этой койке. Но ковбой замышлял кампанию, не требующую окопов. К тому же лечь спать до девяти вечера в первый же вечер за много недель, когда городские соблазны наконец открыты, было бы скучным делом. Вся наша компания, вместе с коммивояжёром, отправилась теперь в магазин, и здесь мой ночлег устроился без труда. Этот магазин был самым чистым и лучшим местом во всём Медисин-Боу и оказался бы хорош в любом городе — множество товаров на продажу, и хозяин весьма учтивый. Он велел мне чувствовать себя как дома и предоставил в моё распоряжение оба прилавка. На бакалейной стороне лежал сыр, слишком крупный и резкий, чтобы спать рядом с ним со всем удобством, и потому я выбрал сторону мануфактурную. Здесь для меня расстелили толстые стёганые одеяла, чтобы было мягче, и не поставили иных условий, кроме как снять сапоги, поскольку одеяла были новые, чистые и предназначались на продажу. Итак, ночлег мой был обеспечен. Ни одна тревога более не занимала мои мысли. Они целиком обратились теперь к другой койке — и к тому, как же её хозяин её лишится.
Думаю, Стив был любопытен даже больше меня. Время летело. Пари его требовало разрешения, а выпивка — наслаждения. Он стоял у бакалейного прилавка, разглядывая Вирджинца. Но обращался он ко мне. Вирджинец, впрочем, слушал каждое слово.
— Впервые в этих краях?
Я ответил, что да.
— Как вам нравится?
Я сказал, что рассчитываю, что понравится очень.
— А климат как, по нраву?
Я сказал, что климат отличный.
— Жажда от него, впрочем, берёт.
Вот он, тот подтекст, которого явно и дожидался Вирджинец. Но он, как и Стив, обращался ко мне.
— Да, — вставил он, — жажда берёт, пока человек ещё мягок. Обвыкнетесь.
— Полагаю, найдёте эту страну суше, чем ожидали, — сказал Стив.
— Коли у вас привычка частая в этом смысле, — сказал Вирджинец.
— Есть в Вайоминге места, — продолжал Стив, — где часами, часами не увидишь ни капли влаги.
— А коли всё думать об этом, — сказал Вирджинец, — так покажется, что дни, дни целые прошли.
Тут Стив сдался и хлопнул его по плечу с радостным смешком.
— Ну ты и сукин сын! — воскликнул он с нежностью.
— Выпивка теперь за мной причитается, — сказал Вирджинец. — Моё угощение, Стив. Но, полагаю, томиться тебе ещё придётся.
Так они соскользнули в прямой разговор из той речи четвёртого измерения, где меня использовали вместо телефона.
— Картишки сегодня будут? — осведомился Вирджинец.
— Стад и дро, — сообщил Стив. — Чужаки играют.
— Не прочь бы засесть на часок, — сказал южанин. — Чужаки, говоришь?
И затем, прежде чем покинуть магазин, он совершил свой туалет перед этой небольшой партией в покер. Приготовление было простым. Он вынул револьвер из кобуры, осмотрел его, затем сунул за пояс рабочих штанов под рубаху спереди и натянул сверху жилет. Он с тем же успехом мог бы причёсываться — никто, кроме меня, не обратил на это внимания. Затем оба приятеля вышли, и я вспомнил то самое прозвище, которым Стив вновь наградил Вирджинца, хлопая его по плечу. Ясно было, что этот дикий край говорит на языке, отличном от моего, — здесь это слово было ласковым обращением. Таково было моё заключение.
Коммивояжёры покончили со своими делами с хозяином магазина и теперь болтали кучкой у двери, когда мимо проходил Вирджинец.
— Увидимся позже, старина! — окликнул американский коммивояжёр своего будущего соседа по койке.
— Ну да, — отозвался тот и был таков.
Американский коммивояжёр торжествующе подмигнул своим собратьям.
— Он в порядке, — заметил он, дёрнув большим пальцем вслед Вирджинцу. — Он лёгкий. Надо только знать подход. Вот и всё.
— А в чём же есть ваш подход? — осведомился немецкий коммивояжёр.
— Подход в том, что он у меня-то товар не возьмёт, ни у вас; зато он всякому чахоточному, кого встретит, моё снадобье нахваливать станет. Я с ним ещё не покончил. Слышь, — обратился он теперь к хозяину, — как её звать-то?
— Кого звать?
— Женщину, что харчевню держит.
— Глен. Миссис Глен.
— Она ж новенькая тут, нет?
— Месяц как обосновалась. Муж у неё кондуктором на товарняке.
— То-то я гляжу, не видал её прежде. Хороша собой.
— Хм! Да. Такая красота, что я предпочту видеть её женой другого, а не своей.
— Так, стало быть, к ней ходят?
— Да как сказать. С такой репутацией она сюда и явилась. Только всех тут постигло разочарование.
— Значит, поклонников у неё хватало?
— Хватало! Вы ковбоев-то знаете?
— И всем отказ? Может, мужа своего любит?
— Хм! Да поди узнай про этих молчунов.
— Кстати о кондукторах, — начал коммивояжёр. И мы выслушали его анекдот. Публике он понравился; но когда рассказчик бойко перешёл ко второму, я вышел вон. В его россказнях было слишком мало остроумия, чтобы искупить неприличие, и мне стало стыдно, что меня застали смеющимся вместе с ним.
Оставив эту компанию за их всё более откровенными байками, я направился в салун. Там царили тишина и порядок. Пивные бутылки по доллару кварта — такого мне встречать ещё не доводилось; но если не считать цены, жаловаться было не на что. Через двойные двери я прошёл из собственно бара, с его бутылками и головой лося на стене, в дальний зал с его столами. Я увидел человека, снимавшего карты с колоды, и напротив него другого, откладывавшего фишки. Рядом сидел ещё один сдающий, тянувший карты со дна колоды, а напротив него — угрюмый старый деревенщина, складывавший и перекладывавший монеты на уже открытых картах.
Но тут я услышал голос, обративший мой взгляд в дальний угол зала.
— Отчего ж ты не остался в Аризоне?
Безобидные слова, как я их здесь записываю. И всё же при звуке их я заметил, как взгляды остальных обратились в тот угол. Какой ответ на них дали, я не расслышал, да и не увидел, кто говорил. Затем прозвучало ещё одно замечание.
— Ну, Аризона — не место для любителей.
Тут оба сдающих, стоявшие рядом со мной, начали уделять внимание группе, сидевшей в углу. Во мне возникло желание покинуть эту комнату. До сих пор мои часы в Медисин-Боу текли будто под солнцем веселья, беспечной шутливости. Теперь это разом исчезло, точно ветер переменился на северный посреди тёплого дня. Но я остался — устыдившись уйти.
Пятеро или шестеро игроков сидели в углу за круглым столом, где были сложены фишки. Взгляды их были прикованы к картам, и один как будто сдавал по одной каждому, с паузами и ставками между. Там были Стив и Вирджинец; остальные — новые лица.
— Не место для любителей, — повторил голос; и теперь я увидел, что это голос сдающего. В его лице читалось то же безобразие, что и в его словах.
— Кто это там говорит? — тихо спросил один из стоявших рядом со мной.
— Трэмпас.
— А кто он такой?
— Ковбой, объездчик лошадей, шулер — да кто угодно.
— С кем это он?
— Похоже, с тем черноволосым парнем.
— Разве это не опасно?
— Полагаю, все мы вот-вот и узнаем.
— У них уже была стычка?
— Не встречались прежде. Трэмпас не любит проигрывать чужаку.
— Он, говорите, из Аризоны?
— Нет, из Виргинии. Недавно вернулся из Аризоны, поглядеть съездил. Прошлый год отправился туда — сменить обстановку. Работает на ранчо Санк-Крик.
И затем сдающий понизил голос ещё сильнее и что-то шепнул на ухо своему соседу, отчего тот ухмыльнулся. После чего оба воззрились на меня.
В углу воцарилась тишина; но теперь человек по имени Трэмпас заговорил снова.
— И десять, — сказал он, отодвигая несколько фишек вперёд. Странно было слышать, как ему удавалось превратить эти слова в личный вызов. Вирджинец смотрел на свои карты. Он мог быть глух.
— И двадцать, — сказал следующий игрок непринуждённо.
Следующий бросил карты на стол.
Теперь была очередь Вирджинца ставить или выйти из игры, и он не сразу заговорил.
Потому заговорил Трэмпас:
— Твоя ставка, сукин ты...
Револьвер Вирджинца оказался в его руке, лежащей на столе, не наведённой ни на кого. И голосом, кротким как всегда, голосом, звучавшим почти лаской, но растягивающим слова чуть более обычного, так что между каждым словом почти образовывалась пауза, он отдал свой приказ человеку по имени Трэмпас:
— Когда ты так называешь меня — улыбайся.
И он посмотрел на Трэмпаса через стол.
Да, голос был кроток. Но в моих ушах он прозвучал так, будто где-то зазвонил похоронный колокол; и тишина, точно удар, обрушилась на весь просторный зал. Все присутствующие, словно под действием некоего магнетического тока, разом осознали этот перелом. В своём неведении, при полной остановке мыслей, я замер на месте и заметил, как некоторые пригибаются или меняют положение.
— Сиди смирно, — презрительно сказал сдающий человеку рядом со мной. — Не видишь, что ли, он беды не ищет? Он дал Трэмпасу выбор — пойти на попятную или схватиться за железо.
Затем, столь же внезапно и легко, как прежде, комната вышла из этого оцепенения. Голоса и карты, стук фишек, дымок трубок, стаканы, поднимаемые для питья, — этот слой гладкой расслабленности выдавал скрытое под ним не более, чем поверхность моря выдаёт его глубину.
Ибо Трэмпас сделал свой выбор. И выбор этот заключался не в том, чтобы «схватиться за железо». Если он искал знания — он его получил, и не ошибся! Больше ни слова не было сказано о том, что он благоволил называть «любителями». Ни в одной компании черноволосого человека, побывавшего в Аризоне, не сочли бы новичком в холодном искусстве самосохранения.
Оставалось одно сомнение: что за человек этот Трэмпас? Публичное отступление — дело незаконченное, по крайней мере для некоторых натур. Я взглянул на его лицо и нашёл его угрюмым, но скорее коварным, чем отважным.
Кое-что прибавилось и к моим познаниям. Ещё раз я услышал в адрес Вирджинца то самое прозвище, каким так свободно пользовался Стив. Те же самые слова, буквально до буквы. Но на этот раз они произвели на свет револьвер.
«Когда ты так называешь меня — улыбайся!» Так я узрел новый пример старой истины: буква ничего не значит, пока дух не вдохнёт в неё жизнь.
Глава III
Стив угощает
Минут, наверное, пять я так и стоял, вынося эти безмолвные заключения. До меня никому не было дела. Тихие голоса, азартные игры, стаканы, поднимаемые для питья, — таков был мирный порядок этой ночи. И в мои мысли ворвался голос того самого сдающего, что уже прежде говорил так мудрёно. Настал и его черёд философствовать.
— А что я говорил? — заметил он игроку, которому продолжал сдавать и который продолжал проигрывать ему деньги.
— Когда говорил-то?
— Разве не говорил я, что стрелять он не станет? — продолжал сдающий с самодовольством. — Ты уж приготовился увёртываться. А зря тревожился. Не из тех он, за кого стоит беспокоиться.
Игрок с сомнением поглядел на Вирджинца.
— Что ж, — сказал он, — не знаю, кого у вас тут опасным человеком называют.
— Только не его! — воскликнул сдающий с восхищением. — Он человек храбрый. Это другое дело.
Игрок, кажется, не улавливал этой логики не лучше меня.
— Не храбрый человек опасен, — продолжал сдающий. — Меня трусы пугают. — Он выдержал паузу, чтобы это улеглось у нас в головах.
— Заявился сюда парень во вторник на той неделе, — продолжал он. — Вышло у него недоразумение насчёт выпивки. Так вот, сэр, прежде чем мы успели его угомонить, он покалечил двух совершенно невинных зевак. Они к тому делу отношения имели не больше, чем вы, — пояснил сдающий уже мне.
— Сильно покалечил? — спросил я.
— Одного — да. Тот с тех пор помер.
— А с тем человеком что сталось?
— Так мы ж его угомонили, я ж говорю. Той же ночью и помер. Только не было в этом никакой нужды; вот потому-то я и не люблю бывать там, где трус. Никогда не угадаешь. Он всегда начнёт стрелять раньше, чем понадобится, и неведомо, в кого попадёт. А вот такой, как этот черноволосый малый (сдающий указал на Вирджинца), беспокоить вас никогда не станет. И вот ещё почему беспокоиться о нём не стоит: будет уже поздно.
Этими добрыми словами философствования сдающего завершились. Он поделился с нами частицей своего ума. Теперь же он отдал сдаче карт весь свой ум целиком. Я слонялся туда-сюда, не то чтобы желанный, не то чтобы нежеланный гость, наблюдая за игрой ковбоев. За исключением Трэмпаса, среди них едва ли нашлось бы лицо, в котором не было бы чего-то очень располагающего. Здесь сидели крепкие всадники, примчавшиеся из-под палящего солнца и мокрой бури, чтобы немного развлечься. Необузданная юность коротала здесь досужий час, легко тратя тяжко заработанное жалованье. Городские салуны всплыли у меня в памяти, и я тотчас предпочёл им это заведение в Скалистых горах. Смертей здесь, несомненно, видели больше, но зато и меньше порока, чем в их нью-йоркских двойниках.
А смерть — вещь много более чистая, чем порок. К тому же вовсе не порок был написан на этих диких, мужественных лицах. Даже там, где проступала низость, она не была главенствующей чертой. Отвага, смех, выносливость — вот что я видел на лицах этих ковбоев. И этот самый первый день моего с ними знакомства отмечает во мне некую веху. Ибо нечто в них, и в самой идее их, поразило моё американское сердце, и я не забывал этого никогда, и не забуду до конца дней моих. В плоти их бушевали, буйствуя, наши природные страсти; но в духе их часто таилось истинное благородство, и часто под его неожиданным сиянием их облик обретал героические черты.
Сдающий назвал Вирджинца «черноволосым малым». Портрет этот был написан без прикрас, но верно. У надёжного человека судьи Генри, с которым мне предстояло проехать двести шестьдесят три мили, и впрямь были очень чёрные волосы. Это первое, что бросалось в глаза, если окинуть беглым взглядом стол, за которым он сидел с картами. Но взгляд возвращался к нему снова — притянутый тем невыразимым нечто, что заставляло сдающего так пространно о нём рассуждать.
И всё же «черноволосый малый» подходило и ему, и тому, что он собирался учинить далее. Он замыслил это как истинный и (не побоюсь сказать) вдохновенный бес. И теперь высоко признательному городу Медисин-Боу предстояло стать свидетелем проявления гения.
Он сидел, играя в стад-покер. После приличного периода проигрышей и выигрышей, давшего Трэмпасу все должные возможности переменить удачу и поправить свои дела, он взглянул на Стива и добродушно сказал: