Вирджинец: Всадник равнин

Глава VIII

Искренняя старая дева

Не знаю, к какой из двух оценок — мистера Тейлора или Вирджинца — вы примкнули бы сами. Полагали ли вы, что мисс Мэри Старк Вуд из Беннингтона, штат Вермонт, было сорок лет от роду? Это было бы заблуждением. В ту пору, когда она писала миссис Балаам письмо, некоторые части которого приводились на этих страницах, ей шёл лишь двадцать первый год; а если быть точнее, двадцать ей исполнилось около восьми месяцев тому назад.

Так вот, не в обычае у двадцатилетних барышень задумывать путешествие в две тысячи миль в край, где на воле бродят индейцы и дикие звери, — разве что в сопровождении защитника или же навстречу объятиям такого защитника на другом конце пути. Не в обычае у таких барышень и мечтать об учительстве на Медвежьем ручье.

Но мисс Мэри Старк Вуд не была обычной барышней — по двум причинам.

Во-первых, её происхождение. Пожелай она того, она могла бы состоять в любом числе тех патриотических обществ, о которых наш американский слух наслышан с избытком. Её могли бы принять в «Бостонское чаепитие», «Тикондероги Итана Аллена», «Дочерей Зелёных гор», «Священный круг Саратоги» и «Объединённых колониальных дам». Она вела прямое происхождение от той исторической дамы, чьё имя носила, — от той самой Молли Старк, что не осталась вдовой после сражения, в котором её супруг, капитан Джон, бился так храбро, что имя его звенит по сей день в крови поколений школьников. Эта прародительница была её главным основанием для членства в тех блистательных обществах, что я перечислил выше. Но она не пожелала вступить ни в одно из них, хотя приглашений подобного рода недоставать не могло. Причины её я вам сообщить не могу. Но вот что могу: когда об этих обществах много говорили в её присутствии, её и без того живое лицо оживлялось ещё больше, и она прибавляла свои слова похвалы или уважения к общему хору. Но получая приглашение вступить в одно из этих собраний, она, читая послание, принимала выражение, известное её друзьям как «задрать нос». Не думаю, чтобы истинная причина отказа Молли была вполне достойной. Добавлю, что самым драгоценным её достоянием — сокровищем, сопровождавшим её даже при отлучке всего на одну ночь, — была фамильная реликвия: маленький миниатюрный портрет старой Молли Старк, написанный, когда та далёкая дама была едва ли старше двадцати. И каждое лето, когда юная Молли отправлялась в Данбартон, штат Нью-Гэмпшир, с положенным семейным визитом к последним из родни, ещё носившим фамилию Старк, ни одно слово, услышанное ею в данбартонских домах, не радовало её так, как когда некая двоюродная бабушка брала её за руку и, поглядев на неё с нежным вниманием, произносила:

— Дорогая моя, с каждым годом ты всё больше похожа на жену генерала.

— Полагаю, вы про мой нос, — отвечала на это Молли.

— Вздор, дитя. У тебя фамильная длина носа, и я никогда не слыхала, чтобы она нас позорила.

— Но мне кажется, я недостаточно высока для такого носа.

— Ну вот, беги теперь к себе, переодеваться к чаю. Старки всегда были пунктуальны.

И после этого ежегодного разговора Молли убегала к себе и там, в уединении, даже рискуя нарушить пунктуальность Старков, минуту-другую советовалась с двумя предметами, прежде чем начать одеваться. Предметами этими, как вы уже верно догадались, были миниатюра жены генерала и зеркало.

Вот и всё о происхождении мисс Молли Старк Вуд.

Вторая причина, по которой она не была обычной девушкой, заключалась в её характере. Характер этот сложился из гордости и семейного упорства, боровшихся с семейными невзгодами.

Ровно за год до того, как ей предстояло быть представленной свету — не великому столичному свету, но такому, что радушно принял бы её и оказывал ей почёт на своих скромных балах и обедах в Трое, Ратленде и Бёрлингтоне, — удача отвернулась от семейства Вуд. Их достояние никогда не было велико, но его хватало. Из поколения в поколение семья училась, как подобает благородным людям, одевалась, как благородные люди, говорила и держалась, как благородные люди, и жила и умирала благородными людьми. А теперь мельницы прогорели.

Вместо того чтобы думать о своём первом вечернем платье, Молли нашла учениц, которым могла давать уроки музыки. Она нашла платки, которые могла вышивать инициалами. И нашла фрукты, из которых могла варить варенье. Та машина, что зовётся пишущей, уже существовала в те времена, но эпоха женщин-машинисток едва только занималась, иначе, полагаю, Молли предпочла бы это занятие платкам и варенью.

В Беннингтоне находились люди, которые «диву давались, как это мисс Вуд может ходить из дома в дом, обучая фортепиано, будучи благородной дамой». Такие люди, полагаю, находились всегда, ибо у света всегда должна быть своя мусорная куча. Но не стоит задерживаться на них дольше, чем нужно, чтобы упомянуть ещё одно их замечание насчёт Молли. Все они в один голос заявляли, что Сэм Баннет достаточно хорош для всякой, кто вышивает затейливые узоры по пять центов за букву.

— Осмелюсь заметить, у него была прабабка не хуже, чем у неё, — заметила миссис Флинт, жена баптистского проповедника.

— Вполне возможно, — отозвался епископальный настоятель из Хусика, — только вот кем она была, мы, увы, не знаем. — Настоятель был другом Молли. После этого небольшого замечания миссис Флинт больше ничего не сказала, но продолжила свои покупки в лавке, где они с настоятелем случайно оказались вместе. Позже она заявила приятельнице, что всегда считала Епископальную церковь чванливой, а теперь в этом окончательно убедилась.

Так общественное мнение продолжало возмущаться поведением Молли. Она, видите ли, могла унизиться до работы за деньги, но при этом мнила себя выше самого перспективного молодого человека во всём Хусик-Фоллс — и всё лишь оттого, что их бабушки чем-то отличались друг от друга!

Была ли в том истинная причина? Самая коренная причина? Наверняка сказать не могу, поскольку сам никогда не бывал девушкой. Быть может, она полагала, что труд — не унижение, а вот замужество может им быть. Быть может... Но всё, что я действительно знаю, — это то, что Молли Вуд продолжала бодро вышивать платки, варить варенье, учить своих учениц — и твёрдо отвергать Сэма Баннета.

Так продолжалось, пока ей не исполнилось двадцать. Тут некоторые члены её семьи принялись твердить ей, как богат будет Сэм — да, собственно, уже и был. Именно в эту пору она и написала миссис Балаам о своих сомнениях и желаниях насчёт переезда на Медвежий ручей. Именно в эту пору лицо её слегка побледнело, и друзья решили, что она переутомилась, а миссис Флинт опасалась, что она теряет свою красоту. Именно в эту пору она и сблизилась особенно тесно с той двоюродной бабушкой в Данбартоне и получала от неё немало утешения и укрепления духа.

— Никогда! — говорила старая дама. — Особенно если ты не можешь его любить.

— Он мне нравится, — говорила Молли, — и он очень добр.

— Никогда! — повторяла старая дама. — Когда я умру, у тебя кое-что будет, а ждать этого теперь уже недолго.

Молли обнимала тётку и останавливала её слова поцелуем. А затем, одним зимним вечером, два года спустя, случилась последняя капля.

Парадная дверь старого дома захлопнулась. Из неё вышел настойчивый поклонник. Миссис Флинт наблюдала, как он уезжает в своих щегольских санях.

— Эта девушка — дура! — яростно сказала она и отошла от окна своей спальни, где заняла наблюдательный пост.

Внутри старого дома захлопнулась и другая дверь. То была дверь собственной комнаты Молли. И там она сидела, заливаясь слезами. Ибо не могла она вынести мысли о том, чтобы ранить человека, любившего её всей силой любви, какая только в нём была.

Было уже почти сумерки, когда дверь её отворилась и в комнату тихо вошла пожилая дама.

— Дорогая моя, — осмелилась та, — и ты не смогла...

— Ах, матушка! — воскликнула девушка. — Неужели и вы пришли сказать мне то же самое?

На следующий день мисс Вуд стала очень твёрдой. Через три недели она приняла место на Медвежьем ручье. Через два месяца она отправилась в путь — с тяжёлым сердцем, но с духом, жаждущим неведомого.

Глава IX

Старая дева встречает неизвестное

В полдень понедельника небольшой отряд всадников растянулся по тропе, ведущей от Санк-Крика на сбор скота по своему отведённому участку выгона. Весна запаздывала, и они, скача и собирая стадо в эту холодную рабочую неделю, бодро сквернословили и порой пели. Вирджинец держался серьёзно и говорил редко; но у него всегда была наготове песня — вещь примерно в семьдесят девять куплетов. Семьдесят восемь из них были совершенно непечатными и приводили его товарищей-ковбоев в неописуемый восторг. Зная его за человека своеобычного, они никогда не докучали ему просьбами, а дожидались собственного его настроения, чтобы песня, чего доброго, ему не наскучила; и когда после дня молчания, по виду угрюмого, он вдруг поднимал свой мягкий голос и заводил:

— тогда они хрипло подхватывали каждую последнюю строку и держали её по три, четыре, десять раз кряду, выбивая каблуками ямки в земле в такт напеву.

У низин Медвежьего ручья, что вдаются, точно заливы, среди мысов одиноких холмов, они наткнулись на школьный дом — уже под крышей, готовый принять свой первый урожай вайомингских уроженцев. Он знаменовал собой рассвет обжитой округи и внёс перемену в самый воздух дикого края. Ощущение это холодно ударило по вольным душам ковбоев, и они говорили друг другу, что с бабами, детьми да колючей проволокой эта страна недолго ещё останется страной для настоящих мужчин. Они остановились перекусить у старого товарища. Заглянув через его калитку, они увидели, как он копошится среди грядок в огороде.

— Букетики собираешь? — осведомился Вирджинец, а старый товарищ спросил, узнают ли они картошку иначе как на тарелке. Но и он смущённо усмехнулся им в ответ, потому что они-то знали: не всегда он жил в огороде. Затем он повёл их в дом, где они увидели существо, ползающее по полу с горстью серных спичек в кулаке. Он было принялся отбирать спички, но испуганно остановился при громком возмущении, последовавшем за этим; а его жена выглянула из кухни, наказывая ему не слишком потакать маленькому Кристоферу.

Увидев спички, она пришла в ужас, но, увидев, что её младенец затих на руках у Вирджинца, улыбнулась этому ковбою и вернулась в кухню.

Затем Вирджинец снова медленно заговорил:

— А много ль у тебя незнакомцев малых народилось, Джеймс?

— Только двое.

— Батюшки! Никак уж почти три года, как ты женат? Не давай времени себя обгонять, Джеймс.

Отец вновь усмехнулся своим гостям, которые и сами смутились и стали вежливы: миссис Уэстфолл вошла, бойкая и радушная, и поставила на стол мясо. После этого говорила уже она. Гости ели степенно, бормоча «да, мэм» и «нет, мэм» себе в тарелки, пока хозяйка рассказывала им о растущих семьях на Медвежьем ручье, об ожидаемой учительнице, о том, как рано у маленького Альфреда режутся зубки, и о том, что всем им пора уже становиться мужьями, как Джеймс. Холостяки в сёдлах слушали, неизменно смущённые, но ели усердно до самого конца; а вскоре после того тронулись прочь задумчивой кучкой. Жён на Медвежьем ручье покуда было немного, а дома стояли разбросанно; школьный дом был лишь веточкой на необъятном лице мира лосей, медведей и неспокойных индейцев; но той ночью, когда земля у костра была устлана постелями ковбоев, слышали, как Вирджинец протянул сам себе: «Альфред и Кристофер. Вот те раз».

Они нашли удовольствие в изысканно подобранной сдержанности этого ругательства. Он также прочёл им новый куплет о том, как повёл свою Лулу в школьный дом учить азбуку; и поскольку куплет этот был вполне оригинален и содержал крепкие выражения, лагерь расхохотался и радостно выругался, и все завернулись в одеяла спать под звёздами.

В тот же самый полдень понедельника (ибо так уж случается) какие-то заплаканные люди в юбках махали платками поезду, только что отходившему из Беннингтона, штат Вермонт. Девичье лицо улыбнулось им в ответ разок и тотчас скрылось — им не следовало видеть, как эта улыбка угаснет.

При ней было немного денег, немного одежды и твёрдая решимость в мыслях — не быть в тягость матери и не уступать её желаниям. Только разлука могла позволить ей исполнить эту решимость. Помимо этого, у неё почти ничего не было, кроме учебников грамматики, колониальной миниатюры и того тяготения к неведомому, о котором уже упоминалось. Если предки, которых мы носим замкнутыми внутри себя, по очереди диктуют нам наши поступки и расположение духа, то, несомненно, в этот понедельник над духом Молли безраздельно властвовала бабушка Старк.

На узловой станции Хусик, до которой было недалеко, она разминулась со встречным поездом, идущим обратно к её дому, и, увидев машиниста и кондуктора — лица, хорошо ей знакомые, — едва не пала духом и зажмурилась при виде этих привычных вещей, которые оставляла позади. Чтобы устоять, она крепко сжала в руке маленький букетик цветов.

Но что-то заставило её открыть глаза; и вот перед ней стоял Сэм Баннет, спрашивая, может ли он сопровождать её хотя бы до узла Роттердам.

— Нет! — сказала она ему со строгостью, порождённой той борьбой, что она вела со своим горем. — Ни мили со мной. Даже до Игл-Бридж. Прощайте.

А Сэм — что же сделал он? Он повиновался ей, — хотел бы я его за это пожалеть. Но повиновение здесь не было делом влюблённого. Он замешкался, золотой миг повис, трепеща, кондуктор крикнул «По вагонам!», поезд тронулся, и вот он стоит на платформе, послушный Сэм, а его золотой миг упорхнул, точно бабочка.

После узла Роттердам, что был минутах в сорока дальше, Молли Вуд мужественно сидела в сквозном вагоне, размышляя о неведомом. Ей показалось, что она уже достигла его в Огайо, в утро вторника, и написала об этом письмо в Беннингтон. В среду пополудни она уверилась в этом окончательно и написала письмо ещё более живописное. Но на следующий день, после завтрака в Норт-Платте, штат Небраска, она написала письмо и вовсе длинное, рассказав, что видела чёрную свинью на белой груде бизоньих костей, ловившую капли воды, летевшие из железнодорожной цистерны. Написала она и о том, что деревьев здесь удивительно мало. Каждый последующий час пути на запад от той свиньи лишь подтверждал это наблюдение, и когда она сошла с поезда в Рок-Крике, поздно вечером на четвёртые сутки — в те дни поезда ходили медленнее, — она поняла, что и в самом деле достигла неведомого, и отправила дорогую телеграмму, извещая, что чувствует себя вполне хорошо.

В шесть утра дилижанс тронулся в полынь, и она была его единственной пассажиркой; а к закату она успела пережить кое-какие из первобытных опасностей этого мира. Вторая упряжка, ещё не знавшая хомута и недовольная этой новинкой, попыталась его сбросить и скатилась на дно оврага на всех восьми задних ногах, пока мисс Вуд сидела рядом с возницей, безмолвная и невозмутимая. Оттого он, когда всё закончилось и они вновь оказались на верной дороге, принялся усердно предлагать ей стать его женой на протяжении доброй части следующих пятнадцати миль и рассказывал ей о своей уютной хижине, своих лошадях и своём руднике. Тогда она пересела и поехала внутри, а Независимость и бабушка Старк сияли в её взгляде. У Пойнт-оф-Рокс, где они поужинали и где его путь заканчивался, её лицо смутило его сердце, и он снова заговорил о своей хижине и жалостно выразил надежду, что она его не забудет. Она отвечала ласково, что постарается, и подала ему руку. В конце концов, он был открытым на вид пареньком, оказавшим ей высочайший комплимент, какой знает паренёк (да и всякий мужчина, коли на то пошло); а Молли Старк, говорят, в своё время отнюдь не была «новой женщиной».

Новый возница разом изгнал первого из мыслей девушки. Он не был открытым на вид пареньком, и он весь вечер прикладывался к виски. Всю ночь напролёт он к нему прикладывался, пока его пассажирка, беспомощная и без сна внутри раскачивающегося дилижанса, сидела так прямо, как только могла; и голоса, которые она слышала в Драйбоуне, отнюдь её не успокоили. Восход солнца застал белый дилижанс всё так же вечно раскачивающимся через щелочную равнину, с возницей и бутылкой на козлах и бледной девушкой, глядящей на равнину и завязывающей узелком в платке совершенно увядшие цветы. Они подъехали к реке, где возница неловко замешкался на переправе. Два колеса ушли за край, и брезентовый верх накренился, точно падающий воздушный змей. Рябь с всхлипом хлынула сквозь верхние спицы, и, почувствовав, как накреняется сиденье, она высунула голову и дрожащим голосом спросила, всё ли в порядке. Но возница обращался к своей упряжке пространно и с помощью кнута.

Тогда рослый всадник появился прямо у затопленных осей и снял её с дилижанса к себе на лошадь так внезапно, что она вскрикнула. Она почувствовала брызги, увидела плывущий поток и обнаружила себя опущенной на берег. Всадник сказал ей что-то о том, чтобы не унывать, что всё в порядке, но разум её застыл на месте, и она не заговорила и не поблагодарила его. После четырёх дней поезда и тридцати часов дилижанса неведомого на неё разом навалилось многовато. Тогда рослый человек мягко отступил, оставив её приходить в себя. Она вяло разглядывала реку, льющуюся вокруг накренившегося дилижанса, и нескольких всадников с верёвками, которые выправили экипаж и быстро вытащили его на сушу, а затем тотчас скрылись со стадом скота, издавая громкие крики.

Она видела, как рослый задержался у возницы, о чём-то говоря. Говорил он так тихо, что до неё не долетело ни слова, пока вдруг возница громко не запротестовал. Человек этот что-то бросил, оказавшееся бутылкой. Она взвилась высоко и нырнула в реку. Он сказал вознице ещё что-то, затем положил руку на луку седла, взглянул было полу-задумчиво на пассажирку на берегу, отвёл от её глаз свой серьёзный взор и, взлетев на коня, скрылся — как раз когда пассажирка открыла рот и слабым голосом пробормотала: «О, благодарю вас!» вслед его удаляющейся спине.

Возница подъехал теперь, укрощённое существо. Он помог мисс Вуд сесть, справился о её здоровье, понурив голову; затем, кроткий, точно его собственные промокшие лошади, взобрался обратно на козлы и повёл дилижанс к горам Боу-Лег примерно так же осторожно, как если бы это была детская коляска.

Что до мисс Вуд, она сидела, приходя в себя, и гадала, что же должен думать о ней тот человек на лошади. Она знала, что вовсе не была неблагодарна, и что, дай он ей возможность, она бы всё ему объяснила. Если он полагает, что она не оценила его поступка... Тут в самую гущу этих раздумий ворвалось внезапное воспоминание, что она вскрикнула — она не могла с точностью припомнить, когда именно. Она заново прожила это приключение с самого начала и обнаружила ещё пару неясностей — например, как всё это происходило, пока она была на лошади. Определить в точности, что она делала своими руками, было довольно затруднительно. Она знала, где была одна из его рук. А платок с цветами исчез. Она предприняла несколько торопливых поисков его. Видела ли она, или нет, как он что-то прячет в карман? И отчего она вела себя так на себя непохоже? Через несколько миль мисс Вуд уже питала девичью обиду на своего спасителя — и девичью надежду увидеть его снова.

К той речной переправе он вернулся снова, один, когда дни начали убывать. Брод был сухим песком, а поток — извилистой лентой гальки. Он нашёл заводь — заводи в этом ручье остаются круглый год — и, напоив пони, перекусил неподалёку от того самого места, куда в тот день доставил перепуганную пассажирку. Там, где прежде тёк поток, он теперь сидел, разглядывая совершенно безопасное теперь русло.

— Уж этим-то утром ей вовсе не пришлось бы так крепко за меня цепляться, — сказал он, размышляя над своей едой. — Полагаю, её крепко удивит, когда я скажу ей, как безобидно выглядит теперь этот поток. — Он протянул своему пони ломоть хлеба, слипшийся с сардинами, который пони ловко принял. — Ну ты и лакомка, Монте, — продолжал он. Монте потёрся носом о плечо хозяина. — Не доверил бы я тебе ягод со сливками. Нет, сэр, хоть ты и спас тонущую даму.

Вскоре он затянул переднюю подпругу, вскочил в седло, и пони перешёл на свою разумную механическую рысь; ибо путь он проделал долгий и долгий путь ему предстоял, и знал он это не хуже своего хозяина.

На языке Скотоводческой Страны бычки «подскочили до семидесяти пяти». Это был большой и благодатный скачок в их цене. Чтобы процветать в те золотые времена, вам вовсе не нужно быть сейчас мёртвым или даже пожилым; но это уже вайомингская мифология — столь же баснословная, как и высоко прыгающая корова. И впрямь, люди собирались вместе и вели себя примерно так же приятно и неправдоподобно. Округа Джонсон, и Натрона, и Конверс, и прочие, не говоря уже о Шайеннском клубе, вот уже несколько недель прыгали через луну исключительно из-за бычков; и на волне этой бодрой цены в семьдесят пять братья Стэнтон устраивали барбекю на ранчо «Гусиное яйцо», своём владении на Медвежьем ручье. Разумеется, зван был весь околоток, и явиться должен был каждый, до последнего человека, хоть за сорок миль; иные же ехали и дальше — Вирджинец ехал сто восемнадцать. Ему пришло в голову — довольно внезапно, как станет ясно, — что ему хотелось бы взглянуть, как там дела на Медвежьем ручье. «Они» — вот как он говорил об этом своим знакомым. Знакомые его не знали, что он купил себе брюки и шейный платок, без всякой нужды превосходные для такого обыкновенного визита. Не знали они и того, что весной, через два дня после приключения с дилижансом, он случайно узнал, кем была та дама в дилижансе. Это он оставил при себе; и лагерь так и не заметил, что он перестал петь тот восьмидесятый куплет, что сложил про азбуку, — куплет, который был непристоен. Он изгладил его незаметно, отдавая ребятам прочие семьдесят девять с рассудительными промежутками. Они не подозревали никакого лукавства, а видели в нём — что в лагере, что в городе — того же не слишком ангельского товарища, которого ценили и не вполне понимали.