Фёдор Достоевский. Идиот. Рецензия

Глава 11

Впрочем, авторские пояснения сами по себе зачётные - читаю с удовольствием. И вот они уже переходят в диалог Варвары и Гаврилы. Строго говоря, толкование и велось об этих двух персонажах. Но диалог меня опять заставил вздрогнуть.

- Я же ничего не пропустил?!

Это ведь бумажные страницы могут слипнутся - у меня-то, слава богу, электронные.

Значит ли это, что я настолько неверно - диаметрально, истолковал суть разговора князя с Аглаей во время их краткого свидания? Что ж, я рад вернуться. Но нет, ни каких-либо признаков, ни намеков на их ожидающуюся помолвку я не нахожу.

Остаётся уповать лишь на фразу в самом начале первой главы четвертой части романа:"Прошло с неделю после свидания двух лиц нашего рассказа на зеленой скамейке."

То есть автор опять оставил за рамками нарратива (а попросту - утаил) важный поворотный пункт, который вообще-то совсем не ясно, каким макаром случился. Воздержусь от оценочных комментариев, скажу только, что я бы непрочь прочитать в подробностях, как именно это произошло. Короче, это, видимо, в копилку разочарований.

Значит, впереди завершающая часть. Мы были внимательны до сих пор, постарались не упустить ни одной детали. Отчаянно перебираем все испытанные во время прочтения оргазмы, не цепляемся за разочарования, но помним о них. Готовимся испытать катарсис от завершения истории, всех ее сюжетных линий. Романтические линии нам тоже крайне интересны и волнительны. Так что, не теряем концентрации - необходимо впитать все детали концовки.

Вот про театральность романа я бы написал отдельно - она меня преследует прямо. Причем, к финалу, вроде, усиливается.

При этом автор сам отмечает театральность. Делает он это, понятно голосом персонажа, в данном случае Гаврилы Ардалионовича (Гани) в адрес своего отца.

Про пятую главу даже не знаю как цензурными словами. Генерал Иволгин таки-находит свободные уши, то есть князя, что совсем нетрудно и грузит того точно телегу отборной такой жестью. Надо отдать должное, для этой цели автору понадобилось сочинить в деталях эдак с километр довольно рафинированного бреда. Князь при этом поддерживает беседу - выдергивает отдельные тезисы - некоторые даже горячо поддерживает. Князь, вне всякого сомнения, человек абсолютно фантастический. Я, и то устаю от этой околесицы, а он ничего, держится.

Между тем у подобного патологического фантазирования также имеется точный медицинский термин - конфабуляция. То есть, когда пациент создаёт вымышленные воспоминания или искажает реальные события без намерения обмануть, тем более, к чьей-либо выгоде, но при этом искренне верит в правдивость своих измышлений.

Интересно, что понятие конфабуляции ввел в психиатрию некто Карл Людвиг Кальбаум - немецкий психиатр в 1866 году, что практически совпадает с периодом написания романа Идиот.

Так что, князь здесь предстаёт кроме всего прочего и глубоко понимающим и проницательным человеком. Ну да, я и говорю же: фантастическим. Он, очевидно, понимает, что ложь Иволгина особенная. Тот в нее искренне верит, потому как

это настоящая и тяжёлая болезнь. Его разрушенный мозг отчаянно пытается сохранить остатки былого достоинства, цепляясь за многочисленные фантазии в условиях, когда реальность невыносима. Потому что в реальности судьба и заслуги ничтожны, алкоголизм, нищета и общий упадок. Но измученному собственным ничтожеством разуму страждется величия несусветного.

К слову, нейродегенеративные заболевания не научились излечивать до сих пор.

И князь разговаривает с ним, подыгрывая в чем-то, при этом внимательно и с искренним интересом выслушивает. Тщательность этой сцены поражает скрупулёзностью, и одновременно ужасает, насколько катастрофически разрушен генерал.

Автор даже слишком натуралистично, на мой взгляд, показывает полную дезинтеграцию личности.

Но, к чертям Иволгина! За этим мозгодробительным чтением - до искр из глаз - я начинаю беспокоигться: не повредился ли я сам за компанию с mon général.

Потому что меня не покидает довольно странная мысль всё это время, пока Иволгин вещает князю об истории своего служения Наполеону в качестве камер-пажа десятилетним мальчиком во время его пребывания в Москве, т.е. сентябрь-октябрь 1812 года.

Почему она мне кажется странной?

- Да потому что думать тут можно только об одном: ужасаться состоянием бедного генерала и всетерпимостью и мудростью и смиренным величием князя.

Казалось бы! Мне же не даёт покоя тупой, но, очевидно, экстремально патриотичный вопрос:

- Как, с..ка, русский офицер даже в своих фантазиях может опуститься до служения врагу и захватчику?

Или это тоже троллинг, своего рода высмеивание, некого общего места, распространенного дискурса (ну а вдруг) на тему: Бедный, бедный Наполеон, он так страдал. Александр не отвечал на его письма? Не случайно же Фёдор Михайлович так подробно препарирует эту бредовую реальность. Такое впечатление, что достаточно многих, малоадекватных людей по его мнению, он приводит к этому знаменателю Иволгина и записывает в городские сумасшедшие. Надо поизучать, может оказаться любопытным. Хотя, скорее всего померещилось.

Глава 12

Постепенно подбираюсь к финалу. Автор старательно работает над сближением князя и Аглаи. Наблюдать за этим опять сплошное удовольствие и восторг. Всё это такое порывистое, противоречивое, во многом неуместное, но что самое любопытное это развитие их взаимной симпатии или даже влюбленности отнюдь не кажется архаичным. Если отбросить лексику, их отношения можно сказать развиваются достаточно современно. Впрочем, чувства же вряд ли могут устареть. Ну а способ их выражения - хм, тоже, видимо, мало изменился.

Ну что ж, вот мы и в финале. Ну или около того. Князь вновь бросается к Н.Ф. Никто не ожидал, хотя предполагать, конечно, можно было. В любом случае, этот плот твист, используя современную терминологию, вне всякого сомнения исключительно обоснован драматургически. Вся история за счёт этого при крайне тщательно выстроенной психологической мотивации приобретает приятную гармонизирующую цикличность.

Первое впечатление от наступающих финальных метаморфоз: князь не устоял. Добродетели не выдержали экстремальных испытаний социумом родной отчизны. Он выбирает линию поведения, которая, кажется, идёт в разрез с прежней культивированной святостью.

Но кто осудит? - вопрос слишком риторический. Гораздо интереснее спросить: а как бы поступили вы на месте князя? На одной чаше весов очаровательный ребенок, девочка, ещё не распрощавшаяся с максимализмом, да ещё какого-то махрового, лютого разлива. А на другой - вполне зрелая женщина, красивая и образованная, с таким же разноплановым букетом психических расстройств.

Наверное, совсем несложный выбор для условно нормального человека, хотя у каждого он будет свой. Да и существуют ли абсолютно нормальные люди?!

Но князь-то наш особенный. Выбрав одну, он непременно унижает другую. И это тоже уникальное свойство. Потому как к финалу его экстремальная добродетельность достигает уже не только чрезвычайных высот, но ещё и широко опубликована.

И вот ведь какая штука. Поступка-то нет! В том смысле, что активного действия князь никакого не совершает - ни проактивного, ни даже реактивного. В сцене на даче Веры Алексеевны он абсолютно пассивен. Да он даже и не говорит почти ничего. Там звучат исключительно женские партии.

Лирическое сопрано Аглаи Епанчиной и, пожалуй, драматическое - Настасьи Филипповны. Князь же растерян, сокрушён и подавлен, мол, как же так всё само собой и нехорошо получилось?!

Злая девочка выбесила девочку матёрую, и та ей выдала, ибо нех..р!Смирение князя - оно настолько абсолютное, что у читателя к концу романа даже не возникает ни малейшей иллюзии, что герой способен что-то совершить.

Даже после очередного побега Н.Ф. от него к Рогожину, все его метания уже практически безынтересны - в сюжетном плане. Потому что мы уже научены автором: с какой бы обескураживающей реальностью ни столкнулся князь, он в следующую же секунду смиренно примет свою новую участь, а для остальных тоже постарается к максимальному состраданию или комфорту - что более применимо по ситуации.

Например, если бы так получилось, что при наблюдаемой князем казни отрубленная голова подкатилась к самым его ногам и какое-то время продолжала оставаться живой, он бы непременнох снял с себя плащ и подложил бы под нее дабы облегчить ей хоть как-то последние минуты жизни.

При этом для него это никакая не поза, он остаётся абсолютно искренним и цельным, что ли.

Жертвенность ведь здесь автоматически подразумевается. Ни о каких инстинктах даже речи не заходит. Князь легко и запросто готов и жертвует даже собственной судьбой.

Финал, таким образом, оказывается для него в прямом смысле разрушительным. Смирение и самопожертвование на месте и функционируют как всегда безотказно. А вот сознание не выдерживает. Автор, правда, нам не рискует продемонстрировать, как именно не выдерживает психика Льва Николаевича и ограничивается лишь свидетельствами третьих лиц. Опять появляется швейцарский доктор, который на этот раз, видимо, бессилен.

Вообще концовка романа у меня вызвала очень противоречивые чувства. С одной стороны она крайне драматична.

Ритуальная ночь в мрачном доме Рогожина - это же практически групповой сексуальный акт. Да простят мне подобное прочтение.

Да акт, хоть и бесконтактный, но разве сохранилась хоть какая-то важность в физическом соприкосновении?! Тем более, что от прежней Настасьи Филипповны к этому моменту осталась лишь бренная, хоть и всё ещё прекрасная оболочка.

На протяжении романа всех троих объединяет и разделяет чувство, которое, пусть и называется зачастую одним словом - любовь, фактически в интерпретации каждого из этой троицы оборачивается настолько различными ипостасями.

Здесь и жалость с состраданием и тупая алчущая страсть, жажда обладать, жажда быть любимой и желанной. Ну а объелиняющей составляющей для них для всех выступает какая-то нескончаемая боль.

Эти персональные вектора настолько разнонаправленны, что их символическое тройственное соитие становится возможным лишь в такой зловещей, ну и извращённой, чего уж - форме. Конечно, князь не в силах отказать Рогожину разделить с ним эту боль до конца. Того уже не спасти, но и князя приводит к печальному итогу.

С другой же стороны концовка при всём драматизме вызывает у меня запоздалую тревогу в форме острой сюжетной недостаточности.

Или недостачи?

Я будто отец большого семейства на выходе из торгового центра перед Новым Годом, соображающий, что слишком много упустил:

- Эх, говорила жена: составь список!

Для меня-то это случай вполне жизненный.

А в романе, как мне показалось осталось слишком много пространства, которое должны, обязаны были заполнить недописанные сюжетные линии. Вроде, столько ещё можно было сказать, дораскрыть характеры некоторых незаслуженно обойденных персонажей.

И в конце это осознание наваливается на меня какой-то беспредельной тоской. Может и правда стоит составить список? Интересно, а законно писать фанфики по Достоевскому? Впрочем, они, должно быть, давно написаны. Вот только захочется ли их прочесть.

Да, мне откровенно жаль, что Идиот закончился. На этом собственно закончился и мой стрим вместе с прочтением эпилога. Осталось только написать несколько слов по темам, которые в процессе всколыхнулись и свербят исподволь. Наверное, всё-таки несколько тысяч слов.

Двадцать пять рублей генерала Епанчина

Хотел бы отдельно от прочих впечатлений от романа Идиот поговорить об этом, с позволения сказать, четвертном, но и ещё кое о чём.

Деньги эти появляются в повествовании в третьей главе первой части, т.е. уже после демонстрации каллиграфического таланта Льва Николаевича генералу.

Кстати, я после такого зачина с нетерпением жду продолжения карьерного т.с. развития сюжета. Но об этом позже.

Итак в качестве помощи на первое время Иван Фёдорович вручает князю Мышкину деньги со следующим напутствием:

"Правда, человеку необходимы и карманные деньги, хотя бы некоторые, но вы не рассердитесь, князь, если я вам замечу, что вам лучше бы избегать карманных денег, да и вообще денег в кармане.

Так по взгляду моему на вас говорю. Но так как теперь у вас кошелек совсем пуст, то, для первоначалу, позвольте вам предложить вот эти двадцать пять рублей.

Мы, конечно, сочтемся, и если вы такой искренний и задушевный человек, каким кажетесь на словах, то затруднений и тут между нами выйти не может."

И далее в пятой главе первой части своей супруге:

"Я ему двадцать пять рублей подарил и хочу ему в канцелярии писарское местечко какое-нибудь у нас добыть. А вас, mesdames, прошу его попотчевать, потому что он, кажется, и голоден…"

Что такое двадцать пять рублей в то время? Ну это зарплата в месяц мелкого чиновника. Хотя, самому князю генерал прочит тридцать пять с ходу, но это уже обратив внимание на его каллиграфические способности (третья глава первой части):

" — Скажите, чем же вы намереваетесь покамест прожить и какие были ваши намерения? – перебил генерал.

— Трудиться как-нибудь хотел."

" — Ого! – вскричал генерал, смотря на образчик каллиграфии, представленный князем, – да ведь это пропись! Да и пропись-то редкая! Посмотри-ка, Ганя, каков талант!

На толстом веленевом листе князь написал средневековым русским шрифтом фразу: «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил».

— Вот это, – разъяснял князь с чрезвычайным удовольствием и одушевлением, – это собственная подпись игумена Пафнутия со снимка четырнадцатого столетия."

Ну и собственно:" — Смейся, смейся, а ведь тут карьера, – сказал генерал. – Вы знаете, князь, к какому лицу мы теперь вам бумаги писать дадим? Да вам прямо можно тридцать пять рублей в месяц положить, с первого шагу."

То есть, сумма, вне всякого сомнения, приличная. На наши сегодняшние будем считать тысяч пятьдесят рублей - не меньше. Но и не больше, скажем, ста тысяч. Где-то в этом диапазоне.

Меня интересует их судьба. Давайте попробуем за ней проследить.

Итак, генерал дал князю четвертной, судя по всему, одной купюрой. Порекомендовал также снять одну из сдававшихся комнат в квартире Гаврилы Ардалионовича (Гани). То есть, из этих денег, выходит, должен был быть произвелен, по крайней мере, первый платеж за проживание. Купюра сразу приобретает судьбоносный характер.

Следующее упоминание об этой сумме мы встречаем в главе седьмой той же первой части романа. Князь, распростившись с генеральшей и её дочерьми, вместе с Ганей направляется в его квартиру. По дороге Ганя резко и эмоционально высказывается по поводу неуместного поведения князя с Аглаей Епанчиной при передаче записки от Гани. Княз же в ответ на это предлагает им разойтись в разные стороны:

"У меня есть двадцать пять рублей, и я наверно найду какой-нибудь отель-гарни."

Тут, вроде бы, никакой особой смысловой нагрузки. Отмечу только, что автор по какой-то причине не даёт мне забыть об этом злосчастном четвертном.

Идём дальше. Восьмая глава первой части. На квартире Иволгиных в комнату князя заявляется Фердыщенко, и тут опять возникает двадцатипятирублёвый контекст. Теперь это уже не просто напоминание, но агрессивное педалирование:

" — Э-эх! – проговорил гость, взъерошив волосы и вздохнув, и стал смотреть в противоположный угол. – У вас деньги есть? – спросил он вдруг, обращаясь к князю.

— Немного.

— Сколько именно?

— Двадцать пять рублей.

— Покажите-ка.

Князь вынул двадцатипятирублевый билет из жилетного кармана и подал Фердыщенке. Тот развернул, поглядел, потом перевернул на другую сторону, затем взял на свет.

— Довольно странно, – проговорил он как бы в раздумье, – отчего бы им буреть? Эти двадцатипятирублевые иногда ужасно буреют, а другие, напротив, совсем линяют. Возьмите. Князь взял свой билет обратно. Фердыщенко встал со стула.

— Я пришел вас предупредить: во-первых, мне денег взаймы не давать, потому что я непременно буду просить."

Прошу прощения за столь длинные цитаты. Здесь напор такой, что чувствую, над денежкой тучи сгущаются. Не ровён час, лишится её счастливый обладатель. Прав был генерал Епанчин, ой прав! Нельзя князю карманных денег.

После к князю является генерал Иволгин, которому конферанс делает, собственно, Фердыщенко:

"- Генерала видели?

— Нет.

— И не слышали?

— Конечно, нет.

— Ну, так увидите и услышите; да к тому же он даже у меня просит денег взаймы! Avis au lecteur. Прощайте."

Поэтому все следующие несколько страниц я как на иголках. Генерал Иволгин окутывает князя своим художественным бредом. Я все больше тревожусь, что Она Николаевич лишится единственной купюры своих карманных денег, но разговор в эту сторону так и не поворачивает.

Даже пока не решил, что это было: триллер или форменное издевательство.

Дальше, одиннадцатая глава первой части. Уже после внезапного визита Настасьи Филипповны на квартиру Иволгиных Ганя приходит в комнату князя извиняться за пощёчину. Вопрос о деньгах опять появляется:

" — Просил у вас отец денег? – спросил вдруг Ганя.

— Нет.

— Будет, не давайте. А ведь был даже приличный человек, я помню. Его к хорошим людям пускали."

Понятно, что сумма не называется. Только ведь Гаврила Ардалионович (Ганя) был единственным свидетелем, поэтому хорошо осведомлен, как и читатель, то есть я, что денег просить у князя можно только те самые двадцать пять. Другим неоткуда было взяться. Я опять начинаю беспокоиться - значит точно уведут у князя эту бумажку.

Вспоминаю здесь почему-то рассказ О'Генри в телепостановке, где персонаж безумно восклицает: "А у самой... целый доллар!"

Какой-то фантасмагорический калейдоскоп приключений князя и этих несчастных (в сопоставлении с княжеским титулом) двадцати пяти рублей.

Но вот следом Коля передает князю записку от генерала Иволгина и провожает (уже в двенадцатой главе) князя в кафе-бильярдную около Литейного. Бильярдная написана на старый манер: биллиардная - спеллчекер исправляет на миллиардная. Мне уже везде мерещатся денежные знаки.

И вот в отдельном кабинете бильярдной настаёт момент истины. Сам факт просьбы денег со стороны генерала, впрочем, автор опускает. Ну это и понятно - анонсов было предостаточно. Мы видим лишь ответ князя:

" — Десяти рублей у меня нет, – перебил князь, – а вот двадцать пять, разменяйте и сдайте мне пятнадцать, потому что я остаюсь сам без гроша.

— О, без сомнения; и будьте уверены, что это тот же час…"

Далее следует просьбы князя ввести его на заданный вечер к Н.Ф., на что генерал отвечает:

" — И вы совершенно, совершенно попали на мою идею, молодой друг мой, – воскликнул генерал восторженно, – я вас не за этою мелочью звал! – продолжал он, подхватывая, впрочем, деньги и отправляя их в карман, – я именно звал вас, чтобы пригласить в товарищи на поход к Настасье Филипповне или, лучше сказать, на поход на Настасью Филипповну!"

То есть, деньги он кладет в карман и размен купюры теперь явно в опасности, по крайней мере, под вопросом. Короче, я волнуюсь.

Потом генерал затаскивает князя к капитанше Терентьевой и там денежке приходит полный и безоговорочный:

" Но генералу было не до того.

— Марфа Борисовна, двадцать пять рублей… все, что могу помощию благороднейшего друга. Князь! Я жестоко ошибся! Такова… жизнь… А теперь… извините, я слаб, – продолжал генерал, стоя посреди комнаты и раскланиваясь во все стороны, – я слаб, извините! Леночка! подушку… милая!"

Ну вот и всё. Князь остался без гроша.

Впрочем, на дне рождения Н.Ф. неожиданно выясняется, что князя ждёт вполне приличное наследство. Как же ловко у него это получается. Само собой, не у князя, а у автора. Дал на первое время двадцать пять рублей, отобрал, наделил уже большими деньгами.

Чтобы у читателя никаких сомнений не осталось, от имени Птицына, который тут в ранге эксперта, автор подтверждает перспективы князя получить достаточно приличную сумму:

" — Одно только могу вам сказать, – заключил Птицын, обращаясь к князю, – что всё это должно быть бесспорно и право, и всё, что пишет вам Салазкин о бесспорности и законности вашего дела, можете принять как за чистые деньги в кармане. Поздравляю вас, князь! Может быть, тоже миллиона полтора получите, а пожалуй, что и больше. Папушин был очень богатый купец."

А четвертной тут опять возникает, тем не менее. У генерала Епанчина кипяток не удержался:

"— А я-то ему давеча двадцать пять целковых ссудил, бедняжке, ха-ха-ха! Фантасмагория, да и только! – почти ошеломленный от изумления проговорил генерал. – Ну, поздравляю, поздравляю! – и, встав с места, подошел к князю обнять его."

Для меня здесь ключевое слово: фантасмагория. Поспорил бы (да не с кем), что от лица Ивана Федоровича Епанчина тут довольно резкая авторская ремарка по поводу хитросплетения сюжетных ходов, им же и придуманных. Мне почему-то хочется так думать.

Ну наследство наследством - его ещё получить надо - в Москву вон сгонять.

А мы пока здесь и сейчас. Вечер у Настасьи Филипповны перестает быть томным.Тех двадцати пяти, как мы помним, уже и след простыл. Генерал Иволгин вручил их капитанше Терентьевой, чтобы ты потом дала их ему же "под скорые проценты". Это унылое ростовщичество для нас разоблачает и обличает Коля - младший сын Иволгина. Коля по-юношески прямолинеен и помогает нам разобраться что хорошо, что дурно.

Похоже, микрофинансовые организации и в те времена особенно не жаловали. Ростовщики практически уравнивались по социальному статусу с содержанками, с лёгкой руки Дюма их здесь поэтично именуют камелиями.

Когда же карнавал у Настасьи Филипповны завершился и она рванула с Рогожиным в Екатерингоф, мы последний раз в первой части романа видим князя, чтобы успеть побескоиться, как же он теперь:

" Князь поглядел на него, но, не сказав ни слова, вырвался и побежал вниз. У подъезда, от которого только что откатили тройки, генерал разглядел, что князь схватил первого извозчика и крикнул ему «в Екатерингоф, вслед за тройками»."

Екатерингоф кстати не так далеко - где-то на Обводном канале. Может и извозчик не больше рубля серебром обошёлся бы. Только ведь у князя к тому моменту не было уже ничегошеньки.

Извозчики же народ простой, но со своим профсоюзом - отхреначили бы, чтобы не повадно впредь. Не посмотрели бы, что князь.

Да такое вот приключение с неясным окончанием.

Во второй части у князя уже всё хорошо - наследство получил, в Питер вернулся - можно опять ничего не делать. Хотя, он вроде и до этого ничего не делал. Такой вот "вполне прекрасный" по замыслу автора человек. Но об этом стоит поговорить отдельно.

Вполне прекрасный человек

Как известно, Фёдор Михайлович поделился своим замыслом в письме Майкову. Его обычно обрезают до "изобразить вполне прекрасного человека". Я бы всё-таки взял пошире. Вот весь абзац:

"Теперь об романе, чтоб кончить эту материю: в сущности, я совершенно не знаю сам, что я такое послал. Но сколько могу иметь мнения - вещь не очень-то казистая и отнюдь не эффектная. Давно уже мучила меня одна мысль, но я боялся из нее сделать роман, потому что мысль слишком трудная и я к ней не приготовлен, хотя мысль вполне соблазнительная и я люблю ее. Идея эта - изобразить вполне прекрасного человека. Труднее этого, по-моему, быть ничего не может, в наше время особенно. Вы, конечно, вполне с этим согласитесь. Идея эта и прежде мелькала в некотором художественном образе, но ведь только в некотором, а надобен полный. Только отчаянное положение мое принудило меня взять эту невыношенную мысль. Рискнул как на рулетке: "Может быть, под пером разовьется!" Это непростительно."

Из письма А.Н. Майкову 31 декабря 1867 (12 января 1868). Женева.

Аполлона Николаевича Майкова называют одним постоянных корреспондентов и друзей Достоевского. Надо же, вот бывает такая дружба до гробовой доски, имея в виду в каком финансовом аду жил и творил Федор Михайлович, мда.

Но вернёмся к нашему "вполне прекрасному" князю Мышкину Льву Николаевичу. Я считаю, что свой замысел автор предаёт где-то в конце первой части романа. Хотя почему обязательно предаёт? Возможно, то, что успело "развиться под пером" к этому моменту повлияло и на самого автора, и на исходный замысел.