Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда

Почти стемнело, и Невский стал еще красивее: всего временного, цветного и трепещущего на ветру видно не было, а желтый свет от окон и фонарей прижимал тени к стенам, отчего они становились черными и загадочными, вместо серых и обыденных. Да, и в серых была история, но вы же меня понимаете: черный – совсем не то, что серый. И обелиск на площади Восстания, если смотреть издалека, будто парит над темной площадью. А если и не парит, то вот-вот собирается взлететь.

Слава проводил их до двора – обычного ленинградского стакана, изнутри которого казалось, что обрамляющие его дома тянутся до самого неба и окон в них столько, что в одном таком дворе расселить можно чуть ли не маленький городок. Все пожали друг другу руки, поблагодарили за приятную компанию и, условившись встретиться завтра, разошлись.

* * *

Слава не сразу ушел. Подождав, пока Маша с Егоркой скроются в парадной, он долго стоял в арке и смотрел на окна, но зажигались и гасли они так бессистемно и лихорадочно, что не было ни малейшей возможности угадать, какие же из них – те самые. Поздоровавшись с прошедшей мимо него пожилой парой с собачкой на поводке, он достал из кармана пачку сигарет, закурил и еще посмотрел на окна, но уже не угадывая, а что-то себе представляя. И видно было, что то, что он представлял, ему нравилось, а иначе – зачем бы он улыбался?

И когда шел до метро, продолжал улыбаться и кивал прохожим, которые улыбались ему навстречу. И потом, передумав, пошел дальше, до следующей станции метро, на которой они условились встретиться завтра, и постоял там, глядя на поток людей, поднимающихся по эскалатору, все еще улыбаясь. Домой ехать решительно не хотелось, как и стоять здесь дальше, и Слава пошел гулять. Гулял долго, но никуда не заходил и поехал домой уже сильно поздно и даже немного замерзнув, но от этого приятно устав и не мучаясь долгими ожиданиями завтрашнего дня.

* * *

Маша, придя домой, забегалась по хозяйству, а потом, читая Егорке сказку на ночь, чуть не уснула раньше, чем он сам. С утра, за привычными делами, которые можно было делать и не до конца проснувшись, Маша вспомнила про Славу, и воспоминание это ей было приятно, а потом как-то затерялось в трудовом дне бухгалтерского отдела. И до того затерялось, что Маша даже ойкнула (тихо – никто и не слышал), когда увидела Славу, стоящего с сумкой и букетом на выходе с эскалатора станции «Маяковская». Слава заметил Машу позднее, и ей было приятно наблюдать пару секунд, как он выискивает глазами в толпе ее и даже… волнуется, что ли?

– Маша!

– Слава! Ты что, волнуешься?

– Волнуется море, Маша, а я чуть не умер тут от страха уже, что ты меня обманула!

– Просто на работе задержали. Ну ты же знаешь, в каком доме мы живем, – караулил бы там, тоже мне. Всему вас учить приходится.

– Ну здравствуйте, караулить! А гордость? А самолюбие и это, как его там… независимость?

– Не пошел бы?

– Между нами?

– Ага.

– Никому ни слова?

– Ни единого даже звука.

– Пошел бы, да. Но когда думал об этом, стыдно как-то становилось, понимаешь? Ну мало ли, ты настолько интеллигентна… Нет, нет, погоди, я не в том смысле. А вот, кстати, цветы. Тебе. И вот. Ты не смогла отказать мне просто, а я – такой чурбан и намеков даже не понимаю. С другой стороны… ну, это, в общем, не важно. Решил, что буду в сторонке так стоять – случайно вроде как тут оказался. И… вот. Куда мы сейчас? Может, такси возьмем? Нет, я абсолютно не расточителен, что ты, просто хочу впечатление произвести.

– А в сумке-то у тебя что, Слава? Вон наш троллейбус – побежали!

В троллейбусе было тесно и шумно. Слава наклонился и говорил Маше на ухо:

– Продукты, что ты вчера диктовала, и Егорке там кое-что.

Маша держалась за его руку – до поручней было не достать.

– Слава, ну ты правда в магазин сходил? Я шутила же, когда список диктовала. Эх, знала бы – надо было икры заказать!

– А что такого? Мне делать все равно нечего – я же в отпуске. А икра у меня есть. Две банки. Я с собой привез, я же с Севера, а у нас там икры этой, знаешь, – в каждом ларьке «Союзпечати» на сдачу дают!

– Да ладно.

– Да-а-а. Купишь газету «Правда» или там «На страже Заполярья», а тебе говорят: ну где мы вам сдачу с пяти рублей возьмем? Вот, икры возьмите на четыре восемьдесят. Две банки.

– Врешь ведь?

– Я? Отнюдь, сударыня!

– Нам выходить на следующей, давайте к выходу, сударь, пробираться. Вот врунишка-то, а!

* * *

– Мне же следует тебя опасаться, да, Слава?

– Опасаться? – Слава остановился и посмотрел в небо. Поморщил лоб. – Слушай, скорее нет, чем да. Ты можешь, конечно, но вряд ли тебе это поможет. Видишь, какой я честный? А здесь красиво летом, да?

Они шли вдоль аллеи из озябших деревьев, которым нечем было укрыть свои голые ветки и кутаться приходилось в сырой туман. Самое противное время года – ни осень не кончится никак, ни зима не начнется. И голые ветки, и голые заборы, и желтый двухэтажный дом с аптекой на первом этаже по другой стороне, и люди, которые спешили не потому, что опаздывали, а потому что быстрее хотели уйти с улицы – да, наверняка летом здесь было красиво.

– Мама! – выбежал из группы Егорка. – О! И Слава пришел!

И Егорка сразу стал солиднее и протянул руку для приветствия Славе, оглянувшись в сторону группы – видят ли, а уже потом повис у мамы на шее.

– Вот, Егорка, смотри, что мы тебе принесли. – Слава достал из сумки коробку. – «Луноход-1»!

– Ого! – Егорка подпрыгнул на месте. – Ничего себе! А открыть можно? О, он с пультом! Ого! Ничего себе! А можно я в группе покажу? Я сейчас, я быстро, я на секундочку!

– Слава, – тихонько сказала Маша, когда Егорка убежал, – это же дорого, наверное?

– Не помню, – отмахнулся Слава. – Зато смотри сколько радости!

Егорку из группы пришлось звать и даже включать строгость после «ну ма-а-ам, ну еще минуточку» – дети уже начали строить трамплин из кубиков для лунохода. Из-за этого же лунохода решили никуда не идти, а пойти просто домой ужинать и пить чай. Маша и сама устала, и идти никуда не хотелось, а тут как раз и Егорка категорически запросился домой, топая между ними в обнимку с коробкой.

По лестнице шли гуськом: впереди топал Егорка («Я сам покажу, где мы живем!»), потом шла Маша и смущалась, не видит ли Слава стоптанные каблуки на ее сапогах, а Слава замыкал и смотрел совсем не на сапоги.

* * *

Жили Маша с Егоркой в крохотной коммуналке всего из трех комнат – узкий коридор, справа ванная, а слева в ряд до кухни три комнаты. Самая ближняя к кухне – их. Маша помогла раздеться Егорке, Слава помог раздеться Маше, а когда раздевался сам, Егорка уже гонял по коридору луноход.

– Так-так, – открылась первая дверь, аккурат против вешалки. – Нарушаем покой жильцов транспортными средствами?

Выглянувший из двери мужчина был стар, помят, одет в застиранную и заношенную тельняшку без рукавов, ситцевые трусы синего цвета, бос и пахнул не то чтобы плохо, но явно спиртным.

– Дядя Петя! А у меня луноход!

– Ого, – сказал дядя Петя, уставившись на Славу, – военные в городе! Тащ адмирал, какими судьбами в нашу гавань? На постой или так – абордажная операция?

– Петрович! – вроде как строго, но подозрительно ласково прикрикнула Маша.

– Я капитан-лейтенант, – поправил Петровича Слава. – В гости зашел.

– Надо же, – подбоченился Петрович, – экий гусь, а всего лишь капитан-лейтенант!

– Петрович! – И Маша пнула дверь ногой, не сильно, но настойчиво. – А ну-ка прекрати мне!

– Тоже мне, командирша нашлась! – фыркнул Петрович, но дверь закрыл.

– Он хороший, правда, – шепнула Маша на ухо Славе, – ты не обижайся. Он выпивает, но порядочный и помогает нам все время. Одинокий, скучно ему, вот он и цепляется к тебе, ты не обижайся, ладно?

Славе было так приятно от этого шепота в ухо и от того, что он чувствовал движение Машиных губ так близко, что, пожалуй, Петрович стал ему даже несколько приятен.

– А я и не думал. – Слава тоже зашептал Маше на ухо. – Тоже мне, обидчик нашелся!

– Ну вот и хорошо! Так, руки мыть и в комнату – мне на кухне не мешать!

Интересно, отчего она покраснела, подумал Слава, неужели…

Комнатушка была и вовсе крохотной: справа от двери стоял шкаф до потолка, потом диван, наискосок от него, ближе к окну, – стол с зеркалом, за столом упиралась в подоконник тумбочка с радиолой, над тумбочкой висела книжная полка, а напротив и от дивана до стены – уголок Егорки, судя по игрушкам, вроде как сложенным в кучки различного объема.

– Поможешь мне, Слава?

– О чем речь, Егорка! А что делать будем?

– Испытывать луноход! Бери вон те книжки, бери-бери, те мама разрешает, а я вот тут кубиков… наберу, и пойдем препятствия строить!

Луноход справлялся отлично – ездил по горам из книг, двигал кубики и маневрировал по лабиринтам из пирамидок и солдатиков. Из кухни скоро вкусно запахло котлетами, и Слава, ползая по полу, начал мысленно уговаривать живот не бурчать и не выдавать его сегодняшнее меню – кофе на завтрак и кофе с сигаретой на обед.

– Мужчины, – крикнула Маша с кухни, – пять минут до ужина! Наводим порядок и снова моем руки!

– А строго тут у вас, да? – спросил Слава у Егорки.

Егорка пожал плечами – строгой мама не была, а к порядку он давно уже привык и не находил в этом ничего особенного. Мама никогда не говорила ему, что ей тяжело с ним одной, но вот подруги ее любили повставлять эти посылы в свои воспитательные беседы с ним. Пока мама не слышала.

– Петрович, – крикнула Маша, когда все уселись за стол, – иди покормлю! Что ты там бурчишь, я не слышу?

Скрипнула дверь.

– Говорю, корсара своего корми, я сыт!

– Петрович! Иди, говорю, по-хорошему! Только штаны надень!

– Марья! А может, мне еще и руки помыть скажешь, а? Нос, может, мне посморкаешь, а то я же что, знаю разве порядки какие…

Егорка хихикал, Маша закатывала глаза, а Слава думал: взять три котлеты или ограничиться двумя и доесть хлебом, чтоб не показаться обжорой? Есть-то хотелось. Хорошо еще, что без Петровича не начинали и было время подумать.

Петрович мало того, что помыл руки, так еще пригладил волосы во что-то типа прически и облился одеколоном. Тельняшка была торжественно заправлена в тренировочные брюки (все в заплатках, как звездное небо).

«Куда он сядет?» – подумал Слава.

– Да у вас тут и сесть негде, – оглядел крохотную кухоньку Петрович. – На́ вот, положи мне, я у себя поем. Зря только штаны надевал. Куда ты мне столько пюре валишь? Я столько за неделю не съем, мы же, алкоголики, знаешь, едим как воробушки. О, каклеты! Широко живете в наше непростое время!

– Так это Слава фарша вон сколько накупил!

– Ясно. Клинья фаршем решил подбивать!

– Иди, Петрович. Принесешь тарелку потом – помою.

– Без тебя я тарелку не помою, можно подумать! Может, и штаны еще мне заштопаешь вон, а то в люди выйти совестно?

– А то тебе их добрая фея до того штопала, а не я!

– Сварливая ты баба, Машка, как есть мегера. Смотри, флибустьер, согнет тебя в бараний рог!

– Петрович!

– Я уж семьдесят лет скоро, как Петрович. Ладно, пошел, а то остынет. Приятного вам аппетита, товарищи господа!

– Такой языкастый он, да? – спросил Слава, когда за Петровичем хлопнула дверь.

– Не то слово! Это я еще отучила его выражаться при Егорке! Он хороший, правда. Жена у него умерла года три назад, вот он с того времени совсем и сдал. А так он, знаешь, воевал тут где-то, у него наград всяких – пиджака под ними не видно. Потом метро строил. Обе комнаты остальные – их с женой, та, что посередине, так и стоит закрытая. Пусти, говорю ему, жильцов, деньги хоть будут, что там твоя пенсия? Не хочет. Егорка, локти! А так он и с Егоркой сидит, когда надо, и телевизор мы у него смотрим, и помогает, что тут починить или порядок навести. Пьет только много, но домой никого не водит. Жалко его, а не слушается – кол на голове теши. Егорка, не жди – котлета сама себя не съест. Слава, еще подложить?

– Ой нет, Маша, так вкусно, что съел бы и еще, но боюсь лопнуть! Спасибо. Ты сама-то и не ела почти ничего!

– Да я устала что-то, да и напробовалась, пока готовила. Я чаем потом с пряниками. Посуду в ванную, будьте добры.

– А чего в ванную? Вон же умывальник у вас.

– Слушай, течет внизу там, как Ниагара, Петрович говорит, что не барское это дело – умывальники чинить, и вообще он электрик, а сантехника никак дозваться не можем.

– Ну-ка я посмотрю. Я инженер же, как ни крути! Фонарик есть?

Поковырявшись под раковиной минут пять, открыв и снова закрыв воду, Слава вынес вердикт:

– Десять минут работы, но прокладки нужны. Я бы завтра мог сделать. Какие у нас планы на эту замечательную субботу?

– Кино! – поднял руку Егорка.

– Музей! – подняла руку Маша.

– Мама, – не согласился Егорка, – я маленький, меня слушаться надо!

– А я – женщина, как ни крути, но мне уступать нужно!

– Ну это нечестно!

– А что вы кипятитесь-то оба? С утра зайду – починю кран, потом в кино, а оттуда уж в музей, что за проблемы-то?

– Ну… как-то, может, неудобно…

– Маша, а как мне было неудобно с тобой вчера знакомиться, ты бы знала! Теперь твоя очередь, потерпи уж.

– Хорошо! – вскочил Егорка, – Мама, а спать не пора еще? А когда будет пора? А это скоро? Ну тогда я с луноходом играть!

Слава помог Маше помыть посуду, они поговорили о том о сем, и он чувствовал, что пора уже идти, хотя страсть как не хотелось. Но (и он этому даже удивился) и ничего более того, чтоб смотреть, говорить и слушать, он и не хотел. Нет, ну как, хотел, но не прямо уж чтобы невтерпеж. Так уютно было и спокойно, что уже и хорошо. «Уместно ли поцеловать ее в щеку на прощание? – думал Слава, раскланиваясь до завтрашнего дня. – Нет, наверное, совсем рано еще, надо подождать, пока придет время, но, черт, оно же ни разу ко мне не приходило, оно же только уходит. А, руку! Можно же просто поцеловать руку! И надо спросить, что это у нее за духи, но не сейчас, а потом, как-нибудь невзначай…»

* * *

Уйти сразу Слава опять не смог, хотя из парадной вышел решительно, что вполне логично: «Раньше усну, – думал Слава, – раньше наступит завтра», а ни о чем другом думать уже и не хотелось. Но в арке опять закурил: теперь-то он точно знал, где их окно, и вот оно горит полным светом, а вот, позже, когда сигарета давно уже закончилась, вполсилы. Маша, видимо, выключила свет и зажгла настольную лампу. Читает? Просто сидит и думает о чем-то? А может, обо мне? Ну не спит же точно. А что она читает, если читает? Уместно ли будет предложить ей своего Конецкого или Ремарка? А если не читает, а думает, то о чем? Я не слишком тороплю события? Да нет же – я их вообще не тороплю, хотя несколько дней до конца отпуска, можно было бы и поторопить, а то что потом? Зря не попробовал поцеловать – ну что такого в этом безвинном поцелуе в щечку? Ничего. Вот поэтому, видимо, и хорошо, что не полез, а то было бы… Так, стоп. Я влюблен? Определенно. Как это произошло так быстро и почему? И что теперь с этим делать? Да ладно, можно выкурить еще одну сигарету и сойтись на мысли, что утро вечера мудренее, но мудрости как раз и не хочется. А чего хочется? Обнять, прижаться и целовать – определенно да. Везти с собой на Север? Из Ленинграда? Поедет ли? Нет, поднимет, наверняка, на смех. И как это? Два дня знакомы всего, что за ребячество?

И полусвет погас в окне: все, легла спать, и стоять тут нечего. Слава бросил сигарету и ушел. Уходя, не обернулся. А если бы обернулся, то увидел бы, что Маша, отодвинув занавеску, выглядывает и видит его, уходящего. И, увидев это, он не сутулился бы, а шел расправив плечи, как настоящий морской офицер. Но он и так настоящий морской офицер! Подумаешь – плечи! Как будто это что-то изменило бы в дальнейшем развитии событий. А может, и изменило бы – кто сейчас разберет?

* * *

Маша уснула не сразу и, скорее всего, из-за того, что, выглянув в окно (она и сама не понимала зачем – ну не думала же она, что он там стоит?), увидела Славу. И увидев, удивилась, но не только удивилась, а еще и обрадовалась, хотя сама точно и не поняла чему. Слава ей определенно понравился, тем не менее никакого огня в груди и слабости в ногах (как было в первый раз, с отцом Егорки) она не чувствовала, а что чувствовала – и понять-то пока не могла. Да нет, наверное, могла, однако не примеряла все это на себя. Вся ее жизнь сейчас (и давно уже) была сосредоточена на Егорке. На том, что и ее вина была в том, что с Егоркиным отцом у них не сложилось и он давно уже не давал о себе знать. А Егорку это не то чтобы постоянно, но мучило, и она это видела и старалась, старалась, старалась за двоих, а на себя времени и сил уже не оставалось. Правильно это? Ну нет, но порассуждать с подругами об этом она еще могла, а вот делать так не хотела, хотя всем говорила, что хочет, но не может – нет сил.

На самом деле силы были, а вот желаний – нет. Она была довольно красива, хотя это мало волновало ее, как и всех красивых людей в принципе. Знаки внимания, ухаживания и попытки сблизиться с ней скорее раздражали – больше всего своей банальностью, неумелостью и неказистостью. А тут – Слава. И ведь не делал ничего особенного – просто вошел в их жизнь так, как будто тут и есть его место. Не спрашивал (хотя вид-то делал), не ходил окружными путями и не робел, а просто взял и встал вот тут вот, рядом. Откуда он? Кто он? Что дальше?

Черт, а ведь уже за полночь, а завтра рано вставать – это в садик Егорка вставал когда как, а в выходные – как будильник: семь ноль-ноль – и вот он, тормошит уже и желает доброго утра. А как уснуть-то?

А почему не уснуть? Что это так волнует? Да нет, не могла же я влюбиться вот так вот, с ходу, и даже хоть бы и в морского офицера. Не могла, и все тут…

* * *

– Мама! Мама-а-а! Ну сколько мы будем спать? Ну когда вставать уже?

«Если не открывать глаза, то, может, даст поспать еще минуток десять…»

– Мама, ну я же вижу, что у тебя глаз дергается, ну ты не спишь же уже! День уже, вставай! И я есть хочу!

«И козырь под конец выложил…»

Маша вздохнула и открыла глаза.

По оттенку серого за окном было видно, что никакой еще не день, а самое что ни на есть раннее утро. Солнце-то во двор не заглядывало к ним почти никогда, и только по цвету маленького клочка неба в верхнем левом углу окна (если смотреть из постели) можно было научиться определять время суток и погоду.

– Я к дяде Пете уже ходил, но у него только кильки в томате! – Егорка улыбался, рад был, что разбудил маму. – Да и Слава же скоро придет!

Часы на стене показывали семь двадцать.

– Да не скоро еще, на девять же договаривались.

Пришел Слава ровно без одной минуты девять. Пахло от него морозом.

– Там зима началась? – понюхал рукав его шинели Егорка.

– Ну почти, немного подмораживает и ветер холодный, а вот снега нет.

– Ты пахнешь как Дед Мороз. Я думаю, что Дед Мороз вот так должен пахнуть.

– Ты меня раскрыл, Егорка! Я – он и есть! Но пока нет Нового года, притворяюсь моряком!

– Смешно, у тебя даже бороды нет, какой из тебя Дед Мороз?

– Безбородый, значит!

– Завтракать будешь? – Маша взяла у Славы шапку и перчатки.

– Нет, давай кран сначала, а потом уже посмотрим, что по времени будет выходить.

На кухне Слава снял тужурку и на секунду задумался.

– Я что-то не подумал с собой переодеться взять. А полуголым как-то неудобно.

Маша посмотрела на выглаженную кремовую рубашку и подумала, что полуголым было бы и неплохо, но вслух говорить этого не стала, хотя почувствовала, что немного краснеет.

– Петрович! – крикнула она в коридор. – А дай Славе майку какую почище, будь так любезен!

– А может, на него комнату свою сразу переписать, чо так издалека начинать-то? – Петрович пришаркал на кухню, но майку принес: когда-то ярко-синюю и с эмблемой Олимпиады восьмидесятого года, а теперь застиранную почти до белизны.

– Да он нам кран чинить будет на кухне, что ты бубнишь опять!

– Кран на кухне? Ну ты погляди, каков жук! Все, Машка, считай, хана тебе, знаю я эти приемчики!

– Петрович!

– Петровичай, не петровичай, а пропала ты, девка, как пить дать! Потом, посмотришь, в кино тебя поведет, да в ресторацию какую, а потом уже и целоваться полезет – и всё, считай, как муха в паутине ты: сколько ни рыпайся, а свободы больше не видать!

Слава прыснул смехом из-под раковины.

– О! – Сосед поднял палец вверх. – Петрович прав! Слушайся Петровича!

Маша села на табуретку и подумала: а какого, собственно, черта?

– А на кой она мне, та свобода? Может и надоела уже хуже горькой редьки.

– Дык я разве же против? Я же о том, что приличные ведь люди ходили, а тут этот… гусар. Погубит он тебя, Машка, попомнишь мои слова!

– Так-так-так! А вот с этого места поподробнее! – Слава выглянул из-под раковины. – Что за люди, насколько приличные и в каком количестве?

– Да, – поддержала его Маша, – мне тоже было бы ужасно интересно это послушать!

– Ой, вот набросились на больного старика! Ну приврал немного для яркости, чего смотрите, как сычи на болото?

– Да ты, Петрович, врешь как сивый мерин!

– Я пью как сивый мерин, а вру – иногда, чтоб жизнь вам малиной не казалась. И вообще, Машка, иди вон с Егором «Утреннюю почту» смотреть, мы тут без твоих женских чар с краном справимся. – Славон, – заглянул Петрович под раковину, когда Маша, хлопнув его полотенцем по спине, вышла, – писят грамм будешь?

– Петрович, ну ты что! Мне же еще гражданских в кино вести и в музей!

– Тогда я сам, если ты не против.

– А открой-ка кран мне заодно. Нет, подкапывает еще – закрывай взад!

– Ты, Славон, на меня не обижайся. – Петрович чем-то позвякивал, а потом булькал и крякал наверху. – Я против тебя лично ничего не имею. Парень ты вроде как ничего. И Машке мужик нужен, это и сове понятно. Но вот после того своего, отца Егорова, как она убивалась тут, ты себе не представляешь. Как тень ходила, потом выкарабкалась кое-как, недавно вот совсем. А тот, как разошлись, – ни слуху тебе, ни духу, ни алиментов. Козел, короче. Ты, Славон, не козел же? Ну я вижу, что не козел, но Машку ты не обижай мне. Я, Славон, тут-то тебе не опасен, но если что – на том свете найду тебя и спуску не дам, и черти тебя не спасут. Я в морской пехоте всю войну от сих до сих! Сорок пять минут в заливе плавал в декабре, как с катера смыло, все думали, сдохну, а я вон тебе – живее некоторых живых. А так ты решительнее с ней, она баба хорошая, но малахольная мальца. Так что ты со всем пролетарским напором – раз ее! – и на матрас!

– О чем вы тут? – вернулась Маша. – Эй, вы что, пьете, что ли?

– Я – нет! – крикнул из-под раковины Слава.

– А я у тебя разрешения забыл спросить! Понял, Славон, как надо-то?

– Да понял, понял! Открывай кран!

Слава вылез наружу.

– Все стало лучше, чем было! Пользуйтесь на здоровье!

– Ну я пошел тогда, раз мужская сила тут теперь за ненадобностью. – Петрович вышел.

– Так о чем вы тут, если не секрет? – спросила Маша, подавая Славе полотенце.

– Да какие секреты? Учил меня Петрович, как охмурить тебя половчее.

– А оно тебе надо?

– Маша, ну очевидно же, что надо.

– Ладно. Ну и как? Научил?

– Ага, теперь точно не уйдешь из этих лапищ, Мария!

– Это мы еще посмотрим. Вячеслав, а ты, прости меня, но понимаешь же, что у меня ребенок?

– Да ладно? А где ты его прятала все это время?!

– Да ну тебя!

– Маша, собирайтесь – у нас сеанс через час.

– А успеем ли билеты взять?

– Я взял уже, Маша. Ну что за приличные люди до этого за тобой ухаживали, я не понимаю? И где ты взяла их в культурной столице?

– Котлеты в холодильнике, поешь, пока мы собираемся. Ухажер.

* * *

На улице и правда подморозило. Снега не было, но ощущение было такое, что он вот-вот пойдет – им почти что пахло в воздухе. И, высушенный морозом, город был не мокрый, что уже хорошо, а ветер, дувший с залива (это им сказал Слава), оказался холодным и свежим – люди кутались от него в шарфы и натягивали шапки поглубже, побыстрее стараясь заскочить на станцию метро или в магазин.

День прошел замечательно, и было непонятно, как он мог так быстро кончиться. Сначала в кино, на мультфильмах, а потом в музее всем троим было весело и уютно. Слава много шутил, Маша много смеялась, а в музее Слава так и вовсе поразил ее своими знаниями о художниках и обстоятельствах сюжетов картин. Вечером, в кафе, все с аппетитом ели (до этого перекусывали на ходу пирожками), и Егорке взяли вот такенное мороженое. Там же, в кафе, Маша со Славой заметно погрустнели, но когда Егорка спрашивал их, чего они такие кислые, сказать ничего не могли, а только отнекивались и натянуто улыбались, и Егорка удивлялся, но потом, когда вырос и вспоминал эти дни, понимал, что они уже тогда жутко не хотели расставаться, что удивительно – ведь пару дней всего как знакомы.