Книга формы и пустоты

Бенни вышел с пакетом на крыльцо и через некоторое время вернулся.

– Вот, – сказал он и протянул матери крышку от бутылки, створку ракушки и потускневшую золотую пуговицу. Она подставила ладонь, и он вручил ей все это добро.

– Очень странно, – сказала Аннабель, рассматривая пуговицу. – Я слышала, что вороны иногда оставляют подарки… Как ты думаешь…

Она хотела поделиться с сыном мыслью, которая вдруг пришла ей в голову, но так же внезапно оборвала себя.

– Что? – спросил Бенни.

– Так, ничего. – Она взяла с полки небольшую чашку и аккуратно сложила туда все эти предметы. – Не уберешь со стола, дорогой?

На столе все еще лежал хозяйственный пакет с пеплом. Бенни перевел на него взгляд. Пакет как пакет, словно продукты из гастронома принесли.

– Ты собираешься оставить это здесь?

– Я подумала, что мы подыщем для него подходящее место после ужина. – Она открыла морозильник и достала оттуда куриные наггетсы. – Знаешь, как в Японии делают? Кладут пепел на маленькие домашние буддийские алтари.

– У нас нет алтаря.

– Можно сделать, – сказала Аннабель, раскладывая наггетсы на противне. – На какой-нибудь из книжных полок. Можно поставить туда папины любимые вещи, например, кларнет, чтобы они были с ним в следующей жизни. Налей себе молока и поставь тарелки.

Она поставила противень в духовку и закрыла дверцу.

– Он будет что, типа зомби?

– Нет, дорогуша, – рассмеялась Аннабель. – Твой папа не зомби. Загробная жизнь – это то, во что верят буддисты. Это когда твоя душа воскресает и возвращается к жизни в другом теле.

– Он станет другим человеком?

– Не обязательно человеком. Может быть, животным. Например, вороной…

– Чудно как-то, – сказал Бенни, подходя к ящику со столовыми приборами. – Но мы же все равно не буддисты. Мы – никто.

Подергав старый ящик, он рывком открыл его.

– А ты хочешь стать кем-то? – взглянув на него, спросила Аннабель.

– В каком смысле?

– Ну, в этом. Буддистом или ещё кем-нибудь. Может быть, христианином?

– Нет. – Бенни достал из ящика вилки и свою личную ложку и положил их на стол, держать подальше от пакета с прахом. Затем взял из кухонного шкафа стакан и пошел к холодильнику.

– Твой папа был буддистом, – сказала Аннабель. – Может быть, он им и остался.

– Сейчас?

– Конечно. Почему бы нет?

Задумавшись над этим, Бенни застыл у холодильника, глядя на набор кухонных магнитиков. Потом передвинул некоторые из них. Это были стихотворные магнитики, смысл состоял в том, чтобы переставлять их и создавать строчки с разным значением. Когда-то давно Аннабель купила их в благотворительном магазине, чтобы помочь Кенджи освоить английский язык, и он до сих пор сочинял для нее стихи всякий раз, когда ему это приходило в голову, и Бенни иногда тоже сочинял. Некоторые слова из набора успели потеряться, но Аннабель говорила, что это не страшно, потому что для стихотворения не нужно много слов.

– Нет, – сказал наконец Бенни. – Он сейчас никто. Просто мертвый.

В день своей гибели, перед тем как уйти в клуб, Кенджи составил очередное стихотворение. Оно так и осталось на холодильнике, среди роя слов.

– Это так, – ответила Аннабель. – Но мы же точно не знаем, что это такое. Быть мертвым.

Бенни соединил несколько слов в новую строчку.

– Нет, знаем. Это значит, что он не живой.

Аннабель в этот момент, открыв духовку, переворачивала наггетсы, но сын отвечал так категорично, что она обернулась.

– Ай, Бенни, не трогай! – Аннабель уронила металлическую лопатку, и дверца духовки захлопнулась, а мать бросилась к холодильнику и оттолкнула Бенни в сторону. – Верни все на место! Надо снова сделать как было! Сюда «женщина», сюда «симфония», а еще было какое-то прилагательное! Какое? Я не помню! Как я могла забыть! А, Бенни, ты помнишь?

Она повернулась к нему с мольбой во взгляде, но он попятился прочь. Он не думал разбирать отцовское стихотворение. Просто магнитикам нужно было двигаться, чтобы складываться в новые стихотворения, и Бенни хотел им помочь. Он открыл рот, чтобы объяснить это, но не смог выговорить ни слова. Видя потрясение сына, Аннабель смутилась и протянула к нему руки.

– Ох, родной, прости меня. Иди сюда. – Она прижала Бенни к себе. Он ощущал вес ее рук на своих плечах, тяжесть ее груди.

– Я не хотел…

– Знаю, Бенни, – сказала она, прижав его ещё крепче. – Не волнуйся, ты не виноват. Все хорошо, не плачь, все у нас наладится…

Он не плакал, это она плакала. Отпустив его, наконец, она вытерла лицо краем футболки, потом они поужинали. Позже, в тот же вечер, они восстановили стихотворение Кенджи, но с тех пор Бенни не трогал магнитики и не составлял из них новых строк, и какое-то время созвездие слов оставалось неподвижным.

В то лето, первое после смерти Кенджи, Бенни много спал и казался подавленным больше обычного, но он не испытывал желания говорить о своих чувствах, хотя мать порой и вызывала его на такой разговор. Иногда, уже на грани сна, ему слышался голос отца, который звал и будил его, но поскольку этим дело и ограничивалось, Бенни никому об этом не рассказывал.

Осенью, когда он пошел в седьмой, классная руководительница пожаловалась, что у Бенни появились проблемы с концентрацией внимания, но школьный психолог за него вступилась. Она запланировала себе регулярные беседы с Бенни и высказала предположение, что его затруднения – обычные последствия пережитого горя. Скорбь, сказала она, носит индивидуальный характер и проявляется по-разному. Аннабель согласилась с ней и почувствовала облегчение, когда психолог сказала, что вопрос о медикаментозном лечении не стоит, если только проблемы не усилятся.

Бенни никогда не пользовался особой популярностью в школе, но друзья у него всегда были – какие-то странные мальчики с пустыми бегающими глазками, немытыми волосами и мамами, которые не вызывали доверия у Аннабель. Их приводил домой из школы Кенджи, он давал им что-нибудь перекусить и отправлял играть во двор. Там она и видела их, когда приходила домой с работы.

Аннабель очень боялась, что ее сына будут дразнить за его наполовину азиатское происхождение. Слыша, как они спрашивают у Бенни: «Это что, правда твоя мама?» – она едва сдерживалась, чтобы не заорать: «Да, я действительно его мать!» – но Бенни всегда просто и невозмутимо отвечал «да». Их игры вызывали у нее еще большее беспокойство. Всякий раз это были игры типа: «Давай я буду ковбой, а ты индеец, ты попытаешься снять с меня скальп, а я тебя пристрелю». Или потом, когда они немного подросли: «Давай, я морпех-разведчик США, а ты ультранационалистический исламский террорист, ты попытаешься меня взорвать, а потом я тебя уничтожу». Ей казалось, что сыну всегда достается роль того, кого непременно пристрелят или уничтожат, но когда она попыталась поговорить об этом с мужем, тот только рассмеялся.

– Это же мальчишки, – сказал он. – Я прослежу, чтобы никто не был уничтожен.

И действительно, все как-то обходилось. Правда, после смерти Кенджи мальчики перестали приходить. Когда Аннабель заговорила об этом с сыном, он пожал плечами:

– Да они мне все равно не нравились. Придурки.

Похоже, он не испытывал из-за этого беспокойства и не ощущал одиночества, и Аннабель почувствовала облегчение. Не считая постоянной неопределенности с ее работой, они были, можно сказать, благополучной семьей.

А вот работа вызывала беспокойство. Когда они с Кенджи познакомились, Аннабель только начала учиться на библиотекаря и была на первом курсе. Она с детства мечтала стать библиотекарем. Аннабель была единственным ребенком в семье, и книги стали ее лучшими друзьями, а Публичная библиотека – любимым прибежищем. Мать не любила читать, отчим пил, а библиотекари всегда добры и приветливы. Когда ее приняли на библиотечный факультет, Аннабель была просто счастлива. Но потом она забеременела, и когда на свет появился Бенни, поняла, что на деньги, которые Кенджи зарабатывает своими концертами, прожить будет трудно, поэтому она бросила колледж и устроилась на работу в местное отделение национального агентства по мониторингу СМИ, где так с тех пор и работала. Она была читчиком в отделе печати. Ее работа заключалась в том, чтобы быстро прочитывать кипы газет, выходивших в городе и штате. Их доставляли в офис каждое утро, и из них нужно было вырезать статьи на темы, интересующие клиентов. Клиентами агентства были корпорации, политические партии и другие организации со своими интересами, так что статьи были в основном о местной политике и промышленности, лесном хозяйстве, рыболовстве, добыче нефти, угля, газа и прочих ресурсов, об экологических проблемах, контроле над вооружением, а также о государственных и муниципальных выборах. В том же офисе работали ребята, мониторившие телевидение, радио и онлайн-СМИ, но общаться с ними было не очень интересно. Что делало работу приятной, так это ее коллеги, как их называли, «леди-ножницы».

Когда она начинала работать в Отделе печати, их было четверо. Они так умело орудовали своими ножами, ножницами, металлическими линейками и ковриками для резки, все такие бойкие, что ей даже стало страшновато, но коллеги приняли ее хорошо, и Аннабель быстро освоилась. Они сидели теплой компанией за одним большим столом, болтая, вырезая стати и делясь интересными историями, но их команда потихоньку сокращалась. Предпоследней ушла чернокожая старушка, на пенсию, после неё – женщина средних лет из Пакистана, в совершенстве владевшая английским, она получила сертификат преподавателя ESL[6]. Аннабель по ним скучала. Они по-доброму к ней относились. Когда Кенджи погиб, местные газеты писали об этой истории обидные вещи, смакуя всякие подробности о кричащих цыплятах, летающих перьях и наркотиках, но Аннабель заметила, что «леди-ножницы» быстро вырезали и спрятали от нее эти статьи, позволив ей нести свое горе с достоинством.

Вспоминая доброту бывших коллег, Аннабель ещё сильнее жалела об их уходе, но времена менялись, и расцвет интернет-новостей означал, что Отдел печати доживает последние дни. Видеомагнитофоны и кассеты давным-давно пошли в утиль, озвучивание радио и телевидения теперь производилось компьютерами и цифровым оборудованием. Стеллажи, на которых когда-то хранилась аппаратура, собирали пыль пустыми полками и напоминали скелеты ископаемых животных. Из коллег остались только мужчины с переносимыми[7] навыками, те же самые парни, которые когда-то от скуки рассеянно пялились на ее грудь. Аннабель с юности была пышногрудой красавицей в стиле ушедшей эпохи; ее вполне можно было представить эротично растрепанной, в халатике и корсаже, или какой-нибудь молочницей с ведрами. Правда, все это было до того, как умер Кенджи, а она начала толстеть. Теперь коллеги понимали, что дни ее сочтены, и прятали глаза за мониторами, скрывая жалость к ее незавидному положению. Одетая в мешковатые брюки с высокой талией и просторную толстовку, Аннабель одиноко и царственно сидела с ножницами в руке за длинным рабочим столом, в окружении газетных стопок и компании пустых табуретов. Она была последней из «леди-ножниц», живым памятником ушедшей эпохи.

Никто не удивился, когда из штаб-квартиры корпорации пришло электронное письмо с сообщением о реорганизации агентства. Все региональные офисы, и их в том числе, закрывались; к счастью, говорилось далее в письме, это не приведет к дальнейшему сокращению рабочих мест. Вместо этого агентство обещало оснастить сотрудников оборудованием и широкополосным доступом в Интернет для работы дома. Коллеги Аннабель бурно выражали восторг. Им нравилась идея бесплатного широкополосного доступа на дому. Им нравилась перспектива не ездить на работу, а выбираться из постели и работать в нижнем белье. Но Аннабель не знала что и думать. В письме из штаб-квартиры ничего не говорилось об Отделе печати, и она, последняя из «леди-ножниц», приготовилась к худшему.

Страх наваливался, как ненастье. Боясь, что ее опасения подтвердятся, Аннабель ждала, не пытаясь заговаривать с начальником и делая вид, что разделяет энтузиазм своих коллег. Она старалась настроиться на позитив. Может быть, ей арендуют рабочее место в каком-нибудь маленьком офисе. Вот было бы здорово! Или, если они все-таки уходят от работы с печатной продукцией, можно попросить, чтобы ее переучили на компьютеры. Хотя этот вариант казался маловероятным: агентство было печально известно своей сексистской позицией, а кроме того, сама Аннабель была скорее «аналоговым человеком». А может быть, увольнение – это именно то, что ей нужно? Может быть, Вселенная дает ей знак, освобождая место для новой работы, какой-нибудь более творческой и полезной?

Через четыре дня тревожного ожидания Аннабель получила сообщение от своего начальника, где говорилось, что газеты, с которыми она работала, будут доставлять ей на дом, а завтра привезут и установят компьютер, модем и высокоскоростной сканер.

В тот же день Аннабель попрощалась с коллегами и отправилась домой, чтобы приготовить помещение. Их квартира занимала половину небольшого старого двухэтажного дома: внизу – кухня-столовая, гостиная и кладовка, а наверху – две спальни и ванная. Единственной комнатой, пригодной для устройства рабочего места, была гостиная. В свое время Кенджи соорудил здесь вдоль стен полки, где хранил свои инструменты, аудиоаппаратуру и виниловые пластинки. Кроме того, на полках нашли пристанище книги Аннабель, принадлежности для рукоделия и коллекции всякой всячины – старинные оловянные игрушки и кусочки фарфоровых кукол, старинные флаконы из-под лекарств и старые сувенирные открытки с чужих праздников; туда же в конце концов отправился и прах самого Кенджи. Аннабель так и не удосужилась сделать настоящий буддийский алтарь, поэтому пепел обосновался на полке, возле обувной коробки с неразобранными фотографиями. Все лето она собиралась развеять где-нибудь прах мужа, хотела сделать из этого некую церемонию с участием Бенни, но прошло несколько месяцев, а они так и не выкроили на это времени. Да и у кого сейчас есть время на церемонии? Она теперь вдова и одинокая мать, которой нужно растить маленького сына. Аннабель перенесла коробку с пеплом наверх, в свою спальню, и положила ее на верхнюю полку шкафа, подальше. Может быть, когда все наладится, они смогут придумать что-нибудь подходящее, например, арендовать лодку и выйти в море. Может быть, когда-нибудь они даже смогут съездить в Японию и развеять пепел там.

Свои коллекции и книги она перенесла наверх, в спальню, игрушки расставила на подоконнике, а книги сложила стопками у стен, до той поры, пока не купит для них новые полки. Принадлежности для рукоделия отправились в ванную – опять-таки временно, пока не найдется подходящее место. Утирая пот со лба, Аннабель вернулась в гостиную и посмотрела на оставшиеся вещи. Нужно было придумать, куда деть вещи Кенджи. Но инструменты были его самым дорогим имуществом и могли когда-нибудь понадобиться Бенни. Среди пластинок было несколько раритетных и, вероятно, дорогих, но чтобы продать их, нужно найти оценщика. Единственное, что остается, решила Аннабель, упаковать это все в коробки и перенести в шкаф Кенджи.

Она решительно поднялась в спальню. Она не заглядывала в шкаф мужа с той самой ночи, когда выбирала одежду для его похорон. Собравшись с духом, она открыла дверцу. Висевшие аккуратным рядком фланелевые рубашки, проснувшись от движения воздуха, приветствовали ее робким взмахом рукавов, но все внимание Аннабель сразу же приковал запах – запах Кенджи, острый и соленый, как ветер с океана. Он застал ее врасплох. Закрыв глаза, она наклонилась, чтобы запах окутал ее, нежась и согреваясь на ее коже. Она вдохнула – до предела, сколько поместилось в легкие – а потом выдохнула все разом, с долгим прерывистым стоном. Не открывая глаз, она запустила руки в ряд висящей одежды и обхватила кучу рубашек толщиной с человеческий торс. Вытащив охапку одежды из шкафа, Аннабель бросила ее на кровать, потом добавила туда куртки, затем футболки, потом свитеры, пока шкаф не опустел, а все его содержимое не очутилось на кровати. Раскрасневшись от работы, она присела на край матраса. Она собиралась лишь несколько секунд передохнуть, но вместо этого вдруг повалилась спиной на груду одежды, зарывшись в мягкие, как суглинок, поношенные рубашки мужа, его выцветшие джинсы и потертые пиджаки..

По материалу ткани разливалось странное тепло, словно хозяин еще жил в нем, и Аннабель зарылась глубже, прижимаясь лицом к воротникам, карманам и рукавам, вдыхая запах дыма и виски – стойкие ароматы ночного клуба, которые напомнили ей, как он в первый раз положил руки ей на плечи, повернул к себе, и они поцеловались. Она задрожала от этого воспоминания. Ощущать кожей колючую шерсть и мягкую фланель было приятно, но ей хотелось большего. Аннабель села и стянула через голову толстовку, но, вставая, чтобы снять спортивные штаны, случайно взглянула в зеркало на задней стороне дверки. На несколько секунд она застыла, глядя на свое отражение: большое бледное тело с тяжелыми складками плоти, торчащими из-под нижнего белья, затем отвела взгляд. Взгляд остановился на угловатых красных цифрах электронных часов возле кровати. Было уже почти три часа, пора идти за сыном в школу. Бенни терпеть не мог, когда она опаздывала. Аннабель медленно натянула толстовку обратно, а затем вновь уселась на краешек заваленной вещами кровати и потеребила рукав зеленой фланелевой рубашки, который лег ей манжетой на колено. Это была любимая рубашка Кенджи, в красивую клеточку неяркого цвета, с желтыми и синими полосками. Из нее можно сделать чудесное лоскутное одеяло, подумала она. Люди же так делают – шьют из одежды ушедших близких лоскутные одеяла на память. Это была действительно прекрасная мысль: дать старой одежде новую жизнь, а себе – возможность укутаться в воспоминания.