Забери меня, мама

Глава 4

После пар в корпусе становилось тише: уходили почти все. Аня оставалась, чтобы взять очередную стопку книг в библиотеке и посидеть в читальном зале над конспектами.

— Это вы у нас первый курс? — спросила библиотекарь, кладя на стол абонемента очередную книгу.

— Да, — ответила Аня.

— Ваши к нам почти не ходят, а вы так часто… Тему курсовой уже придумали?

Их вот-вот должны были распределить, и она без всяких заданий бралась за то, что казалось ей интересным, в попытках зажечь внутри трескучий и такой уже привычный огонёк.

— Темы пока нет, но я хочу изучать фольклор.

— Посмотрите тогда для начала учебник. На дом только в следующем семестре — почти все раздали.

В тот вечер она сидела в читальном зале до тех пор, пока не начал болеть от голода желудок. Да и библиотекарь стала ёрзать на своём месте и подёргивать нить, будто бы на что-то намекая. Пора было вставать и уходить, чтобы возвращаться домой и готовиться к ещё одному дню, который приблизит её к цели. Уезжать из наполненного огнями центра к сереющим, промокшим окраинам.

Мама пришла совсем поздно — они с тётей Оксаной ходили в кафе, — и заглянула из освещённого коридора в комнату Ани, где было уже темно.

— Спокойной ночи.

— Спокойной.

Тут всё и закрыла чёрными крыльями ночь. Перемахнув через несколько часов, она приоткрыла завесу под утро. Аня снова сидела в читальном зале, а библиотекаря не было. Осталась только куча формуляров на столе. Свет в книгохранилище горел, дверь была открыта и стояла невозможная тишина.

Аня поднялась, прошла внутрь, слыша, как скрипит пол ногами пол, и стала ходить между стеллажами. То и дело задевая локтями выступающие с полок книги, она аккуратно заталкивала их на место, пока вдруг не поняла: в этой небольшой комнате есть ответ на её вопрос, и нужно поспешить, пока библиотекарь не вернулась.

Теперь она еле вытаскивала с полок книги, которые только туда запихнула, и открывала их — а в них ничего не было написано. Нет, снова ничего нет, и опять пустые пожелтевшие страницы.

Но вот где-то над головой мелькнуло: стой— Аня подняла руку и схватила наугад небольшой пухлый томик с орнаментом на корешке. Страницы его светились нездешним мягким светом, но тоже были пусты. Аня листала и листала их — а они молчали. Неужели она не сможет и здесь — а сможет ли тогда наяву, если её подсознание к этому не готово?

В коридоре, за дверью читального зала, послышался стук каблуков и звон чайной ложки в кружке. Это библиотекарь. Она помыла кружку из-под чая в раковине и возвращается обратно — осталось всего ничего. Ну давай же, давай… Мы так долго друг друга знаем, и я годами иду к тебе навстречу — заметь мои старания, прими мою любовь, дай шанс. Я готова.

Не грозою станешь, а словом, не псом, а вороной — укроешься, и будет так.

На часах горело пять. Стук кружки о стол абонемента, как оказалось, исходил с кухни — это уже проснулась мама. Она часто мучилась бессонницей по утрам.

За окном тихо пели птицы. Б95 — записала Аня на листке бумаги, встав с постели. День обещал быть интересным — в библиотеке её ждал ответ. И снова нити, нити без конца тянулись от каждого, кто проходил мимо Ани в корпусе гумфака. Она прервала их разом, прикрыв за собой дверь читального зала, и сразу же зародилась ещё одна нить.

— Доброе утро. — Библиотекарь подняла на неё глаза, глядя, как она пишет требование на стойке.

— Здравствуйте. — Аня посмотрела ей в глаза, протягивая бланк.

Б95.

Библиотекарь, не глядя на него, кивнула и ушла в книгохранилище, чтобы затем вернуться с небольшой, но толстой зелёной книгой с орнаментом на корешке.

— Вы всё-таки решили, что будете изучать былички?

— Я…

Дверь скрипнула, и в читальный зал вошла кудрявая пожилая женщина. Если тот преподаватель был аистом, то эту Ане захотелось окрестить солнечной: её кудри были похожи на лучи, а взгляд светился и чуть волнилась нить.

— Татьяна, — обратилась она к библиотекарше, — а принесите мне наш любимый сборник.

Та тихо засмеялась и через полминуты принесла с одного из стеллажей две одинаковые книги. Аня замешкалась, шагнула назад, опустила глаза к столу и увидела на обложке название: «Былички Nского края».

— Говорят, у гениев мысли сходятся, — сказала Татьяна, проводя книги через свою программу.

— А это вы у нас первый курс? — задала кудрявая женщина уже поднадоевший всем Аниным знакомым вопрос.

— Да, — оправилась Аня.

— Тогда приходите ко мне в курсовики. Встретимся в пятницу на первой лекции, всё вам расскажу, и никуда вы не денетесь.

Женщина взяла сборник, пообещала вернуть его через полчаса и выплыла из читального зала. Осталось только глупо заулыбаться, потому что она была права.

— Дуванова Елена Юрьевна, — чуть ли не прошептала Татьяна. — Наш главный фольклорист. Я вам очень, очень завидую.

Аня взяла сборник и устроилась у окна. Обложка оказалась шероховатой, совсем не как во сне, и никакого неземного нежного свечения со страниц не исходило. С них глядели неизвестные пока, чужие истории десятков сёл Nского края, таких же, как и Озеровка. Аня читала страницу за страницей, не зная, на что обратить внимание, — историй были сотни, и какая нужна ей сегодня? Ничто не выдавало ответа. Щёлкнул затвор камеры, глянула недовольно библиотекарь — но указатель в конце сборника лучше всё-таки сфотографировать на всякий случай. Не могло ведь это быть просто так — теперь в жизни всё перестало быть просто так и обрело смысл. Даже если он был пока непонятен — он был.

* * *

Фольклор, как и обещали, вела Дуванова. Вслед за звонком на пару Аня открыла общую тетрадь с крепкой обложкой — мало ли, когда ещё понадобится, — взяла ручку и обратилась в слух. Чтобы потом, после пары, подойти и сказать, что точно хочет к Дувановой в курсовики. На любую тему. Та согласилась и предложила не спешить, слушать пока лекции — до сдачи первой курсовой был почти целый учебный год, — не спеша определиться с темой, съездить на практику в село и начать писать в следующем семестре.

Аня доверилась и стала слушать. Так она узнала о том, чем фольклор отличается от литературы — и от рассказов, которые от скуки в детстве писала она сама. О том, зачем люди когда-то начали плести истории, затягивать песни, как они страшили и веселили друг друга, делились с ближними радостями и горестями.

Они делали это до сих пор, и истории, которые рассказывала Наташа, когда на улицах Озеровки темнело, считалочки, загадки, мамины колыбельные, да те самые былички, которые Аня пока не слышала вживую и только читала, — всё это тоже было частью большой силы, русского фольклора. А он был частью того, что говорило с Аней и шло из неё самой.

Правда, о последнем не знал никто, кроме Ани. «Не пытайтесь впихнуть в себя всё, а то знаю я вас, филологов, — сказала однажды декан. — Увезут ведь в жёлтый дом». Услышав это, все рассмеялись, и Аня рассмеялась вместе с ними, чтобы не выделяться. А сама вспомнила тревожную осень две тысячи шестого, поход к неврологу и эндоскопию — и решила сохранить свою цель в тайне от всех. Казаться им обычной, серым камнем, чтобы никто не заподозрил в ней конкурентку, а между тем готовиться. Работать.

С каждой лекцией нити тянулись всё дальше и дальше в будущее — узнать предстояло много чего. Очередной список пунктов в блокноте рос. Изучить диалектологию — уже на втором курсе, после практики в селе. Дальше обратить внимание на истграмм, на историю русского литературного. На славянские языки…

Как-то раз нити оборвались, когда Аня услышала тему очередной лекции: былички. На улице уже пели, чествуя весну, птицы, и из окна просочился нездешний мягкий свет. Будто бы раньше было темно, а потом где-то далеко кто-то зажёг лампадку, от которой теперь не больно.

Спасибо тебе — принёс с собой этот свет.

Аня прикрыла глаза, удивляясь тому, как искрится он между ресницами.

Спасибо.

* * *

С пары она вынесла ещё один список. Первым пунктом в нём значилось молоко. Бабушку всегда, сколько Аня себя помнила, нестерпимо к нему тянуло. Она могла выпить и два литра, и ничего с ней вроде бы не было. Ладно, у всех свои вкусы, что там дальше?

Дальше были животные. Свинья, овца, кошка или… собака (подчёркнуто). Чёрную собаку видела Аня с Наташей в тот вечер, когда ей пришлось пробыть почти всю ночь одной, после чего рука у бабушки оказалась пораненной.

Название травы, которую она сожгла перед тем, как послать Аню в магазин, вспомнить не получилось. А вот грозу, которая разразилась потом, не получалось забыть.

Не забыть было и дыру в потолке, и стоны бабушки, и то, как тряслась она перед тем, чтобы без следа исчезнуть. И оставить дыру в потолке, которую не захотела заделывать мама.

Не забылась и волна боли, которую всколыхнул огонёк в лампадке у Никитиных той ночью с шестого на седьмое — ночью Ивана Купалы.

Всё это не имело никакого значения по отдельности. А вместе работало на то, что Аня вот уже десять лет как ведьма.

Дувановой лучше было ничего не знать. Пусть она думает, что Ане изучать фольклор просто интересно. Что её так вдохновило детство у бабушки в Озеровке. Или так сильно повлияла близость Гремучей Горы, где немногим позже стал развиваться музей-заповедник.

А вот с мамой поговорить стоило. Кто, как не она, мог дать личный, наиболее близкий к их семейной жизни ответ. Аня опять взяла в читальном зале тот самый сборник, отксерокопировала нужные страницы и выделила то, что считала важным, флуоресцентными маркерами, чтобы было лучше заметно. Все основные факторы, чтобы быстро объяснить маме, что это не выдумки, а наука, были как на ладони.

После библиотеки Аня посидела немного в кофейне около универа, глядя на то, как прячется за домами несмелое апрельское солнце. Настроилась и поехала домой — вот-вот должна была вернуться мама.

Всё оказалось даже лучше: она уже приехала, даже успела поужинать, что однозначно играло в плюс. Аня не стала долго думать и сразу достала из сумки папку с исчёрканными маркерами листами.

— Это тебе зачем на кухне?

— Это нужно нам двоим, — устало сказала Аня.

— Опять какие-то документы?

— Можно сказать и так. Свидетельства. Мам. Пожалуйста, прочитай.

Мама глядела в окно, далеко-далеко, как если бы могла видеть горизонт.

— Да зачем это мне?

— Смотри же, — Аня стала разбирать листы. — Ночь Ивана Купала — на седьмое июля. Пальцы крестиком. Молоко. Животные: свинья, овца, кошка или… собака. Дыра в потолке. Перед смертью передаёт свой дар. Ты думаешь, я не сопоставлю?

Мама взяла стопку листов и стала медленно, дрожащей рукой откладывать их по одному. Первый из них сразу же прилип к столу, который она просто не успела вытереть.

— Мне уже почти девятнадцать, — с нажимом продолжила Аня.

— И что?

— Я взрослый человек. Ты можешь просто взятьи сказать?

— Я боюсь, что ты погубишь себя так. — Мама, видимо, поняла, что уйти от темы не получится, и уткнула взгляд в пол. — Я этого не переживу.

— А что в этом такого, что может меня погубить? — спросила Аня и вспомнила, как в сумеречной грозе предсмертным для бабушки вечером раскачивались от ветра кухонные занавески.

Ответом было молчание.

— Ты думаешь, мне легко жить, не зная, кто мой отец? — метнула ещё один, пусть он и не к месту, давно настоявшийся вопрос Аня. Разговор с мамой чувствовался совсем не так, как с остальными, в нём не было привычной возможности поглядеть, почувствовать, разгадать, и это мучило.

— Я тоже не знаю, кто мой отец. И бабушка твоя не знала. Так в нашей семье сложилось, что мы повторяем друг друга. И, наверное, так суждено. Я хотела, чтобы у тебя был лучший отец, но не получилось никакого.

Мама нервно сглотнула — видимо, слёзы — встала и ушла на балкон. Запах сигаретного дыма, перемешанный с запахом чемерики, ответил на все вопросы без слов.

* * *

Былички Аня как тему решила не выбирать, пока не съездит на практику в село и не услышит их сама. Взяла кое-что лексическое, бытовое, к обычной жизни поближе, заодно и с хорошей базой. Дуванова даже порадовалась, отметив её ответственность и нерасторопность, а она подумала: наверное, не поймут. Сейчас — уж так точно.

И сама она много чего не понимала. Бабушка умела превращаться в собаку, и это значит, что в кого-то будет превращаться она? Как это случится, если всё-таки да, и можно ли это будет контролировать? А что ещё Аня будет уметь — и почему ей не нравится молоко? Может, она какая-нибудь не до конца ведьма?

Непонятно, кто мог дать ответы на эти вопросы, если их не знала или не захотела давать мама. Может быть, ими ещё никто не интересовался. Вот не додумался никто из получивших ведьминский дар поступить на филфак, посмотреть с научной точки зрения на местный фольклор и поискать истории, которые звучали бы от первого лица. В конце концов, остались же на страницах того сборника свидетельства об этих людях, не так уж и давно умерла бабушка, жива ещё и сама Аня. И мама сама, раз к ней не тянется нить, будто бы есть защита, — кто?

И сколько в области сёл, разных, тихих и шумных, маленьких и больших. С конца сороковых годов ездил гумфак на диалектологические практики, почти каждый раз в новое место, и так и не смог исчерпать весь список. Может, в одном из этих сёл и есть человек, который ответит на Анины вопросы. Пока он, этот гипотетический человек, был жив, оставалось его найти, взяться за его нить и хорошенько разговорить, раз уж не получилось разговорить маму.

Аня считала недели до практики — и мама считала по-своему.

Аня ждала её как решающего момента — и мама тоже.

Мама наверняка боялась — а Аня хотела сбросить груз контрольных, коллоквиумов, зачётов и экзаменов, вычеркнуть все пункты во всех списках, оборвать нити и дать себе место для того, чтобы где-то в новом месте зародились другие. Когда время придёт.

Казалось, это будет так нескоро, но день, которого ждали многие, пришёл быстро. Год за годом и курс за курсом начало практики было для студентов большим праздником, днём свободы и новизны. В этот день рядом с университетским сквером стоял громадный, чистенький бело-голубой автобус, а рядом с ним на тротуарной плитке лежали, все в кучу, сумки тех, кто собирался ехать в село. Оставались позади мысли о сессии, о городских делах — впереди пролегло полотно дороги, ведущей в село Лисьевка. В рюкзаках лежали диктофоны и записные книжки, чтобы сразу, при первом же контакте с местными, можно было рвануть в бой, на головах пристроились панамки — преподаватели потребовали взять их, чтобы не получить солнечный удар.

На неделю приютила практикантов притихшая на каникулах лисьевская школа. Все разошлись по классам, где устроили себе лежбища из старых физкультурных матов, разложив на них кто постельное бельё, а кто спальники. Вывесили на кухне листок с графиком дежурств по готовке и уборке, договорились вернуться к полднику, чтобы потом ещё сходить на речку, разделились на тройки и отправились в путь.

Первые встречи с местными были совсем не такими, как хотелось себе их представлять. Стало мучительно неловко за то, что стучишься кому-то в дом и прерываешь его обыденность такой незнакомый, непонятно зачем сюда приехавший и неизвестно чего ищущий.

«Мы приехали собирать фольклор», — сказала одна из Аниных напарниц и услышала в ответ: «Собирать что?»

Быстро стало ясно: чтобы не пугать, нужно говорить проще. Понимаете, мы приехали изучить историю вашего села. Узнать, как вы тут раньше жили. Какие песни пели — пели же песни, да? Кто у вас тут поёт? Или, может быть, даже не поёт, а просто интересно рассказывает, ну там всякое такое, про старину.

Местные, хмуря брови, думали. Не слушая просьбы, переходили на городской язык, как будто практиканты сегодня с ним не решили попрощаться. Кто-то затем закрывал дверь, а кто-то выходил на скамейку у ворот, чтобы рассказать пару-тройку интересных историй. Кто-то обещал, что вспомнит ещё и обязательно позовёт в гости снова, а кто-то сухо прощался и уходил в дом насовсем. А кто-то сразу приглашал к себе в сенцы, ставил на стол тазик кабачковых оладьев, доставал трёхлитровку компота и не хотел слышать вежливых объяснений о том, что так и лопнуть можно. И вот последние были на вес золота.

Лопнуть можно было и от их историй. Когда от смеха, а когда от невозможного ранее сочувствия. Уходя каждый вечер домой, то есть в лисьевскую школу, и забирая с собой ведро с огурцами и помидорами для всех, Аня и её напарницы оставляли за плечами частичку себя и знали, что она здесь теперь насовсем.

Радовались дежурные по готовке, улыбалась, говоря «о, а вы с урожаем», Дуванова. И всё шло своим чередом, так, как было и пять, и десять, и неизвестно сколько лет назад. Менялись только средства связи, одежда, привычные выражения лиц, а суть оставалась той же.

Вечером кипятились электрические чайники, звучали доверительные разговоры, а к полуночи начинали стучать в окна местные казановы. Дуванова меняла тон с привычного сказочно-сладкого на жёсткий — такой её раньше никто не слышал, — и гости уходили, решая, что им здесь ловить нечего. И только пара однокурсниц, дождавшись, пока Дуванова уснёт, выскальзывали на улицу, чтобы сходить в местный клуб, а потом погулять под луной.

Дуванова делала вид, что ничего не знает, и не вмешивалась. Продолжала иногда выходить в поле с какой-нибудь из групп, чтобы посмотреть, как идёт работа, и вскоре настало время принимать промежуточный отчёт. Слушая Аню, Дуванова еле заметно трясла кудряшками, и говорила, что все справились.

В их руках оказалось ещё несколько быличек, в том числе и о ведьме, которая жила в Лисьевке вплоть до двухтысячных, как и Анина бабушка в Озеровке. Но Аня, несмотря на весь уют практики, была разочарована: ничего нового она не услышала, всё так же, как в сборнике. Слишком закрытыми оставались ведьмы для фольклористики, уж чересчур отстранёнными они, как и бабушка, почему-то оказывались. Была упрямой одиночкой и та ведьма из Лисьевки.

— А вы не знаете никого, кто с ней дружил? — спросила Аня, сказав напарницам, что сходит в туалет и догонит их.

— С кем с ней-то? — не расслышала старушка с бельмом на глазу.

— С… ведьмой, — слово далось через усилие. — Да, с ведьмой.

— С Глашкой-то никто и не дружил. Даже и не ходили к ней. Если что случалось, ездили вон, в Каменное, двянадцать километров. А к Глашке — не.

— Почему? — спросила Аня, оглянувшись.

— Да никто не ходил, и всё. Только дурачки всякие, что подразнить хотели. Сказали, дома у неё всё так же, только красного угла нет… Потом энтот Витька от сердца-то умер, в девятнадцать лет, а отец его с горя спился.

— Спасибо, — сказала Аня, понимая, что это неуместно.

Тем вечером на ужин были макароны с тушёнкой, а вслед за ними шли шумные разговоры, но у Ани их вести не получилось. Слишком уж навязчиво по внутреннему телевидению передавали вечера с кружкой противного тёплого молока, доведённые до нужной кондиции саундтреком молчания.

* * *

В Лисьевке было много разных людей. Были те, кто воспринимал всё, о чём рассказывал, за чистую монету. Но были и те, кто на вопрос о том, водятся ли здесь русалки, отвечал что-то вроде «вы ж молодые вроде девчонки, вы в каком веке живёте?».

Практикантки вежливо усмехались и сворачивали разговор, чтобы поискать кого-то ещё, а Аня знала, что поймут не все, и бессмысленно ждать для этого понимания лучшего времени: есть те, кто не поймёт никогда. И, пожалуй, гумфак был для этого не лучшим местом — не потому, что с ним что-то не так, а потому, что он создан не для того. Писать об этом в научной работе точно не стоило.

Для диплома Аня решила оставить прежнюю тему, потому что не могла раскрыть это так — но и раскрыть иначе тоже не могла. Лучше уж рассказать об этом в другой, доверительной обстановке кому-нибудь ещё — и выбрать более привычный голос. Возможность слышать этот голос открывалась теперь по вечерам, когда Аня возвращалась домой и видела в окошке почтового ящика новое письмо, пока ещё не замеченное мамой. Если мама приходила раньше, она брала его сама и заботливо клала в самый центр стола.