Звездный билет. Апельсины из Марокко. Пора, мой друг, пора
- -
- 100%
- +
– Галина! Иди сюда.
У входа в садик стоит Га́лина мать, инспектор роно.
– Ну что, мамочка? – заранее обиженным тоном говорит Галя и подходит к своей еще молодой и статной, одетой в серый костюм, как и положено инспекторам роно, маме. Та молча вынимает из сумочки платок и сильным злым движением снимает помаду с Галиных губ.
– Опять? Опять устроили дансинг у всех на глазах? Танцуешь с бездельниками, вместо того чтобы заниматься. Куда ты катишься, Галина? На панель? Немедленно домой!
– Совершенно согласна с вами, Зинаида Петровна. – Прямо над ними из окна высунулась тетя Эльва. – Только крутые меры. Надо мобилизовать общественность. А куда смотрит жэк? Вместо того чтобы организовать в нашем дворе разумные настольные игры, викторины, кроссворды, предоставляют поле деятельности двум негодяям с магнитофоном. Отравляют юные души тлетворной музыкой. Тима, вы сказали дворнику?
Тима. Да вот он сам, Степан Федорович.
Дворник(навеселе). Герка! Герка! Кончай тлетворную! Гони нашу! «Рябинушку»!
Димка. Тетя Эльва, идемте танцевать! Герка, прибавь звука! Тетя Эльва хочет рок кинуть.
Тетя Эльва. Тима, участкового позовите!
Наша мама. Дмитрий, домой!
Петя Кравченко. Товарищи, у меня завтра зачет по сопромату.
Из-под арки появляется Игорь-Ключник.
Игорь. Граждане, что тут за шюм? Что тут за шюм, Тимка?
Тима. Кому Тимка, а отбросам общества…
Игорь. Слюшай ты, несимпатичный хулиган…
Тима. Бросьте, Игорь. Нам ли с вами?
Дядя Илья. Это ж ужас, что за дом! Боже ж мой, что за дом!
Дворник. «Рябинушку»!
Гера(в микрофон). Концерт звукозаписи по заявкам жильцов нашего дома окончен. Пишите нам по адресу: «Барселона», радиоцентр.
Тетя Эльва. Я на вас найду управу, развратники!
И все начинает затихать. Прикрываются окна, расходятся люди со двора. Это обычный воскресный вечер, но я чувствую, что Борис поражен. Наш дом постоянно поражает Бориса. Еще бы, ведь он живет на девятом этаже в могучем доме на Можайке, опоясанном снизу такой массой гранита, которой бы хватило на целую сотню конных памятников.
– Виктор, я, пожалуй, пойду, – говорит Борис.
– Пока, – говорю я, – до завтра.
Прямой и подтянутый идет мой друг Боря, надежда нашей науки. Ничего я ему не доказал. И вообще я, должно быть, никогда ничего ему не докажу.
Димка. Проклятое дупло это, а не дом! Взорвать бы его к чертям!
Алик. Нельзя. Надо его оставить как натуру. Здесь можно снимать неореалистические фильмы.
Юрка. За год четыре дома на нашей улице снесли, а этот стоит.
Димка. И даже не дрожит под ветром эпохи. Эпоха, ребята, мимо идет.
Юрка. Валерка переехал на Юго-Запад. Потрясные дома там. Во дворах теннисные корты. Блеск!
Димка. Взорвем «Барселону»?
Алик. Да нельзя же, я тебе говорю, взрывать такую натуру.
Димка. Сбежим?
Юрка. Окна там, что ты! Внизу сплошное стекло. Модерн!
Алик. Неужели и мы, как наши родители, всю свою жизнь проведем в «Барселоне»?
Димка. Взорвем?
Юрка. Насчет всей жизни не знаю, а это лето точно. Галачьян в Будапешт поедет, а я буду диктанты писать.
Димка. Сбежим?
Юрка. Конь мой ликует…
Димка. Сбежим?
Алик. Куда?
Димка. Куда? Ну, для начала хотя бы на Рижское взморье.
Юрка. То есть как это так?
Димка. А так, уедем, и всё. Хватит! Мне это надоело. Целое лето вкалывать над учебниками, и ходить по магазинам, и слушать проповеди. Отдохнуть нам надо или нет? Никто ведь не думает о том, что нам надо отдохнуть. Дудки! Уедем! Ура! Как это раньше мне в голову не приходило?
Алик. А как же родители? Как же мой дед?
Юрка. А мой конь?
Димка. Слезай с коня, иди пешком. Что вы, парни? Мы же мощные ребята, а ведем себя как хлюпики. Вперед! К морю! В жизнь! Ура! Что я думал раньше, идиот!
Алик. А как же мое поступление во ВГИК?
Юрка. А мое в инфизкульт? Это тебе, Димка, хорошо. Ты еще ничего не придумал, куда идти.
Димка. Институт! Смешно. В институты принимают до тридцати пяти лет, а нам семнадцать! У нас в запасе еще восемнадцать лет! Вы себе представляете, мальчики, как можно провести годик-другой? Мчаться вперед: на поездах, на попутных машинах, пешком, вплавь, заглатывать километры. Стоп! Поработали где-нибудь, надоело – дальше! Алька, вспомни про Горького и Джека Лондона. А для тебя, Юрка, это отличный тренинг. Или вы хотите всю жизнь проторчать в этом клоповнике?
Юрка. Законно придумал, Митька!
Алик. А на какие шиши мы поедем? Денег-то нет.
Димка. Это ерунда. Продадим свои часы, велосипеды, костюмы, у меня немного скоплено на мотороллер. Это для начала. А потом придумаем. Главное – смелость. Прокормимся. Ура!
Юрка. Купите мне ружье для подводной охоты, и уж рыбкой-то я вас обеспечу.
Алик. А я буду продавать стихи и прозу в местные газеты.
Димка. Ну, видите! А я на бильярде подработаю. Значит, едем?
Ребята склоняются друг к другу и что-то шепчут. Алик подбросил монетку и прихлопнул ее на колене. Димка пишет веточкой на песке. Я вижу, как в садик скользнула Галя. Она в стареньком платьице и драных тапках на босу ногу, но, ей-богу, ей не повредило бы даже платье, сшитое из бумажных мешков Мосхлебторга.
– Тише, ребята, – говорит она. – Я на минутку. Значит, едем завтра в Химки? Я скажу, что иду в библиотеку…
– В Химки, – говорит Димка, – в Химки. Ха-ха, она хочет в Химки!
– На нашей планете и кроме Химок есть законные местечки, – говорит Юрка.
– А не хочешь ли ты, Галка, съездить на остров Валаам? – вкрадчиво спрашивает Алик. – Знаешь, есть на свете такой остров!
Ребята загадочно хихикают и хмыкают. Еще бы, ведь перед ними открыт весь мир, а для Галки предел мечтаний – Химки.
– Что это вы задумали? – сердито спрашивает Галя и, как Лолита Торрес, упирает в бока кулаки.
– Сказать ей? – спрашивает Алик.
– Ладно уж, скажи, а то заплачет, – говорит Юрка.
Димка кивает.
– Мы уезжаем.
– Что?
– Уезжаем.
– Куда?
– В путешествие.
– Когда?
– На днях.
– Без меня?
– Конечно.
– Никуда без меня не поедете!
– Ого!
– Не поедете!
– Ха-ха!
– Ты без меня поедешь?
– Видишь ли, Галя…
– А ты?
– Я?
– А ты, Димка, без меня поедешь?
– А почему бы и нет!
Ошеломленная Галя все-таки действует с инстинктивной мудростью. Расчленив монолитный коллектив, она отворачивается, топает ногой и начинает плакать. Ребята растерянно ходят вокруг.
– Мы будем жить в суровых условиях.
– В палатке.
– Питаться только рыбой.
– Хочу в суровые условия, – шепчет Галка, – в палатку. Рыбой питаться хочу! Мне надоело здесь. Мама при всех губы стирает. Какие вы хитрые, без меня хотели уехать!
– Постой, а как же театральный факультет? – спрашивает ее Алик.
– А вы как решили с экзаменами?
– Мы решили не поступать.
– Как?
– А вот так. Подбросили монетку, и все. Хватит с нас! Мы хотим жить по-своему. Поступим когда-нибудь, когда захотим.
– Я тоже хочу жить по-своему!
– Ладно, – говорит Димка, – берем тебя с собой. Только не хныкать потом. А в театральный ты все-таки поступишь. В Ленинграде. В конце концов, театральный – это не медицинский. Готовиться особенно не нужно. Глазки, фигурка – это у тебя есть. Вполне достаточно для поступления.
– Смотрите, он сделал мне комплимент! – восклицает Галя. – Слышите, ребята, Димка сделал мне комплимент! Спасибо тебе, суровый Дима.
– Кушай на здоровье. Я сегодня добрый.
– В основном ты прав, Димка, но не совсем, – говорит Алик. – Внешние данные – еще не все. Нужен витамин «Т» – талант. Мне один актер рассказывал, какие к ним применяли пробы. Например, предлагают сказать два слова «хорошая собака» с десятью разными выражениями. Восхищение, презрение, насмешка…
– Давайте Галку проэкзаменуем, – предлагает Димка. – Ну-ка, скажи с презрением: хорошая собака.
Галя(с презрением показывая на него). Хорошая собака.
Юрка предлагает ей выразить восхищение.
Галя(с восхищением показывая на Юрку). Хорошая собака!
– Ну а теперь… – говорит Алик.
Галя(с насмешкой показывая на Алика). Хорошая собака!
Димка(показывая на Галю). Ребята, с возмущением!
Все(с возмущением). Хорошая собака!
Галя. Хорошие вы собаки, без меня решили уехать!
Мы с Димкой идем по нашей ночной улице. Перешагиваем через лужи возле газировочных автоматов, подбрасывая носками ботинок стаканчики из-под мороженого. Мы с Димкой одного роста, и в плечах он меня скоро догонит.
– План в общих чертах такой, – говорит Димка. – Сначала мы едем на Рижское взморье. Отдохнем там немного – должны же мы, черт возьми, хоть немного отдохнуть! – а потом двинемся пешком по побережью в Ленинград. По дороге наймемся поработать в какой-нибудь рыболовецкий колхоз. Мне один малый говорил, что там можно заработать кучу денег. А потом дальше. Посмотрим Таллин и к августу будем в Ленинграде. Там отдадим Галку в театральный институт, а сами…
– А сами?
– А сами составим новый план.
– Отличный у вас план, – говорю я, – точный, детальный, все в нем предусмотрено. Кончаются деньги, появляется рыболовецкий колхоз. Вы забрасываете невод и вытаскиваете золотую рыбку. Чего тебе надобно, Димче? Прекрасный план!
– А, черт с ними, со всеми этими планами!
Я останавливаюсь и беру брата за лацканы пиджака:
– Слушай, Димка, когда ты был маленьким, я заступался за тебя и никому не давал тебя лупить.
– Ну и что?
– А то, что сейчас мне хочется дать тебе хорошую плюху.
– Попробуй только.
– Фу ты, дурак! – Я машу рукой. – О матери ты не подумал? Что с ней будет, когда ты исчезнешь?
– Поэтому я тебе все и рассказываю. Успокой ее, но, – теперь он берет меня за лацкан, – если ты настоящий мужчина и если ты мне друг, ты не расскажешь ей, где мы.
– Она все равно поднимет на ноги все МВД.
Димка словно глотает что-то и лезет в карман за сигаретами.
– Витя, пойми, я уже все решил, ребят поднял. Нельзя мужчине отступать.
– Мужчина! Убегать из дому принято в двенадцать-тринадцать лет, да и то в детских книжках. А в семнадцать лет – это, старик, нелепо. Прояви свою волю в другом. Попробуй все-таки поступить в институт.
– Да не хочу я этого! – отчаянно кричит Димка. – К черту! Думаешь, я мечтаю пойти по твоим стопам, думаешь, твоя жизнь для меня идеал? Ведь твоя жизнь, Виктор, придумана папой и мамой, еще когда ты лежал в колыбели. Отличник в школе, отличник в институте, аспирант, младший научный сотрудник, кандидат, старший научный сотрудник, доктор, академик… дальше кто там? Всеми уважаемый покойник? Ведь ты ни разу в жизни не принял по-настоящему серьезного решения, ни разу не пошел на риск. К черту! Мы еще не успеем родиться, а за нас уже все продумано, уже наше будущее решено. Дудки! Лучше быть бродягой и терпеть неудачи, чем всю жизнь быть мальчиком, выполняющим чужие решения.
Вот оно что! Тут, оказывается, целая жизненная философия. Вот, значит, как? Ты презираешь меня, Димка? Ты не хочешь жить так, как я? Ты считаешь меня…
Честно говоря, меня совершенно потряс Димкин монолог, и я молчу. Я не чувствую уже превосходства старшего брата. Со страхом я ловлю себя на том, что завидую ему, ему, юноше с безумными идеями в голове. Но что он знает обо мне, мой младший брат?
Мы медленно бредем к нашему дому, заходим под арку и при свете фонаря читаем рукописную афишу:
30 июня 1960 г. во дворе дома № 12
Вечер молодежи
Программа
1. Встреча с т. Лямзиным Т. Т.
2. Коллективная беседа «Поговорим о личном».
3.Демонстрация к/ф «Микробная флора полости рта».
4.Танцы под баян.
Димка вынимает карандаш и пишет внизу плаката:
«Танцы откроет тетя Эльва, старая сопящая кобыла».
Ну, тут я не выдержал и дал ему слегка по шее.
Ребята сидят в моей комнате. Когда я вхожу, они даже не меняют поз. В общем-то, как это ни смешно, я дорожу тем, что они меня не боятся.
– Личности, титаны, индивиды, – говорю я им. Смеются. – Пиво, что ли, пили?
Заглядываю под кровать – бутылок не видно. Сажусь на подоконник и закуриваю. За моей спиной двор «Барселоны», и дальше все окно закрыто стенами соседних домов. Неба не видно. Но если сесть спиной на подоконник, можно увидеть небольшой четырехугольник со звездным рисунком. Мне хочется предаться любимому занятию: лечь спиной на подоконник, положить руки под голову, ни о чем не думать и созерцать этот продолговатый четырехугольник, похожий своими пропорциями на железнодорожный билет. Билет, пробитый звездным компостером. Кажется, это есть в каких-то стихах. Никто не знает про этот мой билет. Я никому не говорю про него. Даже не знаю, когда я его заметил, но вот уже много лет, когда мне бывает совсем невмоготу, я ложусь на подоконник и смотрю на свой звездный билет.
Я слышу через форточку возню Геры и Горы. Что-то у них там сегодня не ладится. Обычно среди полной тишины вдруг раздается веселое лошадиное ржание, а сегодня Гера и Гора почему-то шепотом чертыхаются. Потом Гера говорит: «Ладно, заткнись. Включаю». Я слышу щелканье и гудение приемника. И вот двор «Барселоны» заполняется каким-то странным гулом. Это не наш гул, не земной. И… «Бип-бип-бип…» Кусок земного металла, жаркий слиток земных надежд, продукция мозга и мышц, смешанная с нашим потом и с кровью тех, которые этого уже не услышат. Кусок земного металла, полный любви, полный героизма, и счастья, и страдания. Весь он наш, плоть от плоти, и, двигаясь там, он хранит в себе память о наших руках и глазах, о смене наших настроений и о нашей дурной привычке курить табак. Он один там, в чужой среде, окруженный чужими металлами, озаряемый кострами чужих звезд, летит, и гудит, и дрожит от мужества, и трогательно сигналит: «Бип-бип»…
– Черт вас возьми! – кричу я своему братцу и его дружкам и распахиваю окно. – Слушайте!
– Ну, слышим, – говорит Димка. – Космический автобус.
– Радиостанция «Маяк», – говорит Алик.
– Поймали наконец, молотки ребята! – довольно равнодушно басит Юра.
– Черт бы вас побрал! – говорю я. – Шпана! Личности! Индивидуумы!
– Ишь ты, как раскричался, – насмешливо говорит Димка. – Рановато ты воодушевился. Человека-то там нет.
Человека там нет! Там нет человека! Вот если бы сразу, сейчас, кто-нибудь слетал на Марс и вернулся оттуда с девушкой-марсианкой, тогда почтеннейшая публика, может быть, и удивилась бы. Так, слегка. Знаете, мол, вот забавная история: красотку с Марса привез себе один малый. Разучились удивляться чудесам. В мире чудес люди уже не удивляются чудесам.
– Вас не интересуют чудеса? – спрашиваю я. – Какие же это чудеса? – удивляется Юрка.
– А ты думаешь, чудеса – это Змей Горыныч и Баба-яга?
Я вспоминаю, как несколько лет назад эти ребята построили в Доме пионеров яхту, управляемую по радио. Вот это было чудо! Какой восторг горел тогда в их глазах!
– Ребята, хотите я устрою вас работать на завод?
– Какой еще завод?
– Завод, где делают чудеса.
– Конкретней, – говорит Алик. – Что это за завод?
– Конкретней нельзя об этом заводе.
Я снова приоткрываю окно, и «бип-бип-бип» влетает в комнату. Многозначительно подмигиваю. Это мой последний козырь. Последний раз я пытаюсь отговорить их от задуманной авантюры.
– Да ну? – говорят ребята. – Можешь устроить на такой завод?
– Попытаюсь. Если станете людьми…
– Отпадает, – Димка машет рукой, – тогда отпадает.
– Почему отпадает? – говорю я, чувствуя себя последним кретином. – Выбросьте из головы свои дурацкие прожекты…
– Эх, жалко, – прерывает меня Юрка, – мы ведь скоро на Балтику уезжаем, Виктор. Если бы нам не надо было уезжать…
– Хватит дурачиться.
Молчат.
– Хотите работать на таком заводе?
Молчат.
– И уехать на Балтику тоже хочется?
Молчат.
– Роковая дилемма, значит? Подбросим монетку? Молчат.
– Если орлом, то на завод. Идет?
Бросаю. Честно говоря, я немного умею бросать так, чтобы получалось то, что нужно. Орел. Упала орлом.
– Бросай с трех раз, – хрипло говорит Димка. – Дай-ка лучше я сам брошу.
Кажется, он тоже немного умеет бросать так, чтобы получалось то, что ему хочется.
Глава III
У меня в лаборатории можно снимать самый нелепый научно-фантастический фильм. Один только пульт чего стоит! Мигание красных лампочек и покачивание стрелок, больших и маленьких, кнопки, кнопки, рычажки… А длинный стол с приборами? А диаграммы на стенах? Но самое чудовищное и таинственное – это система приточно-вытяжной вентиляции. А звуки, звуки! Вот это потрескивание и тихое гудение. Потрясающую сцену можно было бы снять здесь. Запечатлеть, скажем, меня у пульта. Стою с остекленевшими глазами и с капельками холодного пота на лбу. Крупный план: капля течет по носогубной складке. Руки! Ходят ходуном.
Я люблю вдруг осмотреть свою лабораторию глазами непосвященного человека. Это всегда забавно, но священного трепета в себе я уже не могу вызвать. Все-таки я все здесь знаю, все до последнего винтика, до самой маленькой проволочки. Любой прибор я смогу разобрать и собрать с закрытыми глазами.
Приборы, мои друзья! Вы всегда такие чистенькие и всегда совершенно точно знаете, что вы должны делать в следующую минуту. Разумеется, если вас включила опытная рука. Хотел бы я быть таким, как вы, приборы, чтобы всегда знать, что делать в следующую минуту, час, день, месяц. Но вам легко, приборы, вы только выполняете задания. До этого дня я тоже только выполнял задания, правда не так точно, как вы, приборы. Что может быть лучше: получать и выполнять задания? Это мечта каждого скромного человека. Что может быть хуже самостоятельности? Для скромного человека, конечно.
Что может быть прекрасней, сладостней самостоятельности? Когда она появляется у тебя (я имею в виду это чувство наглости, решительности и какого-то душевного трепета), ты дрожишь над ней, как над хрупкой вазой. А когда кокнешь ее, думаешь: к счастью, к лучшему – хлопот не оберешься с этой штукой, ну ее совсем!
Так начинать мне этот проклятый опыт или нет?
Выхожу в коридор покурить. Монтер Илюшка сидит на подоконнике и зачищает концы провода. Начинаем обсуждать с ним перспективы футбольного сезона. Илюшка родился в Ленинграде и, хотя совершенно не помнит города, фанатически болеет за «Адмиралтейца». Я над ним всегда подтруниваю по этому поводу. Сегодня я говорю, что, вообще-то, «Адмиралтеец» – это здорово придумано, но можно было назвать команду и иначе. «Конногвардеец», скажем, или «Камер-юнкер». Илья кипятится.
По коридору мимо нас проходят мой друг Борис и еще один сотрудник нашего института, очень важный. Ловлю конец фразы моего друга: «…чрезвычайно!»
«Люди работают, – думаю я, – вкручивают мозги членам ученого совета». Оставляю Илюшку с его грезами о победах «ленинградской школы футбола», с его уже зачищенными и еще не зачищенными концами и иду взглянуть на камеру. Заглядываю в окошечко. Там все в порядке. Вся живность здорова и невредима. Честно говоря, система у меня уже собрана, и остается только присоединить к ней кое-какие устройства камеры. Через несколько минут я могу начать свой опыт. Надо начинать, чего там думать! Ведь это же мой опыт. Первый опыт моей самостоятельности (я имею в виду это чувство). Я его придумал и продумал сам с начала и до конца. И он может меня погубить. Полтора часа будут гореть лампочки, покачиваться стрелки, тихо гудеть и щелкать разные приборы. Дня два на расшифровку результатов, и все станет ясно. Он или погубит меня, или разочарует очень надолго. То есть меня-то он не погубит, я останусь цел, он просто может перечеркнуть последние три года моей работы. А если этого не произойдет, будет поставлен крест на моей самостоятельности. Странно работает моя голова; но это моя голова. Это мой опыт, и я уже стал фанатиком, я его уже люблю, хотя еще не соединил систему. Соединить или сначала… проверить еще раз записи?
Сажусь к столу и открываю (в который раз!) синенькую тетрадочку. Я ее всю исписал в свободное время, в свободное от диссертации время, в вечернее время на третьем этаже «Барселоны» под веселое ржание магнитофона и вопли тети Эльвы. Луна вплывала в железнодорожный билет над соседней крышей. Это чрезвычайно вдохновляло. Запах сирени и автомобильных выхлопов, сладковатый запах нечистот из-под арки, девушки цок-цок-цок каблучками прямо под окном, а на звонки Шурочки мама говорила, что я в библиотеке, насвистывание Димки, Алика и Юрки и их веселые голоса, «Рябинушка» и детский плач – вся симфония и весь суп «Барселоны» окружали меня и затыкали уши и ноздри. И я написал эту тетрадку, воруя время у своей диссертации. Зачем мне сейчас ее читать? Я знаю ее всю наизусть. Читать ее еще, перелистывать? Выбросить в форточку, и дело с концом!
– Разрешите полюбопытствовать, Витя?
На тетрадь из-за моей спины опускается широкая худая рука со следами удаленной татуировки. Это шеф. Что его занесло ко мне в это время? Шеф – мой друг и учитель и автор моей диссертации. Прошу не думать обо мне плохо. Диссертацию написал я сам. Я три года работал, как негр на плантации. Но работал я над гипотезой шефа, над его идеей. Три года назад он бросил мне одну из своих бесчисленных идей. Это его работа – подбрасывать идеи. Пользуясь спортивной терминологией, можно сказать, что шеф у нас в институте играет центра. Он распасовывает нам свои идеи, а мы подхватываем их и тащим к воротам. Это нормально, везде, в общем-то, делают так же. Но эта тетрадка – это мой личный мяч. Я сам пронес его через поле, и вот сейчас остановился и не знаю: бить или не бить?
Шеф быстро переворачивает страницы, а я волнуюсь и смотрю на его тупоносые башмаки и хорошо отглаженные серые брюки из-под белого халата. У шефа худые руки и лицо, но вообще-то он грузного сложения. Шеф – человек потрясающе интересной судьбы. Те, кто не знает этого, видят в нем обычную фигуру: профессор как профессор. Но я вхож к нему в дом и видел фотоальбомы. Серию старинных юношей с чубом из-под папахи и с хулиганским изгибом губ; выпученные глаза георгиевского кавалера; лихой и леденящий прищур из-под козырька, а нога на подножке броневика; широкогрудый, весь в патронных лентах; и еще один, в странной широкополой шляпе, видимо захваченной в театре, – и все это наш шеф. Когда я смотрю на теперешнего шефа, мне кажется, что все эти люди: драгун, революционер, красный партизан, голодный рабфаковец – разбежались и бросились в одну кучу с целью слепить из своих тел монумент таким, каков он есть сейчас: грузный, огромный, беловолосый и спокойный, в хорошо отглаженных серых брюках.
– Поздравляю, Витя! Неплохо вы развернули свою мысль.
– Вы одобряете?
– Да. Но не волнуйтесь, я эту тетрадь не читал. Поняли? И в глаза ее не видел, и не заходил к вам.
– Я не понимаю.
– Не притворяйтесь. Прекрасно понимаете, что эта работа опровергает вашу диссертацию.
– Это я понимаю, но что же делать?
– Да делайте то, что начали. Я вижу, систему вы уже собрали. Ставьте опыт, но никому не говорите о результатах. Обнародуете их после защиты.
– Андрей Иванович!
– Не надо пафоса, Витя. Не люблю я таких восклицаний, как в пьесах.
– Я тоже не люблю, но… Как я смогу защищать диссертацию, если узнаю сегодня, что выводы неправильны? Наше дело… я говорю о деле, которым мы занимаемся…
– Вы думаете, выводы вашей диссертации будут сразу использоваться в нашем деле? Пройдет много времени, пока их начнут внедрять и тысячу раз еще проверят. А вы месяца через два после защиты опубликуете вот это, – он щелкает пальцем по синей тетрадке, – и все заговорят: мыслящий кандидат наук, многообещающий, мужественный, аналитический…
– Курс цинизма я проходил не у вас, – говорю я мрачно.
– Все дело в том, Витя, что вы гораздо больше многих других достойны называться кандидатом наук. Сколько вам можно еще тянуть? – сердито говорит шеф и направляется к двери.
– Андрей Иванович! – останавливаю я его. – Вы бы как на моем месте поступили? Вы бы зажали свою мысль, пошли бы против истинных интересов нашего дела ради какого-то фетиша?
С минуту шеф смотрит на меня молча.
– Друг мой Витя, не говори красиво, – произносит он потом и с саркастической миной исчезает.
Шеф ненавидит громкие слова и очень тонко чувствует фальшь, но сейчас он сам сфальшивил и поэтому злится. В самом деле, мы с ним сыграли какой-то скетч из сборника одноактных пьес для клубной сцены. Он играл роль старшего и умудренного друга, а я – молодого поборника научной правды. С первых же слов мы оба поняли, что играем дурацкие роли, но в этой игре мы искали нужный тон и, может быть, нашли бы его, если бы не мой последний вопрос. С него так и закапала патока. По ходу пьесы шеф должен был бы подойти, положить мне руки на плечи, этак по-нашему встряхнуть и сказать: «Я в тебе не ошибся».