Информационно-семиотическая теория культуры. Введение

3.2. Субъектность в культуре: проблема идентичности и процессных измерений

В отличие от естественно-научного познания, где безраздельно господствуют объект-объектные и структурно-процессные отношения, смыслы, нюансы, глубины и высоты социально-гуманитарного познания таятся именно в субъектно-объектных и субъектно-субъектных отношениях, т. е. в факторе субъектности, что, разумеется, относится и к культурологическому познанию. Более того, в культуре, как ни в одной другой сфере социального бытия, велика роль субъекта, «действенного Я»; здесь (в культуре) субъектность, формы и процессы бытия субъекта являются не только предметом познания, но и частью методологического арсенала культурологии, придавая фактору субъектности, подчеркнем еще раз, исключительную роль. После этих предварительных замечаний далее, как говорится, все по порядку.

В философии, да и в методологии познания субъект, как правило, определяется формально, как «носитель предметно-практической деятельности, сознания и познания» [1]. Однако в каждой сфере познания и деятельности это определение конкретизируется с учетом специфики субъект-объектных отношений в данной сфере социального бытия. В итоге на дискурсивной арене в ходу целый спектр типов субъекта: «субъект исторический», «субъект социальный», «субъект политический», «субъект экономической активности», «коллективный субъект», «субъект информационных процессов», различающиеся по структуре, механизмам функционирования и, конечно же, по факторам их детерминации. К тому же, каждый «социально-сферный тип» субъекта может включать в себя целый спектр идентичностей. Например, в роли исторического или социального субъекта эффективно могут выступать (и выступают), прежде всего, масштабные общности людей (классы, этносы, нации, политические партии, группы влияния), т. е. «коллективный субъект», что едва ли относимо к субъекту познания, действующему, как правило, индивидуально, «в одиночку». Свою специфику имеет и «политический субъект» – в роли такого субъекта способен выступать далеко не каждый, а лишь такой индивид или такая организованная группа людей, которые имеют в своем распоряжении ресурсы влияния, заставляющие (принуждающие) других людей и группы считаться с ними [2]. К тому же особенности политики предполагают такие вариации идентичности субъекта, как «лидер», «креатор идей», «медиум», «политтехнолог», «активист», «сторонник» и др.

В то же время, очевидно, что каких-либо особых ресурсов не требуется, когда речь идет о субъектах обыденного познания, поскольку большинство видов и форм познания доступно любому психически здоровому человеку («человеку с улицы»). Но и здесь субъектность имеет, по меньшей мере, два варианта (две формы) идентичности: «ученый» и «неученый», различающиеся по уровню подготовки к осуществлению познания и по характеру инструментальной и технологической оснащенности познающего субъекта.

Таким образом, в дискурсах по поводу субъектности вовсе недостаточно ограничиваться обобщенными представлениями о субъекте, как об активно действующем лице (как это часто бывает): должны раскрываться и анализироваться конкретные структуры и механизмы субъектности, а именно:

– целеполагание субъекта;

– принятие решений по поводу наиболее благоприятных условий и путей достижения целей, преследуемых субъектом; – поиск, выбор или продуцирование (изобретение, организация) средств, методов и приемов, необходимых для достижения поставленной субъектом цели (целей);

– действия по исполнению принятого субъектом решения (достижению цели);

– оценка результатов успешности предпринятых действий и повтор действий в случае необходимости;

– накопление, систематизация и структурирование личного опыта субъекта, его постоянное обновление;

– трансляция этого опыта в процессы коммуникации (прежде всего в профессиональном сообществе) и социальных интеракций.

Вероятно, здесь уместны (напрашиваются) определенные пояснения и уточнения. В частности, означенный выше спектр составных элементов и механизмов субъектности присущ разве что социальной субъектности, а точнее – субъектности «массового человека», включенного в массовые формы социального бытия и в массовые способы орудийных процессов деятельности, доступных практически любому человеку (скажем, в производственно-экономические и товарно-обменные процессы).

А что касается субъекта культуры, он находится в принципиально иной ситуации – здесь в роли составных элементов и механизмов субъектности выступают не массовые орудия труда и распространенные трудовые навыки, а творческий талант (в первую очередь), который, увы, не имеет массового хождения, поскольку присущ не каждому. Соответственно, структура и механизмы субъектности в культуре имеют свои особенности. В частности, следующий состав ее элементов:

• способность к социально-культурной коммуникации;

• способность к креативным действиям;

• способность быть актором собственных жизненных стратегий;

• способность конституировать и манифестировать свою персональную идентичность и выражать ее в творческих формах культуры.

В этом контексте очевидно, что анализ и осмысление субъектности в культуре требуют оперирования конкретизированными категориями типов, форм и механизмов субъектности. И еще, когда речь идет о культуре, особую роль и значимость обретает такой составной элемент субъектности, как тип персоналистической идентичности субъекта (к чему мы еще вернемся).

Но, к сожалению, в культурологии особенности «субъекта культуры» и субъектности в культуре пока еще не стали предметом системного анализа и осмысления, значимым аспектом методологии исследования культуры. Да и в нашем дискурсе до сих пор практически не затрагивался вопрос о субъекте культуры. Данный параграф призван исправить эту ситуацию.

Как уже подчеркивалось в самом начале параграфа, социальный субъект (в том числе и субъект культуры) ассоциируется прежде всего с активно-деятельным началом, с деятельностью. Однако когда речь идет о культуре, структура и формы субъетктности определяются не деятельностью как таковой, а такими факторами, как интерсубъективность, характер и эффективность коммуникации, персональная идентичность человека (на что выше уже указывалось). К этому надо добавить еще одно обстоятельство. Дело в том, что если культура понимается и трактуется как информационно-семиотическая система (а точнее – как система из множества процессов), надо учитывать особенности этих процессов. А главная и необычная их особенность – это существование бессубъектных процессов, когда за процессами стоят не осознанные и рациональные усилия человека (его целеполагание, стремления, стратегия действий), а проявления и действие объективных законов и принципов бытия, которым подчиняются информационные системы (например, эмерджентность, рекурсия и др.). Увы, в культурологических дискурсах и эти обстоятельства практически не учитываются, поскольку здесь все еще доминируют представления классической науки о субъекте и методологическая привычка отождествлять субъектность с активными действиями, а также с наличием коллективного субъекта.

В итоге в процессах анализа субъектности человека в культуре его персональная идентичность либо не учитывается вовсе, либо ограничивается тем, что эту персональную идентичность увязывают с «коллективными формами» идентичности – как этничность, религиозная принадлежность, принадлежность к некоей профессии (менеджер, учитель, актер), а также принадлежность к той или иной малой (скажем, субкультурной) группе.

Между тем, особенности субъектности в культуре не исчерпываются и приведенными особенностями, у нее еще просматриваются два принципиально важных измерения: «историческое» и «структурно-функциональное». Как это понимать? Дело в том, что в отличие от субъекта обыденного познания, структура и функции которого устойчивы и слабо подвержены влиянию исторического фактора, особенности субъекта культуры ярко детерминированы (окрашены) самой историей, а точнее – историческими формами организации социального и культурного бытия, а также исторической изменчивостью персоналистических типов идентичности. Ведь особенности социального и культурного бытия любой эпохи находят преломление именно в типе личности, в персональной идентичности людей, поскольку идентичность человека есть не что иное, как некий вариант агрегации и констелляции индивидом (в индивиде) смыслов бытия, форм культуры и социальности, мотиваций к действиям, ценностных позиций и поведенческих схем «здесь – сейчас» (т. е. эпохи, времени, места). Но дело в том, что персоналистические формы культуры и культурного бытия имеют собственную историю и свои истоки, требующие непременного учета, когда речь идет о субъектности в культуре. Например, «культурный персонализм» человека становится возможным (т. е. санкционируемым социумом) лишь с выходом на историческую арену ранних форм европейского капитализма. На предшествующих этапах истории человеку надлежало оставаться в рамках сакрализуемой социально-культурной идентичности, данной (предписанной) человеку от рождения, с учетом его сословной принадлежности, исповедуемой религии, этнического происхождения, цивилизационной принадлежности.

В этом контексте поддержание и воспроизводство этой изначально заданной «сакральной» идентичности составляет смысл социального и культурного бытия человека в доиндустриальных обществах, соответственно – в доиндустриальной истории культуры.

По мере развития капитализма, роста степени дифференциации форм деятельности и структур социума складывается принципиально новый тип (модус) персональной идентичности, который, на наш взгляд, может быть определен как «трансформативный», поскольку складывается в условиях существования различных вариантов социального, профессионального и культурного самоопределения человека в контексте становления индустриального общества, что в конечном итоге приводит к многообразию социальной и персональной идентичности [3–4].

Цивилизационная ситуация вновь радикально меняется во второй половине ХХ века – в общем контексте развития новых средств коммуникации формируется современный модус социальной идентичности, который может быть определен как «коммуникативно-спектральный», поскольку выражает тотальную (ментальную, поведенческую, ценностно-ориентационную, профессиональную, культурную и пространственную) мобильность человека наших дней, а также решающую роль информационных потоков и коммуникативного давления в его жизни [5].

Ведь ныне ситуация такова, что против устойчивого существования структуры персональной идентичности работают едва ли не все формы и механизмы информационного бытия человека: интернет, массовая культура, напор политических и рекламных технологий, поскольку они предлагают множество заранее выстроенных и подаваемых в красочной форме комбинаций смыслов, ценностей, жизненных ориентиров и поведенческих стратегий, т. е. готовых форм персональной идентичности на выбор. Таким образом, социальная идентичность обретает не только множественный (вариативный), но и аберрирующий, мерцательный и крайне неустойчивый характер, внушаемый действием привходящих факторов (особенно малыми социальными группами, модой, СМИ, политическими и культурными технологиями). В итоге складывается «ситуация обитания» человека «абберирующей идентичности» в «текучем времени» и изменчивом социально-культурном пространстве. В этой ситуации (в ситуации «ускользающего мира», «изменчивого времени» и «аберрирующей личности») особую актуальность в мире культуры и в культурологическом познании обретают идентичность, ее меры.

Современный социальный мир и современная культура дифференцированы на такое безмерное множество социальных и культурных групп, что едва ли не главной формой активности и субъектности человека в культуре становятся поиск, манифестация и демонстрация (карнавал) идентичности и идентичностей, прежде всего, в массмедиа. Понятно, что за этим карнавалом стоит реально бытующий сегодня спектр форм и механизмов культурной субъектности и, конечно же, сложный и противоречивый облик культуры.

Здесь впору вновь обратиться к периодизации истории культуры. Она по сложившейся традиции привязывается к периодизации социальной (что отчасти оправдано) или политической истории, с чем трудно согласиться. Ведь мерой развития, а значит истории культуры, являются не столько политическое бытие и его перипетии, сколько их реальное влияние на персоналистическую идентичность человека (в этом плане характерна советская политическая система, которая сформировала и советский тип человека, и советскую культуру, хотя подобное в политической истории наблюдается далеко не всегда). И все же периодизация истории культуры строится преимущественно (или исключительно) с оглядкой на периодизацию социальной истории.

Между тем, субъектность в культуре и ее генезис имеют не только «историческое», но и «функциональное» измерение.

Дело в том, что реализуемость механизмов субъектности (а именно: целеполагание, выбор средств достижения цели; осуществление действий по достижению цели; коммуникативные компетенции; систематизация, структурирование и трансляция накопленного культурного опыта и т. д.) зависит не только от личности и исторических обстоятельств, но также и от облика культурного бытия «здесь – сейчас», от сферы культуры, где субъект пытается действовать. Поясним, о чем идет речь. Любому человеку доступен практически весь спектр механизмов социальной субъектности, если речь идет о массовых формах орудийной деятельности, массовом производстве и потреблении (на это мы уже указывали). Однако ситуация меняется принципиально, когда речь идет о субъекте культуры – здесь в роли механизмов субъектности выступают креативность, творческий талант, владение специфическими инструментами (музыкальными, например), которые не имеют и не могут иметь массового хождения. К тому же, здесь в действия вступают и особенности персональной идентичности человека.

Эти обстоятельства в сумме и порождают вариативность типов и форм субъектности человека в культуре.

О чем конкретно идет речь? Прежде всего – о двух принципиально различающихся «типах» субъекта культуры, которые, в свою очередь, могут включать целые спектры конкретных форм субъектности, а именно:

– о деятельно-творческом субъекте (о субъектности «творца» культуры, что, как правило, и видится в роли субъекта культуры);

– об агентивно-акторском субъекте (о субъектности «потребителя», любителя, ценителя и поклонника культуры, который, увы, чаще всего выпадает из фокуса внимания культурологической науки).

В общем ситуация такова, что субъектом культуры (в роли созидателей, творцов и управителей культуры) не только в обыденном сознании, но и в трактовках культурологии видится лишь та небольшая часть социума, которая создает новые культурные смыслы, ценности, нормы, формы, уникальные артефакты (т. е. художники, писатели, поэты, музыканты, философы).

Однако существует и основная масса людей, которая, конечно же, соотносит себя с культурой и даже как-то влияет на нее. Подобные отношения в теории субъектности именуются «агентивными» и «акторскими». Эти типы субъектности не предполагают творения культуры, ограничиваясь пользованием культурой и ее потреблением, что и находит отражение в соответствующих формах субъектности в культуре. При этом субъектность данного типа (субъектность «рядового человека» в культуре) манифестируется с определенным предикатом, выражающим отсутствие у данного субъекта преобразовательного целеполагания. В итоге на арену выходят такие типы и формы субъектности, как «знаток», «любитель», «поклонник», «ценитель», «фанат» (культуры, искусства, музыки, театра, кино, живописи и чего еще угодно), которые, как видим, описываются не в логике деятельности, а в логике когнитивистики, коммуникации и информационных отношений.

В этом контексте, вероятно, уместно вновь обратиться к особенностям субъектно-объектных отношений в информационных процессах. Подобные системы характерны тем, что в них возможны бессубъектные процессы, когда в «роли субъекта» выступают не человек, а объективно сущие причины: законы, принципы, сложно опосредованные связи-отношения и т. д. Характерный пример такого плана – функционирование генетических кодов, т. е. саморегулирующихся («бессубъектных») информационных систем-процессов. Нечто подобное имеет место и в современных сложных технических системах (в искусственном интеллекте, компьютерах и роботах, «способных к самообучению», а также в системах автоматического управления). Но относимо ли это к системе по имени «культура» и к спектру механизмов субъектности в культуре? Если судить по фактам, относимо в существенной мере.

Мы пока оставим в стороне существующие попытки системно соотнести с культурой законы и принципы синергетики и самоорганизации, восходящие к работам М.С. Кагана [6] и рассматривающиеся нами в предшествующих разделах нашей монографии; обратимся к хорошо известному феномену, описываемому на основе метафоры «синергия». Ведь давно замечено, что любые серьезные достижения в какой-то сфере социального бытия (в науке, технике, политике, спорте) влекут не только некий «резонанс в культуре», но и рождение принципиально новых культурных идей, форм, парадигм. Это в истории культуры России ярко проявилось в начале XX века (в синергии «социальная революция – культура авангардизма») и в 60-х годах (в синергии «выход человека в Космос и его духовно-ментальные последствия» – культура шестидесятников). Подобных широко признанных примеров немало и в истории европейской культуры.

Но, в то же время, понятно, что в культуре нет (и не может быть) характерных для природы и природных процессов «автоматизмов». Эффект синергии здесь достигается не механически, а за счет имманентных культуре принципов и механизмов «синергетического поведения», в частности, за счет механизмов эмерджентности, эмердженции. Дело в том, что эмердженции подвержены не только социокультурные системы, но и субъекты этих систем, а точнее – их сознания (см. раздел 1.4). При этом в социально-культурных системах проявляются три типа эмерджентности: структурная, духовно-ментальная и субъектная, которые, в свою очередь, влияют друг на друга.

Таким образом, «пассивность» субъектов культуры типа «любитель» или «поклонник», скорее, кажущаяся, поскольку и они подвержены субъектной эмерджентности, что, в свою очередь, вызывает изменения в отношениях субъекта с культурой, «диктуя ей социальный заказ на изменения и развитие». Понятно, что самой масштабной формой эмердженции в культуре является, конечно же, парадигмальный сдвиг в культурно-мировоззренческих универсалиях, что, в свою очередь, влечет корректировку всей системы культуры (ее форм, норм, жанров, этико-эстетических идеалов, типов субъектности). Так что, кажущиеся пассивными агенты культуры (поклонники, любители, ценители, фанаты) реально оказывают влияние на ее развитие. И вот здесь мы подходим к ключевому аспекту субъектности человека в культуре с позиции (и в рамках) информационно-семиотической теории культуры.

Дело в том, что сегодня, в условиях информационного общества, ставшего ныне реальностью, становится очевидным то, что всегда оставалось в тени. А именно – главной формой социального действия (социальной и индивидуальной активности) человека является работа с информацией, ее потоками (создание информации и информационных массивов, обмен смысло-несущими информациями, т. е. коммуникация/общение, интерсубъективные процессы-отношения), поскольку это и есть ключевое предпосылочное условие любой иной формы активности людей. Соответственно, из всех типов и форм социальной субъектности человека заглавной является вовсе не субъектность в вещественно-преобразовательной (трудовой) деятельности или в процессах политической борьбы (как принято полагать), а именно субъектность в информационных, т. е. интерсубъективных, коммуникативных и интеракционных процессах. Если еще учесть, что любая информация обретает смысл, лишь будучи отнесена к человеку и «пропущена через него», через его сознание, а обретшая смысл информация и является формой культуры, то очевидно, что самой массовой формой субъектности человека является оперирование смыслонесущей информацией, смыслами культуры, культурой.

Здесь впору очередной раз подчеркнуть, что наука пока, увы, далека от разгадки тайн мозга – в частности, каким же образом информационные процессы в мозге человека (физические и биофизические характеристики которых поддаются наблюдению, измерению, контролю) трансформируются в ментальные сущности: образы, знаки, символы, абстрактные мысли, глубокие смыслы и высокие ценности? Но наука стоит на том, что оперирование смыслами происходит именно на основе информационных процессов:

– процессов соотнесения безусловной информации с условной социальной информацией (что уже рассматривалось достаточно подробно);

– процессов «опредмечивания» и «распредмечивания» смыслов в преобразовательной деятельности (трудовой, технологической) человека, что давно и широко известно;

– повседневных и массовых процессов интерсубъективных отношений, интеракции и коммуникации;

– процессов декодирования (извлечения) знаний и смыслов из форм информации, доступных человеку и наоборот – кодирования знаний и смыслов в формы, типы и системы социальной информации (что также уже рассматривалось в предыдущих разделах текста).

В итоге получается так: массовая информационная деятельность человека (субъектность в информационных процессах), субъектность человека в культуре, а также продуцирование смыслов и обмен ими оказываются единым неразрывным процессом и всеохватной формой бытия человека.

Как видим, анализ субъектности (ее структуры, механизмов и типологических форм) в культуре не только открывает новые грани культуры, но и дает новые аргументы, указывающие на информационную природу и сущность культуры. Остается лишь добавить, что ныне науки о человеке и обществе всерьез утверждают о становлении нового культурно-антропологического типа человека «e-homo» и нового типа культуры (электронной культуры), вновь и вновь свидетельствуя об информационной природе культуры.

1. Лекторский В.А. Субъект // Новая философская энциклопедия. Т. 3. – М.: Мысль, 2001. – С. 659–660.

2. Панарин А.С. Субъект политический // Новая философская энциклопедия. Т. 3. – М.: Мысль, 2001. – С. 661–662.

3. Крылов А.Н. Эволюция идентичностей: кризис индустриального общества и новое самосознание индивида. – М.: НИБ, 2010. – 270 с.

4. Федотова Н.Н. Изучение идентичности: контексты ее формирования. – М.: Культурная революция, 2012. – 200 с.

5. Тхагапсоев Х.Г. В поисках новой методологической парадигмы политической науки // Полис. – 2013. – № 4. – С. 173–182.

6. Каган М.С. Синергетика и культурология // Мир культуры и культурология. Вып. 1. – СПб.: РХГА, 2011. – С. 91–102.

3.3. Культура в системе современного информационного общества

Динамика культурно-исторического, цивилизационного процесса ныне такова, что состояние социокультурного бытия в его глобальном измерении осознается не иначе как «пороговое», как канун «бифуркации» и преддверие радикальной смены всех форм существования человека – от экономических и технологических до экзистенциальных, культурно-антропологических. При этом глубина, масштабность и радикальность происходящих и грядущих в обществе перемен делают проблематичной саму возможность адекватно выразить их суть, на что претендует целая вереница определений: постиндустриальное общество, эпоха постэкономики, постмодерна, общество знаний, информационное общество и др. Очевидно, что этот «ускользающий от идентификаци» процесс тектонических сдвигов в цивилизационном бытии предстоит преломить, прежде всего, через призму «всеохватного видения» философии и культурологии, способных к всеобъемлющим дискурсам о бытии человека.

Однако реальная познавательно-рефлексивная культура ныне такова, что дискурсы по осмыслению современных социально-исторических и цивилизационных процессов чаще всего апеллируют к идеям, концепциям и объяснительному потенциалу «предметных наук» – экономических, политических, социологических, в числе коих идеи «текучести» жизненного мира [1], глобализации мира и рисков [2], креативного общества [3] и др.