Первая русская царица

Глава XI

Мама изучила до тонкости характер своей любимицы. Не ускользнуло от ее внимания мечтательное настроение, которое в последнее время стало нередко овладевать молодой женщиной.

В таком настроении царица отыскивала в огромном дворцовом саду уголок, излюбленный певчими птицами, с зеленым лужком и тихо журчавшим ручейком, но для контраста с просветом на шумную городскую суету. Итальянские зодчие трудились в ту пору над сооружением стрельниц по Москве-реке и высокой стены.

В день именин в середине апреля, когда кремлевский сад покрылся уже богатой листвой, а дорожки достаточно уплотнились, мама настояла, чтобы царица вместе с нянями и детьми прогулялась. (У Анастасии Романовны родились к тому времени две дочери: Анна и Мария, так что опасения Иоанна Васильевича насчет бесплодия царицы оказались напрасными. Правда, царя не радовало появление на свет девочек.) Было видно, что мама скрывает какой-то секрет. Когда гуляющие зашли на утес, то увидели неизвестно когда и кем построенную беседку, названную впоследствии царицыным шалашом. Отсюда открывался восхитительный на реку вид. Анастасия Романовна, взойдя на возвышение, была зачарована волшебной картиной. В восхищеньи она порывисто схватила и поцеловала руки мамы, которая, впрочем, воспротивилась этому. Здесь же нашлись поставец с крынками свежего молока, сухарики, полочки для книг и подзорная труба, впервые полученная в Москве с кораблем, пришедшим в Архангельск; все по очереди поглядели из этой трубы на дальний зеленый бор, на стройку церквей, которых воздвигалось одновременно немалое число.

– Мимо этого шалаша никто не должен ходить, – пояснила мама, вводя царицу в ее новое владение. – Я на свои средства выстроила эту беседку и дарю ее тебе, царица, чтобы никто не смел сказать, казна-де построила. Разреши сюда ходить к тебе только супругу, мне да няням с детьми, а остальным поворот от ворот. Велю и рогатки поставить, а если явятся назойливые, хотя бы сам Семиткин, своей клюкой отважу. Отец Сильвестр окропил уже это место святой водой. Захочешь, сама приведешь сюда царя… а мне, старухе, только и радости в жизни, что поглядеть на твое счастье; только бы детки твои веселились.

Оставив царицын шалаш, мама осмотрела еще раз все ведущие к нему дорожки и тропинки. Одна из них ей не понравилась, она извивалась с берега вверх, между кустами сирени; по ней нетрудно было пробраться незамеченным человеку с дурным умыслом. Но кому бы пришла блажь пугать царицу? Далеко ли стража? На столбушке висели било и молоток; достаточно было одного-двух ударов, чтобы появился невесть откуда Касьян Перебиркин, перешедший служить во дворец. А за ним и няни и детки поднимут шум, на который прибегут толпы служилых людей. К тому же и во всей Москве не найти дерзкого, который осмелился бы нарушить запрет. Впрочем, все-таки мама решила перегородить и перекопать эту тропку, чтобы царица не испытывала напрасного страха.

Царица быстро привыкла проводить многие часы в уютной беседке, иногда рассматривая московскую панораму, но чаще уйдя в свои мысли. Здесь, в этом шалаше, с особой силой занимал ее вопрос: «Когда она чувствовала себя более счастливой – до замужества, в положении боярышни, или теперь, когда она на виду всего Московского царства? Тогда ее величали только сенные девушки, и то в торжественные дни, а теперь готовы величать ее – не все искренно – целые группы боярынь с боярышнями и толпы накормленных приживал. Ни о какой свободе и речи не могло быть. Тогда чистая, без пятнышка дружба с Лукьяшем доставляла глубокую радость. Правда, он вел себя довольно нескромно и в каких-то глупых припадках веселости поднимал ее на руки, как тростинку, и даже в присутствии старой княгини или мамы носил ее по всему саду. Он и теперь, если ему позволить, повторил бы дружескую забаву, ничего не ожидая от нее; это видно было по его лучистым взглядам, тщетно прикрытым опущенными веками. О, он смелый, он не посмотрел бы на разницу положений; теперь она царица, а главное мать нескольких детей, а он только молодой силач красавец в белоснежном костюме рынды и, пожалуй, предмет потаенных вздохов придворных невест.

Как только Анастасия Романовна вступала сюда, в этот тихий приют, ей представлялись в розовом свете картины прошлого и иногда до того явственно, что, казалось, сейчас выглянет из-за кустарника этот дерзкий Лукьяшка, опустится на колени и начнет шептать безумные речи. Как поступить в таком случае? Призвать людей? Сохрани господи! Это означало, что она сама отправила бы своего любимого друга в пыточную избу, на верную смерть. От одной такой мысли Анастасию Романовну начинала бить лихорадочная дрожь.

Есть же, однако, средства от сатанинских наваждений?! Проще всего забросить беседку и не вступать в нее ногой. Но разве мысли можно забросить? Можно, конечно, приходить сюда только с детьми. Но их няни по молодости болтливы и непременно разнесут по всему дворцу, что-де царица здесь задумывается и заслушивается птичек певчих до того, что не замечает своих слез. Остается только читать прилежно, чтобы и дети, и няни слышали кое-что подходящее из Домостроя Сильвестра.

Обычно царицын шалаш оглашался звонким детским смехом и шумливой возней детей в послеполуденные часы, когда в саду провевало теплыми и душистыми струйками. На этот раз царица пригрозила детям, чтобы они не шумели, а няням велено быть внимательными и приглядывать за детьми. Правда, им было еще рано вникать в заповеди Домостроя, но в их распоряжении здесь находились и целые короба с игрушками.

Вдруг деревья и кусты зашумели, точно желали обратить внимание на надвинувшуюся грозовую тучу. Няням было тотчас же приказано увести детей, а маме сказать, чтобы она не беспокоилась, гроза сейчас минует, да она и вовсе не страшна.

Оставшись одна, царица вновь принялась решать загадку, когда же она была счастливее – прежде или теперь? Вспомнилась ей такая же гроза, застигшая ее в конце сада князя Сицкого! Тогда, откуда ни возьмись, появился Лукьяш и, несмотря на ее сопротивление, поднял ее на руки, понес и уже бережно опустил на крылечке под навесом. Кажется, он осмотрелся вокруг и поцеловал ее. Ну, да ведь он озорник.

Порывистый ветер бог знает что выделывал теперь; даже толстые липы трещали и ломились, а кустарники прилегали плашмя к земле. Царица пожалела, что она не ушла вместе с детьми. Сердце ее то билось часто-часто, то замирало точно в ожидании близкой опасности. Оно чуяло, что за этим кустом сирени скрывается человек. И действительно, порыв ветра раздвинул густую листву, и царица увидела Лукьяша. Ему оставалось только повиниться перед ней.

– Прости, царица, – произнес он, вступив в шалаш, – не совладал я со своим сердцем. Хотелось хоть уголком глаза взглянуть на тебя, прости.

И он опустился на колени.

– Оставь, уйди, увидят! – настойчиво просила Анастасия Романовна, отстраняя свои колени от его безумных поцелуев. – Тебе – дыба, а мне монастырь! Христом Богом прошу тебя вспомнить, что я царица, а не Настя Захарьина. Что мне сделать, чтобы я была ненавистна тебе, научи! Господи, вразуми его и… уйди, а то маму позову.

– Зови кого хочешь, пусть меня ведут на дыбу, на угли; пусть выпустят из меня всю кровь по капле, переломают руки, ноги…

Анастасии Романовне удалось, однако, освободиться от безумца; она поспешно вышла из убежища и, несмотря на ливень, побежала к дому. Навстречу ей с плащом в руках уже торопилась мама. Нужно было торопиться, молнии срывались и падали и вблизи, и вдали. Разумеется, мама понимала, что ее дитя взволнована жестокой погодой. В шалаше остались накидка царицы и, главное, ее рукоделие. За ним-то и побежала мама.

И – о ужас!

Она заметила, что от шалаша пробирался сторонкой Семиткин. В беседке было пусто. Он, очевидно, захватил и накидку царицы, и ее рукоделие. Для чего? Мама погналась за ним и строго потребовала отдать ей царицыны вещи. Он вздумал было отнекиваться, но костлявые руки старушки были неподатливы. Семиткину пришлось уступить, иначе он познакомился бы с занесенным уже костылем царицыной благодетельницы.

Мама подробно рассказала дитятке-царице о своей встрече с Семиткиным, который пробрался к шалашу, несомненно, с намерением что-то подстроить. Какой глупый! Что он мог там видеть – как играли деточки в ладошки! Увы, Анастасия Романовна, жалея Лукьяша, предпочла скрыть от мамы его дерзкое появление и преступные поцелуи, хотя бы и коленей. Но то, что высмотрел Семиткин, должно было повести к большому несчастью.

– Все, что ты рассказала, передай Лукьяшу, – попросила царица. – Ему необходимо это знать, может быть, и сама жизнь его на волоске висит. Христом Богом молю тебя, позови его сегодня же и скажи от моего имени, чтобы он забыл дорогу к моему убежищу. Семиткин не простит ему стародавнюю обиду, ведь половина вырванной бороды не зарастает. Пойди сейчас позови Лукьяша и скажи: жди, дескать, беды от Семиткина. Ах, несчастный, мне его жалко!

– Да кого жалко-то?

– Лукьяша! Послали бы его хотя на войну, все же лучше.

Мама чувствовала, что царица что-то недоговаривает, но расспрашивать не посмела. Дитя-то она дитя малое, а все же царица. Пусть скажет, когда сама захочет.

Шалаш царицы очень понравился Иоанну Васильевичу. Он велел даже поставить вышку, чтобы прямым ходом сообщалась с шалашом. На вышке он чувствовал себя как бы обладателем вселенной, по крайней мере все Московское царство было у его ног. Нередко он жаловал сюда с молитвенником и четками, которые не мешали ему предаваться приятным мыслям. Мама поставила сюда стеклянный бочонок – подарок голландцев – с крепким медом, изготовленным Касьяном Перебиркиным.

– Вот уже сколько лет мы живем с тобой в мире и согласии, а ты ни разу ничего не попросила для себя, – сказал однажды царице Иоанн Васильевич в ее беседке. – Для царя Московского нет ничего недоступного. Глупые ливонцы, быть им на веревочке, да жаль, мои воины плохо орудуют да Ганза мешает торговле Руси с западными царствами, а все же я пошевельну пальцем, и целые корабли навезут тебе жемчугов, узорья, парчи, ожерелок. По одному твоему слову я разорю Ливонский орден, заключу мир со Швецией, пощажу крымского хана, предоставлю тебе в услужение целые толпы кабардинок черноволосых. Ну, сказывай, чем тебя потешить. Ты ведь супруга царя Иоанна Васильевича, а не новгородская посадница, не ганзейская купчиха…

– Просьбы у меня превеликие. Перво-наперво запрети заглядывать в этот уголок Малюте, Семиткину и их шпионам. Жене московского царя оскорбительна их слежка. Если за мной, за твоей любой, подсматривать, так правильнее сослать меня в монастырь…

– А они подсматривают?

– Да вот гляди сам. Вот за тем кустом сирени я вижу подлую рожу Семиткина. Всегда, когда он появляется, в воздухе пахнет кровью. Ведь это может отразиться на наших детках. Прогони его, прогони!

Иоанн Васильевич схватил свой посох и торопливо направился к тому месту, где, как казалось Анастасии Романовне, прятался Семиткин. И он действительно там прятался и только вовремя упал на колени, иначе железный наконечник посоха дал бы ему понять, как велик царский гнев. В страхе и трепете Семиткин бормотал:

– Мы, государь, заботимся о твоей и царицы безопасности. Сад велик, а злющего народа не перечесть. Намедни гляжу, а твой рында Лукьяш идет сюда смелой поступью, как повелишь?

– Чтобы и духа вашего здесь не было, не то сами узнаете, как приятно висеть на дыбе.

– Слово, государь, твое – великий для нас закон. Прикажешь на дыбу, сам завяжу себе руки, а только запрети и злодеям, что умышляют против твоей чести…

– Сгинь, пропади! – вскричал Иоанн Васильевич и взмахнул своим жезлом, но Семиткин вовремя уклонился от удара и сгинул, пропал, только полукафтанье его мелькало между кустарниками.

Иоанн Васильевич был очень доволен, что проявил свою волю во всем ее объеме. В царицыну беседку он возвратился сияющим, точно совершил подвиг.

– Не покажется больше сюда его песья морда; наговаривал он что-то про рынду Лукьяша, да я и сам побоялся хватить в висок этого палача. Что делать! Без палачей мне не обойтись. На боярских сходках только и твердят – лютый да лютый. Бояр подслушивают холопы, а от них и вся Москва твердит: лютый да грозный!

– А чтобы никакая тень не легла между нами, повели рынду Лукьяша отправить к войскам, что пошли воевать с Ливонским орденом.

– Вот это ты дело говоришь.

– А мне на всякий случай, может, со временем и разлюбишь, вели построить малого вида монастырь – на пяток монахинь и на пяток послушниц, там соорудить большую трапезную с амбарами для припасов. Пока пусть мама правит прибежищем вдов и сирот, кормильцы которых пали в Ливонии.

– Да ты что это задумала? Бежать от меня?

– Нет, мой любый. Только мне ведомо, что твои предки сегодня любили, а завтра и конями топтали и в болотную тину загоняли своих жен. Любовь – это первая в мире изменница.

– Того со мной не будет.

– Про то Господь ведает. Никогда я не наврежу тебе и положу жизнь за твоих деток, за царевичей, а ты, когда разлюбишь…

Растроганный Иоанн Васильевич прервал поцелуями скорбную речь Анастасии Романовны. В это время небо просветлело, а в кустах послышалось птичье щебетанье.

Одолевший Семиткина страх преследовал его вплоть до пыточной избы. На этот раз в ней не слышалось ни воплей пытаемых, ни свиста тройчаток. Скуратов отдыхал. Рассказ его верного помощника о неожиданном недовольстве и гневе царя навел его на глубокие размышления. Беда, если слух об этой немилости проникнет в народную массу – тогда заплечных дел мастерам грозил уже разгром и без царского негодования.

– Дай время, перегорит! – успокаивал Малюта своего друга и помощника. – Достань ты мне десяток из новгородской вольницы, а уж дальше моя забота. Они послужат искрой, которой воспалим его сердце, а оно вспыхивает при одном слове – новгородец. О твоем недруге Лукьяше я сам позабочусь. Поплатится он за твою бороду! Ты только подсматривай да подслушивай. Теперь мне впору признаться тебе: мне дадено право свободно ходить по дворцу и не то что следить за рындами, но и…

Тут Малюту позвали в Разбойный приказ, куда стрелецкая дружина доставила партию новгородцев.

Глава XII

В прачечной царского дворца случилась великая беда: пропала сорочка царицы, да не простая, а та, на которой сама мама вышила шемахинским шелком царскую корону и над ней райское дерево с яблоками и певчей птицей. Такого никогда в прачечной не было, обыкновенно ее ставили в пример наравне с Аптекарским приказом. Для поддержания своей чести прачки добровольно согласились на обыск. Они перетрясли и перебрали одна у другой все тряпочки, все узелочки, а сорочка как в воду канула. Между тем именно сорочкам придавали во дворце особую цену, они хранились в ларчиках и новгородских коробах, которые закрывались на замок и запечатывались печатью самой царицы. Ключи от замков хранились в хоромах царицы, а сами ларчики были обиты бархатом и окованы серебром.

Когда старшие прачки начали разыскивать пропажу, то оказалось, что эта сорочка была повешена на просушку отдельно от прочего белья. Никто мимо этого места и ходить не смел, и только какая-то девчушка заявила довольно несмело, что на ее глазах прошел возле сушильни царский старший рында Лукьяш, не его ли это дело?

Однако все прачки обозвали девчушку дурой и принялись решать: докладывать о пропаже или нет. Тем временем кто-то из прачек сообщил о пропаже самому Семиткину, добавив при этом, что сорочка была выставлена для просушки на козлах и что мимо нее прошел невзначай только один старший рында.

Услышав, что здесь как-то замешан его злейший враг, Семиткин принялся со всем жаром сыщика искать похитителя. Понимая, что в этом деле не могло быть материальной выгоды, он направил сыск по верному пути – к фараоновой ведунье…

Лукьяш действительно отправился на своем излюбленном аргамаке, присланном в подарок царю из Кабарды, по направлению к дубраве, где проживала фараонова ведунья. В минуту доброго расположения царь подарил аргамака своему рынде, которого за любовь и преданность не раз баловал ценными дарами. И не было во всей дворцовой страже более лихого наездника, чем Лукьяш на этом коне. Теперь конь нес всадника по дороге, видимо, хорошо ему знакомой, так как на перекрестках путей конь даже не спрашивал глазами, в какую сторону ехать. Даже вступив в глухую дубраву, умный конь точно понимал, что значили прочерченные угольками линии на столетних дубах. Зато и седок не сердился, когда ветви хлестали его до боли и даже порывались сбросить с седла. Седоку были бы глаза целы, да не выдернул бы глупый сучок ту вещицу, что была у него на груди под епанчой. В этой непроторенной глуши были не лишни и кистень, и нож, выдававшийся из голенища дубовой рукояткой. Ни одной прогалины не встречалось в лесу, но не было и крупных хищников. Москва их вывела, а на малых кабардинец не обращал внимания. В конце пути кабардинец фыркнул, на что издали донеслось ржание двух-трех коней, видимо, соскучившихся находиться под замком.

Наконец путь пройден. По крайней мере перед всадником открылось глухо заросшее местечко, где, хотя и с трудом, можно было заметить вход в землянку. Кроме того, на дубу между ветвями привычный глаз рассмотрел бы человека – несомненно, дозорного, подававшего сигналы кому-то. Дозорный знал прискакавшего гостя, который надел на сук поводья, погладил кабардинца, ослабил подпругу, ощупал рукоятку ножа и вошел в подземелье фараоновой ведуньи.

Землянка едва-едва освещалась через прикрытое снаружи хворостом оконце, так что в первое время трудно было разглядеть внутренность помещения. Не делая и шагу вперед, Лукьяш увидел наконец хозяйку жилья. То было существо мало похожее на женщину. Космы ее падали на лицо и покрывали сухие открытые груди. На ней были какие-то лохмотья. Казалось, что, кроме породистого кота да двух-трех высушенных птичьих скелетов, нечего было здесь и искать. Однако кабардинец с кем-то переговаривался, ему отвечали кони по-соседству. Очевидно, из землянки вели скрытые двери в целый лабиринт кладовых и конюшен.

Фараонова ведунья пришла в Москву с большим табором цыган, занимавшихся здесь частью мелкими кузнечными работами, частью одурачиванием сельского люда, а больше плутнями и воровскими делами. После прихода табора в Москве начались дерзкие кражи, по реке поплыли трупы в мешках. Тогда по повелению еще юного царя все фараоново племя было изгнано батожьем. Побоялись тронуть только одну матку, уверявшую, что она может выпустить из левой груди большого беса, а из правой малого, а когда они сойдутся, то Москве несдобровать. Да кроме того, от нее, если как следует припугнуть, можно было узнать, где припрятано украденное добро.

Недолго жила в одиночку оставленная в покое фараонова ведунья. Вскоре к ее землянке прибежали те лесные и придорожные лиходеи, которым грозили пытки в Разбойном приказе. Под землей образовался целый городок. Сама же ведунья прослыла в Москве за великую знахарку и отчасти чародейку.

– Ведьма, слушай мою заповедь! – так приветствовал гость смущенную его приходом хозяйку. – Хотя в твоих высушенных грудях заложены черти, а все же наказ мой таков: пусть знают твои разбойники, а их у тебя запрятаны десятки, что в моей мошне пусто, гляди!

Лукьяш тряхнул мошной, ничего не прозвенело.

– Первому, кто меня тронет, выворочу все нутро. Взгляни на нож, мне не страшно выпустить твоих бесов наружу. Да кроме того, если через два часа я не вернусь домой живым, на тебя нагрянет целая команда с наказом: ни одного твоего лиходея не оставить и на семена.

– Напрасно грозишь, молодец, ты здесь в безопасности. А вот принес ли обещанную сорочку? Давай, такой оборудую тебе приворот, что и всю жизнь будешь благодарен.

Лукьяш вынул из-под епанчи сорочку и передал ее ведунье. Та рассмотрела вышитую корону и покачала своей косматой гривой.

– Ох, молодец, дело я сделаю чисто, а только по опасной дороге идешь, да и мне с тобой погибнуть. Ворот от сорочки я оторву и сожгу его с фараоновыми заклинаниями. Идешь ли на это дело?

– Иду, действуй! Сегодня можешь исполнить?

– Нет, не могу. Заклинания-то нужно повторять через каждые три дня. Приходи через десять дней, спешка может повредить.

Лукьяш ответил, что через десять дней, час в час, он приедет, чтобы все было готово.

– Подействует – озолочу, а не подействует, как было со свечами заговоренными, не пеняй, разорю все твое городище, как воронье гнездо.

Если бы Лукьяш не был поглощен всецело своим рискованным предприятием, то он заметил бы, что за ним следовали, начиная от Неглинной, двое верховых – по виду крестьян, по крайней мере за плечами у них мотались косы, а поперек лошадей были перекинуты торбы. Лошадки под ними были коренастые, выносливые. Всадники – в лаптях, но когда от быстрого хода распахивались епанчи, то за поясами поблескивали у них ножи и разбойничьи шестоперы. То сторонкой, то прямой дорогой они не отставали и в лесу от Лукьяша и даже приметили, как он спустился в логовище фараоновой ведуньи.

Назад они повернули тихой рысью, так что Лукьяш, лихо скакавший обратно в город, нагнал их на самом мосту. Оттуда они повернули к пыточной избе, где перед ними услужливо отворили ворота и, приняв коней, проводили в сени со всеми знаками почтения. Особенный почет оказывался Корявому – веснушчатому, похожему на скотобойщика мужчине, располагавшему, как видно, значительным влиянием. После него не только двери в татебную, но и ворота были заперты, и при них поставлены ратные люди с пищалями.

Не прошло и получаса, как на татебном дворе собралась конная команда ратных людей, предусмотрительно проверивших свои пищали. Несколько человек были лучниками с сагайдаками, наполненными стрелами. Начальство над командой принял Корявый, веснушчатый геркулес, преобразившийся в служивого со знаком татебного надзора.

Всадники прошли лесом, как по гладкому полю. На этот раз не посчастливилось дозорному, выставленному лихими людьми. Он не успел дать знак в землянку, что появились вооруженные люди, как Корявый скомандовал ближайшему лучнику:

– Стрельни!

Корявый не любил лишних слов. Лучник натянул тетиву, стрела его пронзила дубовую листву и впилась в плечо дозорному. Ощутив нестерпимую боль, он свалился на землю так же беспомощно, как упал бы куль отрубей.

Сопротивление не имело бы смысла, поэтому сама фараонова ведунья и ее лиходеи отодвинули запоры и впустили ратных людей, сами же поспешно скрылись, и их поймали уже при выходе из-под старого дуба. Ведунья намеревалась изобразить полную невинность, но у Корявого голос был трубоподобный.

– Подавай царицыну сорочку!

Ведунья затряслась от испуга и точно лишилась голоса, но про Корявого она слышала много нехорошего и поэтому показала молча, что сорочка у нее на груди.

– Батожник! – прогремел Корявый. Вошел в землянку ратник с ременным батогом. – Вот у этой ведьмы бесы копошатся в груди, так ты окрести ее, чтобы они смирились.

Грозный ремень дюжего батожника рассек воздух, этого оказалось достаточно, чтобы бесы смирились и ведунья поторопилась выложить перед Корявым сорочку. Сомнения не было – на сорочке красовалась вышивка, какой, разумеется, не нашлось бы больше во всем Московском царстве. Корявый, перекрестив ее несколько раз, запрятал сорочку у себя на груди.

В это время в избу вошел, должно быть, старший ратник и доложил Корявому, что в лесу открылся ход в конюшню и что толпа разбойников седлает коней, чтобы убежать.

– Стрелять всем пищалями, – последовал приказ Корявого, – стрелять без промаха!

Вскоре по лесу раздался залп из пищалей, за которым последовали вопли и проклятия раненых.

– Молодцы! – похвалил свою команду Корявый. – Все кони ваши, только свезем на них добро, что найдем в притоне. Ведьма! Показывай, где награбленное добро. Батожник, привяжи ведьму к своему поясу.

Награбленного и скрытого в тайниках добра нашлись целые горы; найдены были и отрубленные руки с неснятыми перстнями, и жемчужные боярские вороты, и многое другое. Нашлись даже архиерейский посох и девичий убор. Словом, обыскивавшие трущобу ратные люди выволокли на свет целое состояние. Веревок и железных пут нашлось, однако, достаточно, чтобы перевязать толпу лиходеев, не смевших и шевельнуться перед алебардами и дулами пищалей.

Если бы Москва не закрывалась ставнями и не заваливалась спать с закатом солнца, то москвичи увидели бы шествующую под конвоем толпу опутанных веревками бандитов, причем каждый из них нес подневольно огромный узел с награбленным им же добром. Ратные люди не спускали с них глаз. Батожники знали свое дело, и, как только прикрученные один к другому душегубы заговаривали о преимуществах пыточной избы перед Разбойным приказом, тотчас батог свистел, а разговоры душегубов заканчивались восклицанием: «Проклятый, чтоб тебе!» Следующий взмах батожников заглушал и это восклицание.