Ludi мысли. Сборник людологических сочинений (доклады и статьи)

1. О методе познания

Существование человека предполагает ежесекундное самоопределение, самоотчет. Без знания о самом себе человек существовать не может, это знание мы черпаем из тех установок, которые мы впитали в себя с того периода, когда даже не самоосознавали себя вне своего имени. Это знание является нашей природой, которая определяет качество и характер всего, с чем мы сталкиваемся в мире. «Самостоятельная» оценка того или иного внешнего или внутреннего «предмета» называется приобретением опыта, то есть такого знания, которое получает чувственное подтверждение через личное взаимодействие. Мы склонны верить в наши природные установки постольку поскольку личный опыт подтверждает положения, которые вытекают из них, — как только наше чувственное входит в конфликт с общетеоретическим, мы подвергаем сомнению последнее и переоцениваем наши установки (те схемы, благодаря которым мы способны оценивать «предметы данного мира»). Степень отличия конечного результата есть показатель того насколько хорошо был воспитан тот или иной человек, насколько хорошо он усвоил то, чему его учили. Если норма ненормальности не соблюдена личностью, общество в лице хорошо воспитанных индивидуумов начинает заниматься перевоспитанием, форма которого может быть весьма различной, начиная от родительского окрика и заканчивая приговором суда…

С самых ранних эпох отдельные умы человечества заняты определением критерия человеческого бытия, который бы позволил с достаточной уверенностью объяснить закономерности существования, стабилизируя хаотичность окружающего. Парадокс, порождающий апорию заключается в том, что определение человеческого пытаются вывести из самого человеческого, что невозможно, как невозможно различать черное на черном фоне. Философы первыми поняли это, избрав методом познания созерцание, основанное на дистанцированности от всего, что не есть философия. Философ — это всегда одиночка, внутренний мир которого в будущем становится «установкой» многих. Философия — это убийство всего того, что было привнесено в тебя не тобой самим, это вечная борьба с общественным «надо», это вечная усмешка и презрение по отношению ко всему, что придумано не самим тобою… Результатом этой жизни «только для себя» является формирование личного мира, личного восприятия и понимания мира, которое только потом становится «новым» и уж совсем потом — «обычным», общетеоретическим. Итак, метод философии предполагает:

— Осознание себя избранником, дистанцирование самого себя по отношению ко всем, ко всему человеческому.

— Направленность познания на мир в целом, здесь принципом является следующее: необходимо создать такую систему, которая бы полностью охватывала бытие человека, объяснило его, чтобы вне ее не было ничего человеческого.

— Спокойствие, которое достигается не участием ни в чем другом, кроме рефлексии.

Целью данного метода было удаление от человеческого, выход за его рамки, который бы позволил со стороны взглянуть и определить человеческое. Философ и обычный человек в своих взглядах на мир похожи на двух любителей картин, писанных маслом: один стоит, наблюдая поодаль, другой — в 3-х сантиметрах…

Философия могла родиться только в условиях мифа, из самого мифа, ибо философ по сути делал то, что ранее жрецы — конституировал бытие, называя его. Существование человека ограничено кругом известных ему вещей, формирование данной известности достигается путем «называния» предметов. Вне того, что известно — нет бытия, есть пугающая неопределенность, которую необходимо устранить, оформив ее через знание о ней — такова, например, сущность и причина мифа о загробной жизни. Заметим, что и само слово «неопределенность» тоже является «называнием», требующим (необходимо требующим) детализации в дальнейшем.

«Ошибкой» философии (если в истории вообще бывают ошибки) является то, что она так и не осознала, что отрицание сущности еще не избавляет от нее — нигилизм в отношении предшествующего не является условием выхода из круга человеческого, он есть лишь переход в новую его сферу, сформированную на основе «называния» тех неопределенностей, которые возникают после отрицания уже известного. Именно поэтому кантовское «сколько философов — столько философских систем», к сожалению, неоспоримо истинно.

После того, как взгляды философа получают универсальный характер и становятся доступны для восприятия неперсонифицированного кругом лиц, можно говорить о рождении нового мира, вернее того, что будет определять мир. Вспомним: «Друг мой, я три раза читал Аристотеля, у него нет упоминания ни о каких пятнах на солнце, а, следовательно, их не может быть»…

В чем функция философии? В том, что она снимает противоречия, возникающие в сознании всех (общественное бытие и возможности) и каждого (индивидуально — определенное бытие в возможности). Изначально эту функцию выполняет язык, затем архаичная культура, выражающая себя в тотемах, мифах (которые являются автоматической стабилизацией: имя — предмет) и только затем философия. Отметим, философия в этом понимании родилась только с появлением Аристотеля: он первый сделал акцент на этом10, и он же разработал форму, благодаря которой стало возможным не механически «называть», а создавать целостную систему мировидения — логику, придав ей статус необходимого условия знания вообще. С этого момента философия стала продуцировать мировидение человеческого.

Апогеем философского знания, как странно бы это ни казалось, является средневековье, а точнее церковь с ее догмами христианской морали. Еще точнее — средневековый монах это тот же философ; форма осталась та же, изменилось содержание, в остальном же церковь полностью унаследовала традиции и методы философии — отрешенность, универсальность познания, modus vivendi, верность форме структурирования знания11…

Эпоха философского, эпоха формирования чувственного через разумное закончилась с появлением науки. Причиной этому стало то, что знание человека о самом себе приобрело довольно противоречивый характер — к началу XVII века бытие в возможности представляло собой истинный лабиринт, в разных частях которого человек и мир его окружающий представал то «белым», то «черным», приходилось признавать истинными диаметрально противоположные взгляды, так как каждый из них соответствовал условиям истинности… или же воевать за свои убеждения (которые оказывались своими в зависимости от того какое воспитание получала личность).

Сущностью науки явилось то, что она конституировала мир диаметрально противоположно философии. Философия оформляет мир по принципу «от противоречия мысли к единству чувства (опыта)». В первом случае через общую систему называется любая конкретика, во втором хаос предположений снимается через конкретику, являющуюся непосредственным чувственным восприятием, которое фиксируется на вербальном уровне и через известность неперсонифицированному кругу лиц становится «возможностью», «вещью для человека», то есть расширяет круг человеческого.

Таким образом в истории человечества лежат две формы познания, две формы, которые конституируют человеческое: первая производна от способности самоосознавать себя человеком (хаос чувственного восприятия порождает необходимость однозначной интерпретации), вторая — от необходимости снятия противоречий бытия в возможности через опыт, который по своей природе является реализацией мысли…

2. О предмете познания

И философия, и наука, несмотря на различие в методологии, имеют своим предметом одно и то же явление, имя которому человеческое. Что такое человеческое? Это тот «круг», вне которого мы не можем себе мыслить бытие чего-либо. Действительно, можем ли мы знать то, что не может быть понято нами по своей природе? То, что лежит вне нас самих? Ведь мы ощущаем только то, что возможно чувствовать, знаем только то, что уже знали другие, то, что было известно до нас, то есть то, что может быть воспринято нами на основе подобия тем, кто воспринимал это до нас. Существует для нас только то, о чем мы знаем. Ведь какой-либо человек, который вам не известен, для вас и не существует. Все существует в форме определенной уверенности, продуцируемой общественным, в форме знания; или знания о незнании (неизвестности, существование которой есть условие, возможность, для будущего бытия).

Трагедия человеческого состоит в том, что оно определяет себя, исходя из самого себя, навязанного ему общественными нормами. Это все равно, что находиться внутри большого круга — никогда не узнаешь, что имеешь дело именно с кругом, так как необходимо будешь наталкиваться на линию, убегающую в бесконечность…

Надо понимать, что мы можем видеть только то, что заложено в нас, только то, что было до нас… Только в этом случае возможно правильное понимание платоновского «знание есть припоминание». Человек существует только как идея, которая находит свое подтверждение в каждом, кто знает о ней. Проведите эксперимент: возьмите сотню младенцев и вместо слова человек употребляйте на протяжении всего их роста и воспитания слово «бамбук»; как вы думаете кем они будут, когда вырастут? Кем они будут себя осознавать?

Человеческое всегда стремилось к тому, чтобы сохранять форму знания, ибо именно эта форма есть залог бытия человека вообще. Каждый, кто выходил за эту форму непосредственно угрожал самому понятию человека вообще, ставил под сомнение (а значит дестабилизировал) те или иные сферы жизни или человека в целом; именно поэтому общество всегда с ненавистью воспринимало таких людей, уничтожая их (так было с Сократом, Аристотелем, Бруно, Галилеем, Ницше…

Мир бытия человека представляет собой двойственность бытия: в «возможности» и в «действительности». «Возможность» — это бытие мысли, это декартовское cogito ergo sum. И действительно: нет ничего в области чувственного, что не имело бы своего названия, не отражалось в мышлении. Когда мы сталкиваемся с ощущением, которое не можем объяснить себе мы неизменно испытываем беспокойство, доходящее порой до откровенной фрустрации. Так, например, люди говорят о любви только тогда, когда уже исчерпаны все другие понятия, и «любовь» остается последним рубежом обороны разума перед чувственным. Сущность психоанализа состоит в том, чтобы объяснить, назвать человеку то, что он сам не может интерпретировать на уровне своего сознания, то есть сформулировать его бытие в возможности, точнее устранить то, что мешает ему формироваться естественным путем по принципу зеркальности — «вижу» только то, что «знаю». Данные знания, как мы уже отмечали, приобретаются нами в процессе воспитания (в самом широком смысле этого слова) на основе инстинкта подражания.

«Возможность» охватывает любое мыслимое, человек предстает как понятие, имманентно присущие качества которого определяются в зависимости от объема мыслимого вообще, от степени познанности окружающего. Так, в архаичных культурах то, что мы сейчас называем человеком было представлено в форме имени — той суммы должных и возможных действий, которые определяли существование его носителя на протяжении всей жизни, тем самым стабилизируя его бытие среди себе подобных, которые знали о нем, о том, что он может и должен делать, и что делать ему запрещено, через восприятие его имени (М. К. Петров). В дальнейшем имя трансформируется (по мере расширения «возможности») в профессию, общие понятия (например, гражданин), и, наконец, в Человека (не путать с К. Ясперсом, теория Осевого времени).

Бытие в возможности в основном не осознается человеком, ибо является ему имманентно присущим — даже Аристотель, родоначальник данного деления бытия, усматривал в «возможности» предшествие действительности, говоря о возможности как о существовании материи. Так, например, мрамор, по Аристотелю, — это материя, статуя — форма. Но задумаемся, что есть мрамор? Без моего знания о том, что это мрамор? Он не будет существовать, как для ребенка не существует старости, пока он не узнал о ней, пока ему не назвали старость, не показали ее. Пока что-либо не может быть воспринято людьми -этого нет, это если угодно «вещь в себе». Понятие «мрамор» есть бытие в возможности, действительность которого представлена стабильным предметом (то есть таким, чувственное восприятие которого остается неизменным). Стабильностью является то состояние, когда определенная часть нестабильности вообще принимается в качестве основания постоянства, противостоящего в дальнейшем всему, что в него не входит (не — стабильному). Многообразие языковых форм объясняется прежде всего различием в чувственном восприятии. Если вспомнить архаичную культуру с ее пониманием языка как средства дающего власть над так называемой «неживой природой» — посредством «заклятий», то мы необходимо приходим к выводу о том, что «возможность» родилась из необходимости стабилизировать отношения между людьми на основе идентичного восприятия окружающего — так рождается язык, который, как раз и является тем самым восприятием, не терпящим никакой двойственности и многозначности, неизменно однозначно детерминирующий значения.

Язык — это возможность, реализация которой построена на символическом, на автоматизме и именно поэтому часто не воспринимается нами, ускользая в сферу привычного и естественного.

Таким образом, материя о которой говорит Аристотель есть бытие мысли, которая неразрывно связана с действительностью, неизменно обнаруживает себя в чувственном…

В дальнейшем человечество стремится к стабилизации мысли, ибо сущностью «возможности» является наличие неразрешимых противоречий. В области мысли мы не можем определить, как именно будет существовать то или иное явление, мы неизменно будем упираться в равенство бытия и небытия. Именно поэтому «противоположности — тождественны» (Гегель), именно поэтому Кант выделяет категории, которые, с одной стороны, существуют, а, с другой, существовать не могут: пространство, время и прочее…

Изначально дифференциация мысли есть производное от чувственного восприятия, разница условий восприятия (а она существует до тех пор, пока человек не окружает себя «стеной» цивилизации) порождает противоречия в ориентировании в окружающем мире, которые снимаются посредством совместного существования (стадный фактор). Когда условия восприятия, чувственного восприятия, приобретают форму единобытия, выражающего себя в однородной многократности для всех и вся, чувственное получает единственно возможное отражение в сознании. Данное «отражение» при условии наличия способа, позволяющего корреспондировать его себе подобным, и есть мысль. Изначально мысль есть действительное автоматическое восприятие, мысль есть символ, то есть равенство идеального и реального; мысль существует только в области чувственного и носит производный характер, выполняющий функцию щита перед окружающим миром. Затем мысль приобретает свойство находить себя не в символах, а в способе своего выражения — языке. Здесь человек впервые становится на стезю индивидуальности, так как получает возможность чувствовать благодаря мысли, получать ощущения из самой мысли, реализованной в действительности не в виде какого-либо «предмета», а в форме процесса выражения. Это ключевой момент человеческого вообще, ибо именно здесь человек впадает в иллюзию того, что он независим от общества, что он сам может существовать, ибо самостоятельно формирует «возможность», которая в дальнейшем детерминирует его чувственное восприятие. Ошибка данного положения заключается в том, что «способ выражения» продуцируется общественным, принадлежит ему. Можно «выпрыгнуть» за рамки своего времени, но невозможно за пределы человеческого, то есть той суммы понятий, значение которых предопределено их восприятием на том этапе, когда человек еще не способен мыслить вообще (младенчество).

Однако именно индивидуализм мысли послужил основой развития того, что мы называем сейчас философией, наукой… Их появление вызвано необходимостью сжимать противоречия между индивидуальным и общественным не непосредственным механическим воздействием, сопряженным с ликвидацией субъекта, продуцирующего данное противоречие, а способом, позволяющим структурировать мысль человека, не воздействуя при этом на него физически, то есть с помощью убеждения. Убеждение есть формирование бытия в возможности человека желательным для субъекта убеждения образом. Первыми этим стали заниматься софисты, которые, однако, приносили больше хаоса нежели стабильности, так как «забывали» формировать должное, необходимое, бытие в возможности, вследствие чего антагонизм между общественным и индивидуальным только усиливался, приобретая при этом форму снятия противоречий в виде насилия — тирании. Аристотель первым дал систему должного бытия в возможности, выделив способы и формы мысли. Таким образом, хаос чувственного теперь не получал своего подтверждения в хаосе мысли через личную «доблесть» интеллекта, а упорядочивался системой, в соответствии с которой что-то имело право на существование (истина, корректные умозаключения), а что-то — нет (некорректные, ложные умозаключения). Это было новой эпохой человеческого, так как теперь стабилизация окружающего осуществлялась не на основе однотипного бытия в действительности, наличие которого исключало противоречия в возможности, а на снятии противоречий «возможности» в самой возможности, до того, как она будет реализована в действительное. Логика и явилась способом формирования однотипного бытия в возможности, бытия мысли. Логика стала выполнять ту функцию, которую раньше выполняла сама природа, логика стала структурировать человеческое… Теперь человек мог сознательно творить мир, расширять границы «круга человека», вырвав у случая рок. Он это и сделал …, правда, забыв при этом, что человеческое есть продукт общественного, духом которого является конституирование изначально удачного частного в догму для всех. Таким образом, мы получаем парадокс: пытаемся определить человеческое, предполагая при этом, что способ, которым оно продуцируется позволит нам очертить его границы с тем, чтобы определить что есть человек…

Все противоречия философии, которые нам так щедро демонстрирует история есть противоречия «возможности», которые приобрели истинность вследствие того, что их создатели находили одно из противоречий возможности достаточно приемлемым для своего эмпирического восприятия. Первым, кто обратил на это внимание был Ф. Ницше. Именно он научил многих понимать философию именно как личное, которое благодаря воле своего создателя становится общим12… Философия, изучающая человеческое так и не нашла метода, выявляющего человеческое. Философия определила, что есть философ, но, если вы внимательно присмотритесь к самому себе, то необходимо увидите, что разница между «обычным человеком» и философом лишь в содержании той «возможности», которая демонстрирует его и ваше бытие. Философ лично воспринимает то, что остается для обычного человека в кругу общественного безразличия, в той области, где нет причинной связи. Философ через боль, физическую боль, воспринимает «истины», о которых многим достаточно констатации, точно так же, как любой обыватель испытывает неудобство, когда речь идет об урезании его «куска хлеба». И в том, и в другом случае срабатывает зеркальный механизм: «возможное» реализуется в действительное, но качество «возможности» (если здесь вообще приходится говорить о качестве) существенно разное, как и различны формы существования этих двух типов людей…

Итак, философия сыграла свою роковую роль — расширила пределы человеческого до бесконечного, низвергнув человека в лабиринт, где минотавром является истина. Первым в истории это стал понимать Платон, именно он задумался над тем к чему ведет вообще такая ситуация расширения «круга человека». Спасение, которое он увидел было гениальным по своей природе, оно общеизвестно, но ни разу со времен первой неудачной попытки никто не попытался осуществить его вновь, — это идеальное государство Платона. Учение об идеях есть учение о бытие в возможности как таковом. Сразу оговоримся, следует понимать, что в то время, когда это учение формировалось, любое действие человека было лишь частью общего процесса, который есть божественность, это Фалес: «Все кругом полно богов». Поэтому божественная природа идей для того времени все равно, что наша слепая вера в законы механики сегодня. Платон великолепно описал соотношение общественного и индивидуального, более того — он предложил в своей философии не просто формировать бытие возможности, посредством описания идей (которое, кстати, никогда бы не выходило за рамки опыта, не создавало противоречия между общественной догмой и личным восприятием), но также обеспечивать зеркальность реализации идеи в действительность. Механизмом этой реализации стало идеальное государство, которое гарантировало стабилизацию мира. Идея идеального государства нашла свое «воплощение» только в одном — в «уголовном праве», здесь и жесткий набор идей (составы преступлений) и философы, которые дистанцированы от жизни и занимаются формированием этих идей (законодательная власть), и стражники, лишенные права собственности, поставленные в узкие рамки своей «возможности» (работники правоохранительных органов, ограничения по службе которых в отношении их имущества и есть это отсутствие собственности), и прочие, те, кто всех их обеспечивает — (налогоплательщик). Теория Платона — это форма бытия, которая является самодостаточной в рамках абсолюта и убогой в рамках частности. Последующие поколения так и не поняли, что мерой счастья является не мера получаемого, а степень реализации должной «возможности» в действительность… Философия должна обеспечиваться принуждением, неважно в какой форме, иначе каждое противоречие мысли, реализуясь в действительность, будет приводить в лучшем случае к спору, в худшем — к войне…

«Возможность» всегда реализуется в действительность. Действительность есть все то, что может быть воспринято с помощью чувств. Нельзя назвать действительность формой, здесь мы последуем за Кантом и назовем формой то, «благодаря чему многообразное в явлении может быть упорядочено определенным образом…»13, оставляя пока в стороне вопрос что же есть форма. Это вопрос принципиальный, так как, например, Аристотель усматривал форму именно в действительности, но при этом предметом того типа философствования были именно формы, как статика, процесс формирования был настолько автоматизирован, что ускользал из виду и, если о нем и говорили, то только в самом первоначальном смысле, имея в виду первые акты божественного творения, которые в этом контексте были тождественны мифу. Процесс перехода «возможности» в действительность называется энтелехией (Аристотель). Здесь следует понимать, что и у энтелехии есть своя возможность, ибо энтелехия есть прежде всего процесс. Но мы привыкли видеть форму именно в результатах процесса, а не в самом процессе…