Ломоносов в русской культуре
- -
- 100%
- +
И почему ему было не надеяться? Он сам сознавал в себе полную силу, сам стоял наряду с величайшими учеными того времени, с Вольфами и Эйлерами; он чувствовал себя столь большим, что считал себя выше целой академии немецких ученых, учрежденной в Петербурге <…>. / Счастливые времена! Не было и мысли о каком-нибудь разладе, не было и тени сомнения в том, что мы уже навсегда слились с Европою, что скоро во всем совершится предсказание, данное полтавскою битвою, то есть, что ученики победят учителей» (Страхов 1868, 33—34).
Будучи близко соотнесены, Петр – создатель новой России и Ломоносов – создатель нового русского языка и новой литературы могли осмыслять в единстве вплоть до условного отождествления; см., напр., у К. Н. Батюшкова в «Речи о влиянии легкой поэзии на язык» (1816): «Он то же учинил на трудном поприще словесности, что Петр Великий на поприще гражданском. Петр Великий пробудил народ, усыпленный в оковах невежества; он создал для него законы, силу военную и славу. Ломоносов пробудил язык усыпленного народа; он создал ему красноречие и стихотворство, он испытал его силу во всех родах и приготовил для грядущих талантов верные орудия к успехам» (Батюшков, 2, 238)7. Ср. в «Литературных мечтаниях» В. Г. Белинского (1834): «С Ломоносова начинается наша литература; он был ее отцом и пестуном; он был ее Петром Великим» (Белинский, 1, 42)8; ср. еще; «В XVII веке Симеон Полоцкий писал не лучше Графа Тибальда, и, даже в начале XVIII, Кантемир не превосходил Ронсара: как Россия ждала Петра, так ея Поэзия и самый язык ждали Ломоносова» (Иванчин-Писарев 1837, 47—48). Суждения Ломоносова о Петре осмысляются как автохарактеристика: «То, что Ломоносов говорил о любимом герое своем, которого славил он и в одах, и в похвальных словах, можно сказать о нем самом: «не могу себя уверить, что один везде, но многие, и не краткая жизнь, но лет тысяча». В период времени с 1739 года по 1765 год гений науки проявил такую же всеобъемлющую многосторонность, какую сам он видел в гении—царе. Он на поприще науки, как и его идеал, был во всем велик <…>» (Давыдов 1855, LXIII). Следующий шаг в развитии темы: «Во главе «новой» русской литературы стоят Петр Великий и Ломоносов» (Архангельский, 1907, 3). Напомним и об особом мнении И. С. Тургенева, который также был склонен соотносить Ломоносова с Петром, но при этом полагал, что миссия первого поэта была сложнее миссии первого императора: «Une littérature est encore plus difficile et «plus lente à créer qu’un empire. Aussi le premier écrivain digne de ce nom qu’ait produit la Russie, Lomonossoff, n’apparut que dix années après la mort de Pierre le Grand» (Тургенев, 12, 501). Ср. еще замечание Ф. М. Достоевского (возможно, несколько двусмысленное), считавшего, что Ломоносов выступил своего рода посредником между Петром и Россией: «Кто же формулирует новые идеи в такую форму, чтоб народ их понял, – кто же, как не литература! Реформа Петра Великого не принялась бы так легко в народе, который и не понял бы, чего хотят от него. А каков был русский язык при Петре Великом? Наполовину русский, наполовину немецкий, потому что наполовину жизни немецкой, понятий немецких, нравов немецких привилось к жизни русской. Но русский народ не говорит по-немецки, и явление Ломоносова сейчас после Петра Великого было не случайное» (Достоевский, 18, 126). Но Ломоносов не только облек в доступную народу форму эти «новые идеи», но и создал канонический (по крайней мере для для официальной культуры) образ их автора: «До сих пор нам обыкновенно рисовали Петра реторическими красками, заимствованными из похвального слова ему, сочиненного Ломоносовым. Петр представлялся нам в сверхъестественном, невозможном величии какого-то полубога, а не великого человека, и мы привыкли соединять возвышенные идеи, мировые замыслы со всеми самыми простыми и случайными его поступками» (Добролюбов, 3, 79)9.
Не только Петр прославлен Ломоносовым, но, одновременно, и тот, кто покровительствовал поэту, ср. в оде Г. Р. Державина к И. И. Шувалову:
О ты, кто наполнял пиитов дух пареньемИ был их Аполлон и стал бессмертен сим,Что песнь Петровых дел под именем твоимЧрез Ломоносова в концы гремяща мираТобой ободрена, – хвала тебе та лира!(Державин, 1, 51).В отдельных случаях имена Петра и Ломоносова используются как знаки той историко-психологической реальности, которая образовала «новую Россию», и при этом как указания на своеобразие личности третьего лица, напр.: «В Дашковой чувствуется та самая сила, не совсем устроенная, которая рвалась к просторной жизни из-под плесни московского застоя, что-то сильное, многостороннее, деятельное петровское, ломоносовское, но смягченное аристократическим воспитанием и женственностью» (Герцен, 12, 362).
Ломоносовский энциклопедизм – свидетельство его верности историческому призванию, ответ на замысел Петра и ожидания России: «История возложила на Ломоносова двойную миссию. С одной стороны, нужно было оправдать притязания, предъявленные Петром Великим к европейской культуре от имени русского народа, – и Ломоносов блестяще выполнил эту миссию. С другой стороны, надлежало науку сделать творческой силой, зиждущей материальное и духовное благосостояние страны. <…> От часослова чрез схоластику славяно-греко-латинской академии Ломоносов поднялся на вершины тогдашней европейской науки. И оттуда взглянул на свою родину. Перед ним раскинулась неоглядная, но невозделанная равнина, страна, бедная материально и нищая духовно. Правда, она уже сознала потребность новой жизни; Петр Великий пробовал сорганизовать и усилить начинавшееся брожение. Но все находилось еще в хаотическом состоянии; нужды страны были неисчислимы; права науки оставались неукрепленными в общественном сознании. Глубоко чувствуя свою кровную связь с народом, Ломоносов сквозь толстые стены академии улавливал тревожные голоса жизни и, верный своему историческому призванию, с лихорадочной поспешностью устремлялся туда, откуда раздавались более настойчивые требования. Судьба роковым образом обрекла Ломоносова на разносторонних энциклопедизм» (Празднование 1912, 144—145). Так историческая миссия Петра, европейская научная традиция и не оформленное до конца общественное сознание оказались основными контекстами деятельности Ломоносова, а ее разносторонность была признана свидетельством его высшего призвания.
Вера и церковь
Другой, не менее важный, аспект идейной структуры культурного образа Ломоносова – мистический. Религиозность – основа его мироощущения10.
Он призван Богом к служению наукам и отечеству: «О сколь я благодарен Провидению, выведшему меня из рыбачьей хижины, на поприще, где хоть мало я могу участвовать в славе моего отечества» (Шаховской 1816, 22). Ср.:
Сын бедный рыбаря, – с отцом я престарелымИ с другом – Бедностью – кормилицей трудов,Носился по волнам среди громадных льдов;Но Бог меня воззвал. – Птенец, полетом смелымСтремлюсь на глас, зовущий издали —На глас всесильный, но безвестный,Как ласки матери, как глас любви прелестный,Забыл семью и дом, поля родной земли(Мерзляков 1827, 13).Тот же сюжет, но с прозрачной отсылкой к Мк. 1: 16—20:
Невод рыбак расстилал по брегу студеного моря;Мальчик отцу помогал. Отрок, оставь рыбака!Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы:Будешь умы уловлять, будешь помощник царям(Пушкин, 3, 1, 241 [написано: 1830]).Самый ум Ломоносова – дар свыше: «Хотя Михайло был еще очень молод, но Господь даровал ему особенный ум; ему самим Небом была уже назначена дорога, по которой он должен был идти <…>» (Фурман 1893, 25); иногда рядом с Творцом оказывалась «природа»: «Не может быть никакого сомнения в том, что Ломоносов от природы получил великие дары духа, был «гением Божиею милостью»» (Любавский 1912, 1). При этом решения, которые принимал Ломоносов, оказывались не только его, но и Создателя решениями, ср.:
Скоро сам узнаешь в школе,Как архангельский мужикПо своей и Божьей волеСтал разумен и велик(Некрасов, 2, 34).К Богу Ломоносов обращается за помощью: «Боже! не попусти меня погибнуть не видав счастливую, прославленную Тобою Россию! Дай, дай мне насладиться настоящим и будущим ее величием, ее славою» (Шаховской 1816, 74).
Профессор богословия, протоиерей Н. И. Боголюбский: «Дивен Бог во святых своих»… Дивен Бог и в великих, мудрых мужах, носителях творческой силы разума, светилах науки, искусства, культуры! Самая способность человека мыслить, исследовать, творить заложена в нас в акте первого творения. Мудрость человеческая, по существу своему, есть чудное отображение премудрости Бога-Творца. «У Него мудрость и сила»… «Он дает мудрость мудрым». Явление в человечестве необыкновенных мудрецов – гениев, вождей, пророков – это, несомненно, особенный и чрезвычайно редкий дар Провидения. Считать его просто лишь продуктом естественных, исторических факторов нет достаточных оснований: столько же оно бывает подготовлено, неожиданно, сколько и существенно важно для развития народного сознания и общечеловеческого прогресса. Природа, производя гения, <…> делает необъяснимый скачок в эволюции, творит своего рода чудо. Божественная печать рельефно выражается в человеческих гениях – самородках, в их мыслях, речах и подвигах: так у них все необыкновенно среди окружающих их жизнь условий: так высоко они стоят над своими современниками и так мало понимаются ими: так далеко вперед провидят они, намечая новые пути для научных исследований и освещая для потомков новые горизонты. Силе и глубине гениального творчества приходится изумляться иногда чрез значительное расстояние времени. Полнота и разнообразие духовных интересов; ясность и прозорливость ума: широта замыслов и смелость в выводах; наконец, неутомимость энергии: все это положительно приводит в недоумение даже отдаленных потомков и невольно вызывает чувство благоговения к Тому, Кто так щедро одарил человека, сотворив его «по своему образу и подобию». Московский университет глубоко чтит Ломоносова и как отца нашей русской науки, и как одного из ближайших виновников своего основания. Россия вся знает его как отца нашей науки, и как одного из ближайших виновников своего основания. Россия вся знает его как великого своего гражданина, отдавшего весь свой гений и все силы подвигам на ее преуспеяние и на приобщение к всемирной культуре, умершего со светлыми мечтами о ее будущем духовном <…> величии. И сама Церковь присоединяется к общему торжеству своим молитвенным воспоминанием о приснопамятном юбиляре как об одном из славных питомцев своей школы, двигателе духовного просвещения и незабвенном певце величия Божия» (Празднование 1912, 1—3).
Соборный протоиерей Иаков М. Ключарев: «Не погрешительно можно сказать, что благодать Божия особенным образом начала действовать на него Ломоносова и управлять его волею и движениями сердца во благое, еще с ранних лет его возраста. <…> Выучившись начальной грамоте, под руководством церковнослужителя здешнего храма, он пламенел сердечным жаром получить большее себе образование, и это желание, по действию благодати Божией, указало ему искать жизни для своего духа и сердца не в доме родительском и не посреде современной невежественной молодежи, но там, откуда по внутреннему движению своего сердца, управляемого самим Богом, чаял он себе восприять свет истинной мудрости, которая, по слову Св. писания, удобно видится от любящих ее, и обретается ищущими ее. (Притч. Сол. гл. 6. ст. 12). <…> В жребии Г. Ломоносова явно видим выполнение всего того, что предопределено от Господа для мудрых – ходящих в святом законе Его. Издревле сказано в Св. писании так: муж премудр люди своя научит и плоды разума его верны. Муж премудр исполнится благословения, и ублажают его вси зрящии. (Прем. Сирах. гл. 37. ст. 26, 27; гл. 39. ст. 11, 12, 13). Восхвалят разум его мнози и до века не погибнет. Не отыдет память его, но имя его поживет в роды родов. Премудрость его поведят языцы и хвалу его исповесть церковь. Премудрый в своих людях наследит веру, и имя его живо будет ввек. Блажен муж, иже в разуме своем поучается святым и в премудрости умрет (гл. 37. ст. 29; гл. 14. ст. 21)» (Празднование 1865, 13—14, 18).
Весь жизненный путь Ломоносова отмечен особым чувством причастности к Создателю; основные мотивы – благоговение, молитва, упование, благочестие, высшее предназначение, истинная мудрость, спасение, слава Божия. См. напр.: «Еще в детстве, как только услышит, бывало, благовест, тотчас, осенив себя крестным знамением, идет в церковь. В храме Божием отроческий взор его умиленно возносился к св. иконам, и юная душа исполнялась благоговения, которое выражалось низкими поклонами и довольно внятным произношением слов божественной службы. В церкви он также пел вместе с дьячком и читал, что ему было позволено, и для этого обыкновенно становился на клиросе. Самыми торжественными были для него минуты, когда он, еще ребенок, взяв в руки большую книгу, выходил с нею на середину церкви, останавливался за амвоном, и читал Апостол» (Новаковский 1858, 1—2). Тот же автор о другом эпизоде биографии Ломоносова: «Настала ночь. Приезжие легли отдохнуть. Еще на заре, когда все спали, Михайло стоял уже на коленях и горько плакал. Против рыбных рядов стояла Спасская башня, на которой увидел он образ Спасителя. К нему было обращено лицо его, к нему возвел он руки, к нему возносилась мысль его, его душа. Он беседовал в молитве с Богом и взывал о помощи» (Новаковский 1858, 18). Третий судьбоносный эпизод: «Соображая <…> неблагоприятные для себя обстоятельства, Ломоносов повторял только: «не жениться – жениться, не жениться – жениться», пока наконец сердце завопило: «жениться, жениться, жениться!» Он слишком понадеялся на свое трудолюбие с самою живою верою в Бога, и обвенчался с Христиною. Как прежде, Бог и теперь не оставил его; но допустил испытать горькие следствия такой несвоевременной женитьбы» (Новаковский 1858, 39). Особое значение придается смерти Ломоносова, с которой обычно ассоциируется мотив исполнения миссии, назначенной ему свыше; ср., напр., заключительный монолог Ломоносова в пьесе Н. А. Полевого: «Теперь жалею, что не могу прожить еще многих лет – не для себя, но для чести России, для славы Великой Царицы!… Что не могу совершить всего, что хотел я совершить на пользу, честь и величие отечества <…>! Но человек преходит, а прекрасное и великое не прейдут! <…> Прочь робкое сомнение: я исполнил долг свой! Я не сокрыл таланта, данного мне Тобою, Податель мудрости, и – русский народ не забудет бедного рыбака холмогорского!… Не забудут Ломоносова! / (Общий клик: Не забудут Ломоносова <…>)» (Полевой 1843, 312).
Любовь Ломоносова к Богу и к Церкви – первопричина его успеха и образец для потомков: «Премудрость Ломоносова истинная, светлая, неувядаемая; он не зарыл свой, данный ему от Бога, талант, но неусыпным и неутомимым трудолюбием умножил сугубо. – Несомненно, что Бог Духом Своим Святым вдохнул ему дарования и к славе своей, к прославлению отечества нашего России и к чести северной страны нашей» (из речи архангельского епископа Георгия Ящуржинского) при открытии памятника Ломоносову в Архангельске 25 июля 1832 г.; цит. по: Ермилов 1889, 186). Этот памятник должен был «свидетельствовать потомству о заслугах Ломоносова, оказанных русскому просвещению, и с другой стороны напоминал бы северянам о том, что труд и стремление к образованию всегда выведут человека на истинную дорогу и будут почтены не только современниками, но и благодарными потомками» (Ермилов 1889, 175). Вместе с тем памятник не только свидетельствует, но и назидает: вот еще выдержка из речи епископа Георгия: «Родители и чада! Взирайте часто и внимательно на памятник его. Он скитался и искал премудрости в Москве. Там пред Чудовым монастырем, в прискорбии сердца, на коленях, со слезами умолял Бога, источника премудрости, да откроет ему путь и направит стопы его к достижению просвещения11. Ныне Монаршая премудрость взыскует к себе чад своих. Рассмотрите прилежно изображение Ломоносова: очи его к небесам, рука его простертая указует вам и чадам вашим храм Божий и святилище наук. Внимайте себе и чадам вашим. Прославьте в сих Господа и докажите, что вы достойны Высочайшей о чадах ваших заботливости. К вам, юноши, наиболее сие относится. Движимые похвальным и благородным усердием ознаменовать достоинства Ломоносова посильными доброхотными приношениями, воздвигли возможный памятник тому, которым отличается и славится страна сия, бывшая ему колыбелью, в которой и вы взлелеяны. Вы же украсите оный охотою, прилежанием и рвением к наукам и возвеличите оный подражанием Ломоносову и соревнованием его всемерному и чрезвычайному усилию и блистательным успехам в просвещении. Таковое украшение и таковое ваше почтение для него долговечнее меди, блистательнее золота и драгоценнее отличнейших алмазов» (Ермилов 1889, 186)12.
С любовью к Церкви и связанному с ней непосредственно культурному пространству связаны мотивы бескорыстной помощи, переписывания книг, поездок в монастыри: «Родную церковь любил с беззаветною преданностию: пел в ней, читал, молился, исполнял все пономарские дела, переписывал для храма Божия богослужебные книги, помогал своим знанием грамоты в церковном письмоводстве, о чем довольно наглядно напоминают переписанный им часослов, подписанный контракт на церковно-арендную землю, хранимые в Архангельском городском музее. <…> Сверх всего данного, духовную пищу к широкому развитию Ломоносова доставляла близость холмогорской архиепископской кафедры. Тогда на высоте духовного управления были знаменитые лица, и из уст архиепископов Михаил Васильевич часто слышал и в Соборной церкви, и даже в родном своем храме новую изустную речь, видел торжественные действа, мистерии, диспуты, учреждаемые архиепископами и их учеными сотрудниками из руководителей славяно-латинской школы. В дополнение этому источником разнообразных духовно-религиозных впечатлений были и монастыри, которыми родина Ломоносова наполнялась во множестве пунктов. Урочные богомолья, отдельные, путешествия по монастырям здесь не отнимали времени и не составляли труда; их любили холмогорцы и теперь они не отказываются путешествовать в обители даже очень отдаленные» (Ломоносовский сборник 1911 а, 20—21, 24).
Занятия наукой – форма религиозного служения: «В зрительную трубку часто смотрел на небо, и следил за ходом светил небесных; при этом невольно приходил к мысли, что небеса поведают славу Божию» (Новаковский 1858, 56). Но это религиозное чувство наложило отпечаток и на искусство, по крайней мере на всю русскую поэзию, и может быть осмыслено как источник ее «народности»: «Ломоносов еще крестьянином знал наизусть бóльшую часть церковных песен, каноны Иоанна Дамаскина и проч. Они развили в нем глубочайшее благочестие, чистый взгляд на веру и на ее отношения к наукообразному отвлеченному знанию, словом, воспитали в нем православного человека, определили его философские убеждения и вливали в его поэзию ту чисто православную струю, которая отличает нашу поэзию от всех европейских, от Ломоносова до Языкова, Хомякова и А. Толстого включительно <…>. По этому православному своему характеру, Ломоносов, несмотря на свои тяжелые академические формы и ложный классицизм, часто гораздо более народен, чем многие наши новейшие писатели <…>» (Ламанский 1864, 37).
Мистическая тема может сочетаться с историко-государственной и патриотической; вот, например, текст вряд ли вполне совершенный, но весьма выразительный: здесь Петр соотносится с Христом, Ломоносов – с апостолами:
Палимы солнцем галилейским,Они тянули невода;Разумны опытом житейскимИ святы подвигом труда.И он пришел к ним со словами:«Оставьте сети, без сетейЯ вас соделаю ловцамиНе рыб безгласных, но людей.»Они покинули вмиг долыИ на высоты с Ним пошли,И скоро вещие глаголыМир одряхлевший потрясли.Родился ты не в знойной Палестине,А здесь, у нас, над Северной Двиной,Но жизнь твоя нас трогает донынеСвоим сродством с библейской стариной.Тебе судьба сулила путь бесплодный,Жизнь рыбака, жизнь рабьего труда;Ты жил бы там на родине холодной,И жизнь твоя угасла б без следа.Но мощный дух стремился к высям света,Его стеснял дом отчий, отчий труд;И ты бежал от старого завета,Чтоб новым жить, освободясь от пут.Ты положил основы для наукиРодной Руси, ты ею дорожил;Слагал для нас в стихи родные звукиИ наш язык родной преобразил.Ты смело шел вперед дорогой тою,Что Петр всю жизнь трудами пролагал;И Петр и ты шли, жертвуя собою:Вас светлый рок России мощно звал.Ты дорог нам, родной благовеститель,Дум и чувств высоких властелин.Хвала тебе, ученый и учитель,Хвала тебе, поэт и гражданин.Каждая ныне обитель,В день, посвященный тебе,Славу твою воспевает, учитель,Ломоносов наш, слава тебе.Слава, поэт, слава ученый, слава учитель родины своей,Слава, слава, слава, слава <…>(Самойлович, Иванов, 1—16).Напомним здесь и о более известном сравнении Ломоносова с Иаковом: «Да, велико его значенье – / Он, верный Русскому уму, / Завоевал нам Просвещенье – / Не нас поработил ему – // Как тот борец ветхозаветный, / Который с Силой неземной / Боролся до звезды рассветной – / И устоял в борьбе ночной» (Тютчев, 2, 138).
Из опыта обобщения вопроса, предпринятого современным поэтом:
Не только для себя «рубил» дорогу —Для государства «поле расчищал».При всяком деле обращался к Богу,Просил подмоги, помощи искал —И был уверен, что святое делоГосподь по-справедливому свершит(Максимчук 2011, 125; то же: Ломоносов 2011, 202).Иногда о Ломоносове возносили молитвы: «Великий для нас брат наш Михаил! Да возрадуется душа твоя в небе в сей час нашей молитвы о тебе, молитвы Веры, Надежды и Любви. Покой Господи душу усопшаго раба твоего, Михаила! Аминь» (Празднование 1865 а, 4).
***
Эта относительно цельная картина, сформированная несколькими поколениями русских священников, литераторов, ученых время от времени могла осмысляться как неполная, идеализирующая отношения Ломоносова к религии и церкви, а в советскую эпоху по понятным причинам была отброшена за ненадобностью и объявлена фальсификатом; взамен появился образ Ломоносова – «деиста» и даже «атеиста», чьи занятия наукой были сознательным вызовом «церковному мракобесию и невежеству». Ограничимся несколькими текстами такого рода. Из беллетризованной биографии: «Дьячок отвечал <…>: / – Зрю печать божию на челе твоем, любезный Михайло, <…> великие вопросы тревожат твой ум, но не тщись напрасно, все и вся в руце божией. / Конечно, такая постоянная ссылка на бога показывала умному мальчугану невежество окружающих его людей <…>» (Черевков 1930, 5—6). «Научно-популярный» текст: «Философия Ломоносова <…> является механическим, метафизическим материализмом с присущими этому виду материализма ограниченностями. Так, он признавал «божественный толчок» как одну из причин изменений природы. Но следует иметь в виду, что при объяснении явлений природы Ломоносов оперировал ее законами и, как правило, обходился без помощи бога. <…> / Ломоносов был решительным сторонником освобождения науки от влияния религии» (Васецкий 1950, 42). Ср.: «Ломоносов был воинствующим материалистом. <…> / Последовательно и с большой настойчивостью Ломоносов утверждает в своих произведениях материальность окружающего нас мира. <…> / Материальным считал Ломоносов и восприятие нами окружающего мира. <…> / Из сказанного должно быть ясно, что и складу характера, и всему духу научного творчества Ломоносова был органически чужд невежественный консерватизм церковного учения» (Кудрявцев 1961, 110—113). Ср.: «Трудно сказать, какой стороной своей многогранной деятельности <…> Ломоносов <…> не подрывал устои <…> религиозности <…>. / <…> Ломоносов подводил под материализм и, следовательно, под атеизм твердую естественнонаучную базу. Рушились религиозно-идеалистические представления о сверхъестественных божественных творческих актах <…>» (Григорьян 1974, 188). Ср. еще: «Исторические предпосылки русского атеизма были созданы длительным развитием свободомыслия, но лишь в середине XVIII столетия – в творчестве основоположника русского естествознания и философа-материалиста Ломоносова свободомыслие дало начало атеистическим воззрениям. <…> / Ломоносов – деист материалистического толка. <…> / В сочинениях Ломоносова иногда встречаются ссылки на бога-творца, создавшего мир. Но деизм Ломоносова непоследователен во многих отношениях. / <…> Рассуждения Ломоносова ставят под сомнение акт сотворения мира, не оставляют места для бога даже и в его деистической интерпретации. <…> / Научное наследие, оставленное Ломоносовым, имеет атеистическую значимость; в XVIII в. оно являлось одним из факторов секуляризации» (Сухов 1989, 25—29). И наконец: «Михаил Васильевич Ломоносов <…> – творец <…> богатой в духовном плане <…> безрелигиозной <…> культуры. Он не стеснен рамками религиозного мировоззрения <…>. / Любопытно, что в письменном творчестве Ломоносова исследователи нашли только одно место, где упоминается <…> Христос <…>. И ни в одном месте сочинений мыслителя нет упоминаний о Троице, боговоплощении, искуплении, личном бессмертии, о душе, о загробном мире, о сотворении мира из ничего, то есть о важнейших христианских идеях; нет молитв <…>. / Собственно христианский теизм не был органическим элементом его внутренней жизни; его мировоззрение большинство исследователей характеризуют как деизм <…>. <…> О материалистической направленности его деизма говорят сформулированный им закон сохранения вещества и движения, описание эволюции неживой и живой природы, отстаивание гелиоцентризма, учения о множественности миров. <…> / Он воспринял и развивал вольнодумные, светские традиции российской и западной культур. Крайне редко ссылался на отдельных богословов – отцов церкви (Василий Великий, Иоанн Златоуст, Иоанн Дамаскин и другие), используя их имена и авторитет для обоснования научных идей. <…> / Библия для Ломоносова символизировала старое мировоззрение <…>; она не дает знания. <…> Он сопротивляется церковному авторитаризму и догматизму, подвергая сомнению идею абсолютной истинности Священного Писания. <…> Для Ломоносова истинная религия – та, которая строится на данных разума» (Тажузирина 2011).