- -
- 100%
- +
– Иди туда, я вернусь через секунду, – сказал он, указывая на первую комнату направо.
Я вошла, комната была в полнейшем беспорядке, как будто она проснулась недавно вместе с ним. На стене были развешаны американские номера автомобилей и разнообразные фото его путешествий. На тумбочке стояла его детская фотография в рамке, я к ней слегка прикоснулась, а он, подойдя сзади, перевернул рамку и сказал, что мне не надо смотреть на это фото.
Он взял меня за плечи, развернул, внимательно осмотрел и сказал:
– Какого хуя ты так оделась?
– Пошел ты в жопу, Даниэле, – ответила я, обиженная в очередной раз.
Зазвонил телефон, и он вышел из комнаты ответить на звонок: я плохо слышала, что он говорил, так как слова доносились до меня невнятными, а смех был приглушенным.
В какой-то миг я расслышала: «Подожди. Я пойду посмотрю на нее и потом тебе отвечу».
После чего он просунул голову в дверь, посмотрел на меня, вернулся к телефону и сказал: «Она стоит около постели, засунув руки в карманы. Сейчас я ее выебу, а потом тебе расскажу. Чао».
Он вернулся с сияющей физиономией, а я ему ответила нервозной улыбкой.
Ничего не говоря, он опустил жалюзи и закрыл на ключ комнату, затем, мельком взглянув на меня, снял брюки, оставаясь в трусах.
– Ну и? Почему ты еще одета? Раздевайся! – сказал он с гримасой.
Он посмеивался, пока я раздевалась, а когда я уже была полностью голой, он чуть наклонил голову и сказал:
– Ну… ты еще ничего. Я заключил пари с одной телкой…
На этот раз я не улыбнулась, меня трясло, я смотрела на свои белые руки, ослепительно белые под лучами солнца, едва проникавшими сквозь жалюзи. Он начал целовать меня, сначала в шею, потом постепенно дошел до грудей, потом до Сокровенного места, где уже начала протекать Лета.
– Почему ты не удалишь здесь волосы? – прошептал он.
– Нет, – сказала я также шепотом, – мне больше нравится так.
Наклонив голову, я смогла увидеть, что он возбужден, и тогда я его спросила, не хочет ли он начать.
– А как бы тебе это хотелось сделать? – спросил он незамедлительно.
– Я не знаю… ты сам скажи… я никогда этого не делала… – ответила я с неприятным чувством стыда.
Я растянулась на неубранной постели с холодными простынями, Даниэле лег на меня, посмотрел мне прямо в глаза и сказал:
– Давай ты сверху.
– А мне не будет больно, если так? – спросила я почти с упреком.
– Нет, это не важно! – воскликнул он, не глядя на меня.
Я взобралась на него и позволила, чтобы его член нашел вход в мое тело. Я испытала немного боли, но боль не была ужасной. Ощущение его внутри меня не вызвало того потрясения, которого я ожидала, даже наоборот. Его орган вызвал жжение и неудовольствие, но это было естественным для позы, в которой я была. Ни одного стона не вырвалось из моих губ, изображавших улыбку. Дать ему понять мою боль означало показать те чувства, которых он не хочет знать. Он хочет воспользоваться моим телом, он не хочет узнать мой свет.
– Давай, детка, я тебе не сделаю больно, – сказал он.
– Нет, я не боюсь. Но ты не мог бы быть сверху? – спросила я, чуть улыбаясь.
Со вздохом он согласился и перевернулся на меня.
– Ты что-нибудь чувствуешь? – спросил он, когда медленно начал движения.
– Нет, – ответила я, полагая, что он спрашивал о боли.
– Как «нет»? Может, это из-за презерватива?
– Не знаю, – повторила я. – Мне не больно.
Он посмотрел на меня с отвращением и сказал:
– Ты, пизда, – не девственница.
Я сразу не ответила и взглянула на него с изумлением:
– Как это нет? Прости, что это значит?
– С кем ты этим уже занималась, а? – спросил он, быстро встал с постели и начал собирать одежду, разбросанную по полу.
– Ни с кем, клянусь! – сказала я громко.
– На сегодня хватит.
Бессмысленно рассказывать все остальное, дневник.
Я ушла, и у меня не было смелости даже заплакать или закричать, только бесконечная грусть, которая сжимает мне сердце и постепенно его пожирает.
6 марта 2001 г
Сегодня моя мать за обедом посмотрела на меня пронзительным взглядом и спросила властным тоном, о чем это я так тяжело думаю в эти дни.
– О школе, – ответила я со вздохом. – Мне задают много заданий.
Мой отец в это время ел спагетти, наматывая их на вилку, и поднимал глаза только для того, чтобы смотреть по телевизору последние события итальянской политики. Я вытерла губы салфеткой (на ней остался след соуса) и быстро вышла из кухни, пока мать ругалась, что я никого и ничего не уважаю и что в моем возрасте она за все отвечала, стирала салфетки, а не пачкала их.
– Да! Да! – кричала я в ответ из своей комнаты.
Я разобрала постель, нырнула под одеяло, и простыни стали мокрыми от слез.
Запах стирального порошка смешивался со странным запахом соплей, капающих из носа; я их подтерла ладошкой, и слезы тоже. Я стала разглядывать собственный портрет на стене, который написал один бразильский художник в Таормине; он меня остановил на улице и сказал:
– У тебя такое красивое лицо, позволь, я его нарисую. Я с тебя денег не возьму, это правда.
И пока он своим карандашом набрасывал линии на листе бумаги, его глаза блестели и улыбались, а губы – нет, они оставались сжатыми.
– Почему вы думаете, что у меня красивое лицо? – спросила я, пока ему позировала.
– Потому что оно выражает красоту, чистоту, невинность и духовность, – ответил он, широко жестикулируя руками.
Лежа под одеялом, я вспомнила слова художника и вспомнила позавчерашнее утро, когда я потеряла то, что старый бразилец увидел во мне как редкость. Я это потеряла среди простыней слишком холодных, в руках того, кто уничтожил собственное сердце, и оно у него больше не пульсирует. Оно мертво. А вот у меня есть сердце, даже если он этого не видит, даже если, может быть, никто никогда этого не увидит. И перед тем, как его открыть, я отдам свое тело любому мужчине по двум причинам: потому что, получая меня, он ощутит вкус злости и горечи и поэтому проявит хоть минимум нежности, а еще потому, что влюбится в мою страсть до такой степени, что без этого он уже не сможет никак. И только потом я полностью отдам себя, без промедления, без условий, чтобы ничто из того, что я всегда хранила, не пропало бы. Я его буду держать крепко в своих руках, и я его буду выращивать, как редкий и нежный цветок, заботясь о том, чтобы порыв ветра случайно его не сломал бы, клянусь в этом.
9 апреля 2001 г
Дни стали лучше, и весна в этом году разразилась без каких-либо полумер.
В один прекрасный день я просыпаюсь и нахожу, что цветы расцвели, воздух потеплел, а море собирает отражения неба и приобретает интенсивный синий цвет.
Как всегда по утрам, я сажусь на мотороллер и еду в школу; холодок еще пощипывает, но солнце обещает, что днем будет тепло. Издалека в море видны те скалы, которые Полифем бросил в Никого после того, как этот Никто его ослепил.[1] Они вонзились в морское дно и находятся там с давних пор, и ни войны, ни землетрясения и даже мощные извержения Этны не смогли их опрокинуть. Они гордо возвышаются над водой, и я думаю: сколько же серости, сколько мелочности в то же время может существовать в мире. Мы разговариваем, передвигаемся, едим, выполняем действия, которые для человеческого рода нужно выполнять, но в отличие от скал мы не остаемся всегда на том же месте, в том же самом положении. Мы портимся, дневник, войны нас убивают, землетрясения нас уничтожают, лава нас поглощает, а любовь нас предает. И мы при этом не бессмертны; но, может, это и хорошо?
Вчера гигантские камни Полифема стояли и смотрели на нас, пока он конвульсивно извивался на моем теле, не обращая внимания ни на мою дрожь от холода, ни на мои глаза, устремленные туда, где луна отражалась в морской воде. Мы все сделали в полной тишине, как всегда, и прежним способом, как всякий раз. Его лицо упиралось сзади в мои плечи, и я чувствовала его дыхание на своей шее, уже не теплое, а холодное. Его слюни смочили каждый сантиметр моей кожи, как будто улитка, медленная и ленивая, оставила собственный липкий след. Его кожа больше не напоминала ту золотистую и потную кожу, что я целовала однажды летним утром; его губы больше не отдавали вкусом земляники, они вообще уже не имели вкуса. В момент оргазма он издал обычный хрип, все более и более напоминающий хрюканье. Он оторвался от моего тела и растянулся на белом банном полотенце рядом со мной, вздыхая, как будто освободился от жуткого груза.
Я легла на бок и стала разглядывать линии его спины. И я ими залюбовалась, дневник; я сделала попытку медленно протянуть к нему руку, но сразу же ее отдернула, не зная, как он отреагирует… Я снова стала смотреть на скалы и на него и так смотрела долго, попеременно переводя взгляд; и вдруг я заметила луну в воде, я стала любоваться ею, прикрыв глаза, чтобы лучше сфокусировать ее отражение и неуловимый цвет.
Внезапно я повернулась к нему, как будто вдруг поняла нечто, некую тайну, прежде недосягаемую.
– Я тебя не люблю, – прошептала я тихо, как бы самой себе.
У меня даже не было времени это подумать. Он медленно повернулся, открыл глаза и спросил:
– Что ты сказала, пизда?
Я некоторое время на него смотрела с каменным неподвижным лицом, а потом сказала уже громко:
– Я тебя не люблю.
Он сморщил лоб, и его брови сдвинулись, и затем он крикнул:
– Какого хуя ты себе придумала?
Наступила тишина, он снова повернулся ко мне спиной; вдалеке послышался звук закрываемой дверцы машины, а потом – смех какой-то парочки. Даниэле повернулся в их сторону и раздраженно сказал:
– Какого хуя им здесь надо… почему они не ебутся в другом месте… не дают отдохнуть…
– Они тоже имеют право ебаться там, где им хочется, а? – сказала я, рассматривая блеск бесцветного лака на моих ногтях.
– Послушай, моя радость… ты не должна мне говорить, что должны или не должны делать другие. Решаю я, всегда я, и по поводу тебя тоже всегда решал я и впредь буду решать я.
Пока он говорил, я от него отвернулась, лежа на своем мокром полотенце, он же яростно стал трясти меня за плечи и со сжатыми зубами стал изрыгать нечленораздельные звуки. Я не шелохнулась, но каждый мускул моего тела был в напряжении.
– Ты не смеешь со мной так себя вести! – орал он. – Ты не сможешь от меня отвертеться… когда я говорю, ты должна слушать меня, а не отворачиваться, понятно?
Тогда я резко повернулась, схватила его запястья и почувствовала, что они слабые в моих руках. Я испытала к нему жалость, и сердце мое екнуло.
– Я бы слушала тебя целыми часами, если бы ты только со мной разговаривал, если бы ты только мне это позволил, – сказала я тихо.
Я увидела и почувствовала, что его тело расслабилось, глаза сузились, и он стал смотреть вниз.
Он разрыдался и закрыл лицо руками из-за стыда, а потом он снова сел на свое полотенце, согнув ноги, и стал еще больше напоминать беззащитного и невинного ребенка.
Я его поцеловала в щеку, аккуратно свернула свое полотенце, не проронив ни слова, собрала свои вещи и медленно направилась в сторону парочки. Они были в объятиях друг друга, и каждый из них вдыхал запах другого, я на миг остановилась посмотреть на них, и сквозь легкий шум морских воли я услышала, произнесенное шепотом, «я тебя люблю».
Они меня проводили до самого дома. Я их поблагодарила и извинилась, что помешала им, но они меня заверили, что были счастливы мне помочь.
Сейчас же, дневник, пока я тебя пишу, я чувствую себя виноватой. Я его оставила на мокром пляже плакать горькими слезами, ушла от него, как какая-нибудь сволочь, я оставила его, а ему плохо. Но все, что было можно, я сделала: и для него, и для себя тоже. Бывало часто, что он меня доводил до слез, и, вместо того чтобы прижать меня к себе, он меня прогонял, высмеивая; так что сейчас вовсе не будет трагедией, если он останется один. Трагедии не будет и для меня тоже.
30 апреля 2001 г
Я счастлива, счастлива, счастлива!
Ничего такого не случилось, но я счастлива.
Никто меня никуда не зовет, никто меня не ищет, однако радость излучается из каждой моей поры на коже, я счастлива до невероятности. Я избавилась от своей паранойи, у меня больше нет никакой тревоги в ожидании его звонка, у меня больше нет тревоги, что он будет ерзать на мне, наплевав на мое тело и на меня. Я больше не должна врать своей матери, когда она, сама возвращаясь домой неизвестно откуда, меня допытывает, где я была. Я всегда исправно говорила ей очередную хуйню: в центре пила пиво, была в кино или в театре. И перед тем, как заснуть, я придумывала в уме, что бы я делала, если бы на самом деле была в тех местах. Конечно, это было бы определенное развлечение, я бы знакомилась с интересными людьми, у меня была бы жизнь, которая не состояла бы лишь из школы, дома и секса с Даниэле. И сейчас я хочу иметь эту другую жизнь, и неважно, сколько времени у меня уйдет на это, сейчас я хочу кого-нибудь, кого бы интересовала Мелисса. Одиночество, наверное, меня разрушает, но оно меня не страшит. Я – самая лучшая подруга самой себе, я никогда не смогла бы себя предать или бросить себя. Но, возможно, причинить себе боль, причинить себе боль – наверное, да. И не потому, что нахожу удовольствие делать это, а потому, что хочу себя наказать как-нибудь. Как же поступать такой, как я, чтобы любить себя и наказывать себя одновременно? Это противоречие, дневник, я знаю. По никогда любовь и ненависть не были такими близкими, такими едиными внутри меня.
7 июля 2001 г. 12:38 ночи
Сегодня я снова его видела, и он еще раз воспользовался моими чувствами.
Надеюсь, что в последний раз.
Все началось, как всегда, и все закончилось обычным образом. Я дура, дневник, я не должна была ему позволять приближаться ко мне.
5 августа 2001 г
Все кончено, навсегда.
Я с радостью говорю, что я существую, даже не так: я начинаю жить заново.
11 сентября 2001 г. 15:25
Может, Даниэле сейчас смотрит по телевизору то же, что и я.
28 сентября 2001 г. 9:10
Лишь недавно начались занятия в школе, но в воздухе уже идеи забастовок, демонстраций и собраний, с обычными всегдашними темами; я уже представляю покрасневшие лица тех, кто вступит в противоборство с активистами. Через несколько часов начнется первое собрание года на тему глобализации; сейчас, в данный момент, я нахожусь в классе, на дополнительном уроке, позади меня несколько моих одноклассниц говорят о приглашенном госте, который будет проводить собрание.
Они говорят, что он красивый, у него ангельское лицо и острый ум; они хихикают, когда одна из них говорит, что ее мало интересует острый ум, ее больше интересует ангельское лицо. Те, что сейчас разговаривают, не так давно объявили меня блядью, распространяя слух, что я дала не своему парню; одной из них я доверилась и рассказала все о Даниэле, она тогда меня обняла и сказала, явно притворяясь: «О бедолага!»
– Ты бы уступила такому, как он? – именно она спрашивает другую.
– Ха, я бы сама его изнасиловала против его воли, – отвечает та со смехом.
– А ты, Мелисса, – спрашивает она меня, – что бы сделала ты?
Я обернулась и сказала, что я его не знаю и что мне ничего не хочется делать. Сейчас я слышу, как они смеются, их смех смешивается с металлическим и пронзительным звуком звонка, который оповещает о конце урока.
16:35На помосте, сооруженном для собрания, я не вникала в проблемы устранения таможен или в проблемы ресторанов МакДональдс (их поджигают), хотя меня избрали для ведения протокола. За длинным столом я оказалась в самом центре, а по обе стороны от меня – представители различных фракций. Парень с ангельским лицом сидел рядом со мной, он все время держал ручку во рту и грыз ее самым неприличным образом. И пока активист из убежденных правых был в схватке с активистом из оголтелых левых, я краем глаза следила за синей ручкой, зажатой в его зубах.
– Запиши мое имя среди выступающих, – сказал он в какой-то момент, глядя в листок с заметками.
– А как тебя зовут? – спросила я безразличным тоном.
– Роберто, – сказал он и на этот раз уже посмотрел на меня, но с таким удивлением, мол, почему я этого не знаю.
Он встал и начал говорить, его речь была сильной и впечатляющей. Я наблюдала за ним, как он непринужденно двигался с микрофоном и с ручкой в руке, зал его слушал очень внимательно, и все улыбались его ироничным остротам, сказанным в нужный момент и в нужном месте. Он – студент юрфака, размышляла я, и это нормально, что у него есть ораторские навыки; я отмечала, что иногда он поворачивался и смотрел на меня хитровато, но непосредственно; я расстегнула блузку до самого начала грудей, чтобы виднелась моя белая кожа. Возможно, он отметил мой жест, так как стал поворачиваться в мою сторону чаще и, с видом чуть смущенным, стал направлять на меня любопытные взгляды, по крайней мере, мне так казалось. Закончив выступление, он уселся, снова взял ручку в рот и никак не отреагировал на аплодисменты, предназначенные ему. Потом он повернулся ко мне – я в это время писала протокол – и сказал:
– Я не помню твоего имени.
Мне захотелось поиграть.
– А я его тебе еще не говорила, – ответила я.
Он слегка вскинул голову и сказал:
– Ах да!
Он снова стал писать свои заметки, а я почти улыбалась оттого, что он должен ждать, пока я скажу ему свое имя.
– Ну что, так и не скажешь? – спросил он, пристально глядя мне в лицо.
Я чистосердечно рассмеялась:
– Мелисса.
– М-м-м… оно связано с пчелами. Тебе нравится мед?
– Он слишком сладкий, – ответила я, – я предпочитаю более мужественные вкусы.
Он встряхнул головой, улыбнулся, и каждый из нас продолжил писать свое.
Вскоре он встал, чтобы выкурить сигарету, и я видела, как он смеялся и оживленно жестикулировал, разговаривая с другим парнем, тоже очень красивым, иногда на меня посматривал и улыбался, не вынимая сигарету изо рта. Издалека он казался более стройным и тонким, а волосы казались мягкими и надушенными: маленькие завитки цвета бронзы, мягко падающие на лицо. Он стоял, облокотившись о фонарь, передавая свой вес на одно бедро, поэтому казалось, будто он поддергивал брюки рукой из кармана, его рубашка в зеленую клетку выбилась из брюк и болталась; круглые очки дополняли образ интеллектуала. Его друга я уже видела многократно из окна школы, он распространял листовки на улице, всегда при этом во рту у него торчала сигара, горящая или потухшая, – без разницы…
После собрания я принялась собирать листы, разбросанные по столу, чтобы присоединить их к протоколу; в какой-то момент появился Роберто, пожал мне руку и попрощался, улыбаясь:
– До свидания, товарищ!
Я расхохоталась и призналась, что мне нравится быть названной «товарищ». Это уморительно.
– Эй, там! Чего болтаете? Не видите, что собрание закончилось? – сказал завуч, хлопая в ладоши.
Сегодня я довольна, у меня состоялось прекрасное знакомство, которое, надеюсь, на этом не кончится. Ты это знаешь, дневник, я могу быть настырной, если захочу. Сейчас я хочу получить номер его телефона и уверена, что смогу это сделать. Получив номер, я захочу того, о чем ты уже знаешь, а именно: занять место в его мыслях. Но до этого я еще кое-что должна сделать, и ты это тоже знаешь…
10 октября 2001 г. 17:15
Сегодня день мокрый и грустный, небо серое, а солнце – бледное и нечеткое пятно.
Сегодня утром моросил дождичек, а сейчас такие молнии, что вот-вот отключится свет.
Но это все неважно, потому что я очень счастливая.
У дверей школы, как всегда, стояли те стервятники, которые хотят втюхать тебе какую-нибудь книгу или захватить тебя какой-нибудь листовкой, им не до дождя. В зеленом плаще, с сигарой во рту, друг Роберто раздавал красные листки, на лице – застывшая улыбка. Когда он подошел ко мне, чтобы вручить листок, я посмотрела на него в нерешительности, так как не знала, что делать и как себя вести. Я робко пробормотала: «Спасибо» – и очень медленно пошла прочь, раздумывая о том, что такой редкой возможности, может, и не будет. Тогда я написала свой номер телефона на этом же листке и, вернувшись, протянула ему.
– Ты что же, отдаешь его обратно, а не выбрасываешь, как другие?
– Да, я хочу, чтобы ты его передал Роберто, – сказала я.
Он воскликнул удивленно:
– У Роберто сотни таких листков!
Я стала кусать губы и сказала:
– Роберто будет интересно то, что написано на обороте…
– А… я понял… – сказал он. – Будь спокойна, я его скоро увижу и все ему передам.
– Большое спасибо! – Мне захотелось чмокнуть его в щеку.
Я уже была далеко, когда услышала, что меня зовут; я обернулась, оказалось, что это он бежал за мной.
– Короче, меня зовут Пино. Приятно познакомиться. А ты Мелисса, да? – сказал он, запыхавшись.
– Да, Мелисса… вижу, что ты в курсе того, что написано на листке…
– Ну… что поделаешь… – сказал он с улыбкой. – Любопытство свойственно умным людям. А ты любопытна?
Я закрыла глаза и сказала:
– Очень-преочень.
– Вот видишь? Значит, ты тоже умная.
Подпитав свое эго и предовольная собой, я с ним распрощалась.
Я зашла на площадку перед школой, где все обычно встречаются, но сегодня там почти никого не было из-за плохой погоды. Сегодня я вышла из дому позже обычного и поэтому не поехала в школу на мотороллере, потому что движение в час пик ужасное. Через несколько минут зазвонил мобильник.
– Алло?
– Э-э-э… Чао, это я – Роберто.
– Чао!
– Знаешь, ты меня удивила.
– Мне нравится быть смелой. Я могла бы не напоминать о себе, но рискнула получить мордой об стол.
– Ты все правильно сделала. Иначе я бы сам тебя разыскал… Только вот что… Моя девушка учится в твоем лицее…
– А, у тебя есть девушка…
– Да, но… это неважно.
– И мне тоже неважно.
– Скажи, а почему ты меня искала?
– А ты почему хотел меня разыскать?
– Ну… я же первый тебя спросил…
– Потому что я хочу познакомиться поближе и провести с тобой время…
Молчание.
– Ну, теперь твоя очередь отвечать.
– То же самое. Но я тебя предупредил: у меня есть девушка.
– Я мало верю в обязательства, они перестают ими быть, когда перестаешь в них верить.
– Ты не против, если мы встретимся завтра утром?
– Нет, завтра нет, у меня занятия. Давай в пятницу, у нас забастовка.
– Где?
– Перед университетской столовой в 10:30.
– Я приду.
– Тогда чао, до пятницы.
– До пятницы, я тебя целую.
14 октября 2001 г. 17:30
Я пришла, как всегда, намного раньше.
Погода такая же, как четыре дня назад, все невероятно занудно.
Из столовой доносился запах чеснока, а там, где я стояла, было слышно, как поварихи гремят кастрюлями и судачат о ком-то из своих. Какой-то студент, проходя мимо, посмотрел на меня и подмигнул. А я сделала вид, что не заметила. Я скорее прислушивалась к разговорам поварих, чем думала о своем; я была спокойна, ничуть не нервничала, я поддалась потоку внешнего мира и о себе почти не думала.
Он приехал на своей желтой машине, весь закутанный от и до, огромный шарф закрывал ему пол-лица, оставляя незакрытыми лишь очки.
– Это чтобы меня никто не узнал… знаешь, какая моя девушка… Мы поедем по переулкам, это займет чуть больше времени, но зато никакого риска, – сказал он, как только я села в машину.
Дождь хлестал по стеклу так сильно, что казалось, он хочет его разбить.
Мы направились за город, к отрогам Этны, в его деревенский дом. Сухие темные ветви выделялись на фоне серого неба, стаи птиц с трудом летали сквозь плотные струи дождя, в нетерпении долететь до более теплого места. И мне тоже захотелось полететь в какое-нибудь теплое место. Но не было во мне никакой тревоги, как будто я выехала из дому на новую работу: никаких эмоций. Работа достойная и трудная.
– Открой бардачок, там должны быть CD.
Я взяла пару штук и выбрала Карлоса Сантану. Мы поговорили о моей школе, о его университете, а потом и о нас.
– Я не хочу, чтобы ты плохо обо мне думал, – сказала я.
– Ты шутишь? Это все равно что плохо думать о себе самом… короче, мы оба делаем одно и то же одним и тем же способом. Даже не так, для меня это еще более бесчестно, так как у меня есть девушка. Но, видишь ли, она…
– Тебе не даст, – прервала я его, улыбаясь.
– Именно, – сказал он, тоже улыбаясь.
Он въехал в какую-то захудалую улочку и остановился около дома с зелеными воротами, вышел из машины и открыл ворота, затем снова сел в машину, и я отметила изображение Че Гевары на его майке, совершенно мокрой.
– Блядь!… – воскликнул он. – Всего лишь осень, а погода уже премерзкая.