Самодержавие и либерализм: эпоха Николая I и Луи-Филиппа Орлеанского

Детство и юность. Взросление

Все люди родом из детства. И царственные особы – не исключение. Казалось бы, маленькие Луи-Филипп и Николай воспитывались в совершенно разных условиях, в разной обстановке, с применением различных воспитательных методик. Но при более внимательном анализе детского опыта обоих монархов в нем просматриваются сходные черты.

Отцы обоих ушли из жизни трагически: отказавшийся от своего титула и перешедший на сторону Революции герцог Филипп, ставший «гражданином Эгалите», голосовавший за казнь Людовика XVI, в итоге сам был гильотинирован якобинцами как «враг народа» 6 ноября 1793 г. Император Павел I был убит заговорщиками. Герцог Орлеанский к моменту смерти отца был уже взрослым, самостоятельным человеком, который сам едва избежал гильотины. Николаю же было всего пять лет, когда погиб его отец. Но, несомненно, этот трагический опыт и воспоминания не могли не повлиять на будущую судьбу обоих.

Ни тот, ни другой не были прямыми наследниками престола, хотя и находились все время поблизости от него. Герцоги Орлеанские, представители младшей ветви династии Бурбонов, принадлежали к числу принцев крови, а один из них, племянник Людовика XIV Филипп Орлеанский, в течение восьми лет (1715–1723) был даже регентом при малолетнем Людовике XV. Однако королем из всей фамилии стал только Луи-Филипп, да и то в результате революции и отречения Карла Х. Причем Карл X отрекся от престола в пользу своего внука, герцога Бордоского, назначив герцога Орлеанского всего лишь регентом при малолетнем внуке.

С легкой руки В.О. Ключевского Николая Павловича нередко именуют «случайным императором»[36], хотя многолетнее его правление случайностью назвать весьма сложно. Он был третьим сыном в семье, и старшие братья, Александр и Константин, называли его «добрым малым». Его не готовили в наследники престола, а о том, что трон уготован именно ему, Николай узнал только после смерти императора Александра I, да и то принял корону далеко не сразу, а после неоднократного отказа от власти своего старшего брата Константина.

Как воспитывали обоих государей? Вроде бы по-разному. Николай родился 6 июля 1796 г. в Царском Селе. Императрица Екатерина, плохая мать, но заботливая бабушка, поздравив Марию Федоровну, написала своему доверенному лицу барону Гримму: «Сегодня в три часа утра мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков, а руки немного меньше моих. В жизнь мою первый раз вижу такого богатыря»[37]. Великая императрица успела лишь порадоваться рождению внука-богатыря (61 см), а спустя четыре месяца ее уже не стало. В отличие от двух старших сыновей Павла Петровича – Александра и Константина, воспитывавшихся бабкой, – воспитанием младших – Николая и Михаила – занимались родители. Павел оказался чрезвычайно нежным отцом, при малейшей возможности посещал младших сыновей на их половине, с удовольствием играл с ними, шутливо называя «мои барашки»[38]. Хотя у Николая память об отце почему-то оказалась связана с «чувством страха и схожим с ним чувством почитания»[39]. Мать же, напротив, держалась с детьми холодно и сухо и довольствовалась тем, что виделась с ними во время специальной «аудиенции» четверть или полчаса в день. Маленькие Николай и Михаил страшились этой холодной, чопорной женщины, которую все хвалили за доброту, но которая отказывала своим детям в малейшей ласке.

Когда Николаю минуло пять лет и отца уже не было в живых, Мария Федоровна соизволила вплотную заняться сыновьями. С присущей ей немецкой пунктуальностью она разработала весьма рациональную систему воспитания. Огромное значение придавалось гигиене и физическому развитию царевичей. Николай и Михаил спали на железных кроватях. Два волосяных матраса, обтянутые холстом, и третий, обтянутый кожей, составляли постель; две подушки, набитые перьями; одеяло из канифаса[40] летом, а зимой – ватное из белой тафты[41]. Прогулки были обязательны в любую погоду. Первыми игрушками великих князей были деревянные ружья и шпаги, английские головоломки, шахматы, книжки с картинками, музыкальные инструменты. На игрушки Мария Федоровна не скупилась, считая, что они развивают сообразительность и память малышей. В этой практической системе воспитания не было места изнеженности, но она не давала простора непосредственности и живости, присущей детям[42].

Поначалу большое влияние на детей оказывали не столько родители, сколько няни и бонны-воспитательницы – Шарлотта Карловна Ливен и Евгения Васильевна Лайон, назначенные еще императрицей Екатериной. Судя по всему, особое влияние на маленького Николая имела мисс Лайон, которую мальчик, обыгрывая на английский манер ее фамилию, называл «няня-львица». Все звали ее англичанкой, хотя на самом деле она была шотландкой[43]. Джейн Лайон, на русский манер – Евгения Васильевна, «дочь лепного мастера», оказалась в Петербурге с семьей в ту пору, когда в моду при дворе и в обществе стремительно входило все английское. Весной 1784 г. в Петербург прибыли шотландские строители и художники, приглашенные зодчим Камероном для работ в Царском Селе. Первоначально контракт был заключен на три года, но многие пожелали остаться в России, среди них и штукатурный мастер Вильям Лайон, отец Джейн. В 1794 г. она оказалась в Варшаве, сопровождая супругу драгунского полковника Чичерина с двумя детьми, где та должна была встретиться с мужем. В Польше, пережившей в 1793 г. второй раздел, разгоралось восстание за независимость. Войска Тадеуша Костюшко бились с русскими войсками. Попав к полякам в плен вместе с другими русскими женщинами, Лайон провела две недели узницей в здании арсенала. Еще четыре месяца дамы прожили в «Брюлевском дворце» при довольно сносном содержании, но постоянно опасаясь за свою жизнь. Затем русских женщин перевели в здание, где находились другие пленники. Здесь и встретили они весть о своем освобождении[44].

Смелая, решительная, открытая, при этом вспыльчивая и отходчивая, мисс Лайон очень привязалась к воспитаннику. Она была готова в случае необходимости поступать наперекор приказаниям гувернанток, графини Ливен и даже императрицы Марии Федоровны – лишь бы это шло на пользу ее подопечному[45].

По словам Н.К. Шильдера, Николай неоднократно говорил, что свою ненависть к полякам он унаследовал от няни. Скорее всего император перенес в далекое детство более поздние впечатления, быть может, о тех временах, когда пил чай у няни и слушал ее воспоминания о жестокостях, творившихся в 1794 г. в Варшаве. Можно согласиться с мнением российской исследовательницы Е. Щербаковой, что вряд ли мисс Лайон пришло бы в голову развлекать подобными рассказами маленького мальчика[46]. В любом случае, влияние «шотландской львицы» на формирование характера будущего государя несомненно[47]. Готовить к разлуке с няней Николая стали исподволь и заранее. Когда двор на лето переехал в Павловск, великий князь не увидел рядом своей любимицы. В июне 1803 г. Евгения Васильевна вышла замуж и стала госпожой Вечесловой. Они виделись все реже, но продолжали испытывать друг к другу прежнюю нежность. По восшествии на престол Николай I не забывал свою няню, навещал Евгению Васильевну в Аничковом дворце, где ей была отведена квартира, в которой она прожила до своей смерти в 1842 г.[48]

Общаясь с воспитательницами, Николай проникся строгой полу-немецкой, полуанглийской моралью. Это пуританство весьма контрастировало с добродушием, простотой и вседозволенностью, принятыми в русских семьях. Он учился следить за собой, постоянно себя контролировать, не терять самообладания. Его товарищи по играм, подобранные гувернантками, носили немецкие имена: граф Адам Вюртембергский, маленький Адлерберг. Считалось, что для правильного воспитания отпрыска правящей династии России надо остерегаться всего русского[49]. Правда, сам Николай, став государем, будет, напротив, сторониться всего иностранного.

Опасаясь, что женское окружение сделает характер Николая слишком мягким, Павел занялся поиском образованного и благовоспитанного наставника для сына. Среди кандидатур на это место был даже Ф.-Р. де Шатобриан, написавший об этом в своих «Замогильных записках»[50]. В итоге Павел выбрал графа Семена Романовича Воронцова, российского посла в Великобритании. Выдающийся дипломат и горячий поклонник английской конституции, граф, возможно, справился бы с этой задачей. Но он испытывал такое отвращение от мысли о возвращении из своей любимой Англии в Россию, что уклонился от просьбы императора[51]. После его вежливого отказа Николай и Михаил были переданы на попечение уроженца Курляндии генерала Матвея Ивановича Ламздорфа, директора Кадетского корпуса, приступившего зимой 1800–1801 гг. к исполнению своих обязанностей воспитателя. Честный и благородный старый военный с небывалым усердием радел о воспитании и образовании своих учеников, подчеркивая важность соблюдения дисциплины и уповая преимущественно на выговоры, приказы и наказания. Никакого удовольствия от этих свирепых кар генерал не получал, просто «время было такое: били людей по убеждению, а не из злобы»[52].

Сам же Николай позднее писал о чувстве постоянного страха, внушаемого воспитателем: «Страх и искание, как избегнуть от наказания, более всего занимали мой ум…»[53] Ламздорф рано познакомил Николая со своеобразным опытом грубой казарменной дисциплины, и Николай мало-помалу начал любить скромный и простой мир, выстроенный по ее законам.

Трагическая смерть отца почти не коснулась пятилетнего Николая. Его спальня находилась над спальней императора Павла. Уже когда трагедия свершилась, дети были разбужены Шарлоттой Карловной, одеты, отведены к матери и отправлены в Зимний дворец. О смерти отца им ничего не сказали. На следующий день после гибели Павла императрица привела Николая и Михаила к своему старшему сыну Александру, ставшему императором, со словами: «Отныне ты их отец!» Однако Александр, поглощенный размахом стоящих перед ним задач, не стремится взвалить на себя еще и воспитание младших братьев. Поэтому в детской продолжал властвовать Ламздорф.

Один из самых распространенных мифов о Николае Павловиче, чему он, неизменно требовательный к себе, немало способствовал своими высказываниями, это миф о его плохом образовании. На самом деле оно вполне соответствовало университетскому курсу того времени[54]. Перечень предметов, изучавшихся великими князьями, весьма внушителен: русский язык и словесность; французский, английский, немецкий, латинский и древнегреческий языки, русская и всемирная история, география, арифметика, рисование, музыка, верховая езда, танцы, фехтование, военные науки и особенно инженерное дело. Правда, Николай Павлович не был склонен к отвлеченным наукам или философии. Из гуманитарных дисциплин лишь история привлекала его как «наставница жизни» и описание жизни знаменитых полководцев и монархов. Император при врожденной способности к живым языкам охотно пользовался французским, немецким, английским, однако с юношеских лет имел стойкую неприязнь к древним языкам, считая их знание излишней «роскошью» в практической жизни[55]. Иными словами, о скудном образовании Николая не могло быть и речи. Правда, учиться Николай не любил. Он позднее писал: «В учении я видел только принуждение и учился без охоты. Меня часто и, я думаю, не без причины, обвиняли в лености и рассеянности; но нередки были случаи, когда во время уроков Ламздорф больно бил меня тростью»[56]. После гимназического курса наук великие князья прослушали еще цикл лекций по этике, логике, политическим наукам, государственному праву и политэкономии. К ним во дворец приходили лучшие ученые. Николай и Михаил слушали их, скучая, рисуя на полях тетрадей карикатуры. Тем не менее преподаватели признавали, что у Николая живой ум и прекрасная память. Единственный интересовавший его предмет – это искусство фортификации. В течение всей своей жизни он смотрел на себя как на специалиста в этой области и с удовольствием называл себя «инженером». Его пристрастие к армии росло с годами; он лучше любого офицера знал все секреты строевой службы.

Нашествие войск Наполеона в 1812 г. вызвало у Николая настоящий шок; казалось, за считанные дни он повзрослел на несколько лет. Его, с детства чуждого всему русскому, вдруг охватил патриотический подъем. Он умолял мать позволить ему участвовать в сражениях, но напрасно. Николай пришел в ярость, узнав, что Москва взята французами, но продолжал верить в благополучный исход войны. Он даже заключил пари с сестрой Анной, что первого января 1813 г. на территории России не останется ни одного француза. Пари он выиграл. «Я отдала ему серебряный рубль, – писала великая княжна, – и он засунул его под галстук, идя на благодарственный молебен, который служили в Казанском соборе в честь освобождения России»[57].

А теперь обратимся к детству Луи-Филиппа. Он был первенцем в семье Луи-Филиппа-Жозефа, герцога Шартрского и Марии-Аделаиды де Бурбон-Пентьевр, правнучки «короля-солнца» и мадам де Монтеспан, и появился на свет в Париже 6 октября 1773 г. Тогда еще был жив глава Орлеанского дома, Луи-Филипп, по прозвищу Толстый, которому и принадлежал титул герцога Орлеанского. С его смертью в 1785 г. этот титул перешел к его сыну, будущему Филиппу-Эгалите, а титул герцога Шартрского унаследовал его сын, будущий король Луи-Филипп. При рождении же малыш получил титул герцога Валуа. Вслед за ним в семье родились еще два мальчика и две девочки-близняшки, одна из которых умерла в младенчестве.

Что касается воспитательной стратегии, то при воспитании Луи-Филиппа применялся совсем иной подход, нежели при воспитании Николая Павловича, да и учителя были иными. Если Николай из мягких женских рук попал в жесткие мужские, то Луи-Филипп напротив: когда ему исполнилось шесть лет и сменилось несколько наставников, воспитательницей Луи-Филиппа, его братьев и сестры Аделаиды была назначена очаровательная 34-летняя графиня Стефани де Жанлис, начинающая детская писательница, восторженная почитательница идей Ж.-Ж. Руссо и одновременно – любовница герцога Шартрского. Сначала он пристроил ее к своей супруге в качестве фрейлины, а затем определил гувернанткой к своим детям. Мадам Жанлис оказалась умелым, даже талантливым педагогом, применявшим разнообразные методы воспитания, в том числе и спартанские. Под ее руководством Луи-Филипп приобрел глубокие и разносторонние знания, усвоил либеральный образ мыслей, любовь к путешествиям, привычку к простоте и выносливость (в этом они с Николаем I были похожи).

Своим трудолюбием герцог Орлеанский также был во многом обязан мадам де Жанлис. Она говорила своим воспитанникам: «Очень важно уметь использовать каждую минуту, каждую секунду». Действительно, их день – с шести часов утра до десяти вечера – был расписан по минутам[58]. Своей воспитательнице Луи-Филипп был обязан и знанием иностранных языков. По утрам дети изучали ботанику с садовником, говорившим по-немецки; на немецком они продолжали разговаривать за завтраком; во время послеполуденной прогулки их сопровождал учитель английского; за ужином они беседовали на итальянском и завершали день испанским. «В результате такого образования, – констатировал герцог Орлеанский, – в двенадцатилетнем возрасте я говорил на четырех языках и знал английский так же хорошо, как французский»[59]. Впоследствии, уже будучи королем и учитывая важность франко-английских отношений, Луи-Филипп как-то сказал: «Чтобы проводить разумную политику, необходимы англичане, владеющие французским, и французы, знающие английский»[60].

Мадам де Жанлис не пренебрегала гуманитарными науками, но особое внимание уделяла практическим вещам, тем наукам, которые она сама страстно любила. Она заставляла своих учеников постигать основы математики, физики, естественной истории, архитектуры, ботаники. Значительное время она уделяла физическому развитию детей, посвящая много часов в день гимнастическим упражнениям, бегу и плаванию. Наконец, она пыталась привить им свои идеи, мнения и манеры. Она не хотела, чтобы юные аристократы занимались исключительно военным делом и охотой, и направляла их, по словам биографа Луи-Филиппа Ж. Берто, в сторону рабочих классов, посылая их то в мастерские, где их обучали изготовлению булавок, то к торговцам, которые им показывали, как делаются уксус и горчица. Эта практичная женщина хотела, чтобы дети получили разностороннее образование и были сведущи как в ремесленном труде, так и в науках[61]. В результате к семнадцати годам из рыхлого, болезненного подростка Луи-Филипп превратился в атлетически сложенного юношу, наделенного отменным здоровьем, недюжинной физической силой и твердостью духа.

Каков же был итог воспитания наших героев? Конечно, их воспитывали по-разному. Если Николай вынес чувство страха к своему наставнику Ламздорфу, то Луи-Филипп до конца своих дней сохранял благодарность мадам де Жанлис. Она дожила до восшествия своего воспитанника на престол, и умерла в зените своей писательской славы, а благодарный король выплачивал ей почетную пенсию. Либеральные убеждения Луи-Филиппа сформировались не столько под влиянием отца, сколько мадам Жанлис. Именно она познакомила юного принца с Монтескье и Руссо, именно она внушила ему широкие взгляды на окружающий мир. Прагматизм, практицизм и педантизм, присущие Луи-Филиппу, – это тоже результат воспитательной работы мадам Жанлис. Что бы ни говорил сам Луи-Филипп о суровости своей наставницы, мадам Жанлис наилучшим образом подготовила его к судьбе, которая его ожидала.

Помимо широкого и солидного образования, Луи-Филипп прошел настоящую школу жизни, что впоследствии ему очень пригодилось. Много лет спустя, вспоминая свое детство и свою воспитательницу, Луи-Филипп рассказывал Виктору Гюго: «О, мы с сестрой прошли суровую школу. Вставали мы обыкновенно в шесть часов, ели жареную говядину да хлеб с молоком; ни сластей, ни лакомств, никаких удовольствий не полагалось: ученье и работа, работа и ученье – вот и все. Ведь это Жанлис приучила меня спать на голых досках; она же обучила многим ручным мастерствам, и вот благодаря ей я знаю теперь всего понемножку: могу даже постричь, а при случае пустить кровь не хуже Фигаро. Я и столяр, и конюх, и каменщик, и кузнец»[62].

Когда в 1843 г. королева Великобритании Виктория была приглашена во Францию, в королевский замок Ё (Eu), что в Нормандии, во время прогулки по парку король галантно предложил ей угоститься персиком. Королева оказалась в затруднении, не зная, как его очистить. Тогда Луи-Филипп достал из своего кармана большой нож со словами: «Когда-то мне приходилось жить, имея сорок су в день и нож в кармане. С тех пор прошло много лет. И я мог бы оставить эту привычку, но я этого не сделал, поскольку никогда не знаешь, что тебя ждет»[63].

Что получилось в результате «воспитательного хаоса», царившего в российской императорской семье? Строгость установленного Марией Федоровной этикета привела к тому, что товарищей в играх и занятиях у Николая почти не было. Его детство протекало в основном в обществе младшего брата Михаила и сестры Анны, с которыми у него на всю жизнь сохранились теплые дружеские отношения.

Неудачный подбор преподавателей (они были отличными учеными, но слабыми педагогами) и личные пристрастия Николая привели к тому, что интерес его к изучаемым предметам был весьма избирателен. Гуманитарные дисциплины, особенно философия, логика, политические науки, эстетика, навсегда остались для него пустой болтовней и не привлекали особого внимания. Он неплохо знал военную историю, а также интересовался жизнеописаниями великих полководцев и государственных деятелей. Музыка Николая глубоко не трогала, хотя он хорошо пел, особенно любил церковное пение. В целом образование Николая Павловича оказалось весьма обширным, но в нем, безусловно, имелись значительные пробелы. Это было вызвано отчасти неудовлетворительным преподаванием тех или иных предметов, отчасти же характером самого великого князя.