Только о личном. Страницы из юношеского дневника. Лирика

Многие меня считают уравновешенной, но это неверно. В глубине души я всегда полна вспышек различных чувств, хотя наружно могу быть сдержанной. Ведь когда Костя уверял, что Павлуше нравится Катя, я до боли ясно поняла, насколько он нужен мне, но, стараясь это скрыть, улыбаясь на слова Кости, я равнодушно сказала, что в этом я давно была уверена. Да, быть веселой и улыбаться, когда грустно на душе, к этому я стремлюсь. Но мое умение владеть собой далеко не совершенно, и часто проскальзывает то, что я хотела бы скрыть. Костя считает, что у меня есть сила воли, и как-то мне сказал: «Я уверен, что, если бы вы решили, что не должны любить человека, которого полюбили, то вы сумели бы побороть в себе это чувство, а если бы не уничтожили его совсем, то спрятали бы так глубоко, что об этом знали бы только вы одни». В другой раз он как-то заметил, что я могу быть жестокой, а вот Катя совсем не похожа на меня.

Костя умный, он сознает, что неинтересен и не будет иметь успеха, а потому замыкается в самом себе, стараясь быть чрезмерно вежливым. Мне кажется, он не поймет настоящего глубокого чувства и на него не ответит тем же. В его присутствии невольно замыкаешься и не поймешь, по дружбе он что-нибудь делает, о чем попросишь, или ради простого приличия. Теперь Костя служит на Путиловском заводе[164] и готовится к экзамену в ВУЗ, поэтому занят и к нам приходит реже. Когда он выпьет, делается неприятным, придирчивым, просто отталкивающим, а пить он любит втихомолку, как говорят мальчики. Возможно, я не совсем справедлива к нему и сгущаю краски, но таких, как он, я просто не люблю, хотя он не так уж плох. У Миши Москвина есть свои странности и чудачества, но я его с Костей не сравню. В конце концов, у Миши это все напускное желание пооригинальничать. Его случай с трамваем, который он часто рассказывает, стал просто анекдотом[165], и когда он начинает свой приключенческий рассказ, его со смехом останавливают, просят не врать, на что он не обижается и начинает сочинять что-нибудь новое, но ему, конечно, никто не верит. Он очень простой, открытый, добродушный, и я его люблю и привыкла к нему. У него есть изобретательские способности, он увлекается чертежами, и в будущем из него получится хороший инженер. Я уверена, что он продолжает любить Катю, но старается это скрыть.

19 января. Должна сознаться, что Сережа меня хорошо знает. Как-то я с ним гуляла в парке, и он, разговаривая со мной, сказал: «Хорошо ли ты уверена, что твое увлечение прошло? Так ли это? Может быть, ты еще сама не отдаешь себе отчета в своем чувстве и хочешь себя убедить, что все это пустой обман?» Как он был прав тогда! Когда я узнала, что Павлуше нравится Катя, я заставила уверить себя, что он для меня безразличен, и думала о нем как о хорошем, умном мальчике, стараясь занять себя другими. Возможно, это продолжалось бы долго, но постепенно за это время много изменилось.

Когда приехал Боря Абрамов, мы при встрече были рады, расцеловались, но, как и надо было ожидать, мы с ним на «ты» не перешли. Он по-прежнему внимателен ко мне и со мною ласков. Когда был в школе вечер, Павлуша уговаривал меня и Катю на этот вечер не ходить и остаться дома, но за нами зашли Витя, Толя и уговорили с ними пойти. Мы потанцевали несколько танцев, когда к нам подошли Миша, Павлуша и Боря. Они сказали, что пришли за нами, чтобы нас увести домой, что Мария Ивановна просила нас вернуться. Катя, надув губки, сказала, что ей здесь очень весело и что домой она не собирается, что это они выдумали нарочно, чтобы испортить ей настроение, и продолжала танцевать с Толей и другими мальчиками, а Павлуша, Миша и Боря были со мной, уговаривая меня вернуться домой. Я им обещала после нескольких танцев, которые должна была танцевать с Витей и Рупертом. Они остались меня ждать. Ко мне подбежала Катя, недовольная тем, что я собираюсь уходить с вечера. «Правда ли это? Я знаю, что тебе весело только с ними, но я хочу танцевать и домой не собираюсь, а если ты уйдешь, то должна уйти и я». – «Если тебе так весело, то я могу остаться», – сказала я и пошла танцевать с Борей. Когда Миша и Павлуша узнали, что я остаюсь, Миша настаивал, чтобы я свое обещание сдержала. Я видела, что Кате не так уж было весело, она была недовольна, что Миша и Павлуша к ней не подходили и с ней не танцевали. Когда вечер кончился, нас провожали Витя, Толя, Шишмарев[166], а придя домой, мы застали гостей – Жанну[167] и Женю Залькиндсона. Мария Ивановна устроила чай, Боря с Павлушей принесли пирожных. Катя старалась подчеркнуть, что ей было очень весело, но Мария Ивановна была ею недовольна, сказав ей, что она через Борю просила вернуться с вечера. Когда мы ложились спать, Катя сказала мне: «Я давно замечаю, что ты все больше сближаешься с мальчиками, а я от них отдаляюсь». – «Это тебе только кажется, – заметила я. – А если это так, то в этом виновата ты сама. Почему ты все время показываешь им, что ты ими недовольна?» Она ничего мне не ответила и начала говорить о другом.

21 января. Катя и Алеша ушли в школу, а я снова сижу дома. Утром занималась, а остальное время читала. Когда прочла свою книгу и читать больше было нечего, я достала любимого «Дон Кихота» Сервантеса[168] и с большим удовольствием его перечитывала, а потом писала стихи. Вечером пришли Сережа, Павлуша и Миша, и мы хорошо провели вечер. Сережа декламировал стихи. Павлуша играл шопеновские вещи[169]. Мы много говорили о прочитанных книгах, о школе, ведь они сами недавно ее кончили и наши учителя были им хорошо знакомы.

22 января. Я часто задумываюсь, что выйдет из меня в будущем, а также из моей поэзии. Я чувствую, что надо глубже всматриваться в жизнь и больше думать над сложными жизненными вопросами, и мне вспоминаются слова Кудрявцева[170], написанные в моей тетради со стихами: «Надо критически осматривать свой багаж, безжалостно выбрасывая все поношенное и ненужное. Надо уметь дерзать, быть жестоким и в то же время пылать огнем, только не быть теплым. Ваша индивидуальность принесет вам тысячи терзаний, но помните, что благородный металл только закаляется, пройдя через нестерпимый огонь. Гений есть гений, плюс труд и терпение. Искренне желаю вам успеха. Н. Кудрявцев». Чем больше я вдумываюсь в его слова, тем больше нахожу в них смысла. Прошли года с тех пор, и я уже не девочка. Я чувствую, как я изменилась, ощущаю, насколько я выросла в своем развитии, пересматриваю свой багаж умственный и внутренний. Многие мои взгляды стали не такими наивными и детскими, как были раньше, и все же я далеко не взрослая и настоящей жизни не знаю. Ведь я только стою на ее пороге. Но у меня много желаний, веры в будущее, и надо только зря не растратить свои силы и способности. В жизни, конечно, будут ошибки, без ошибок, даже очень мучительных, не обойтись, но ведь каждая жизненная ошибка приносит опыт, а потому их не надо бояться. Однако я чересчур расфилософствовалась. Перед другими я не люблю открывать свой внутренний мир, я все же достаточно скрытная; но иногда мне хочется быть откровенной до самой глубины своих мыслей, и быть понятой до конца. Я не успеваю записать мои мысли и сама в них не всегда достаточно разбираюсь. Иногда даже трудно сказать, о чем я думаю. Слишком много в голове мыслей, бурно несущихся, я не успеваю следить за их полетом и тогда забываю про беспечный смех.

26 января. Я не писала, что 24 января [дядя] Миша праздновал день своего рождения и пригласил меня и Катю с двумя мальчиками по нашему выбору. С нами поехали Миша и Витя. Я, конечно, больше хотела, чтобы поехал Павлуша, но он отказался. У дяди Миши было много гостей, но почти все незнакомые. Была Лена Александровна, Зина, Маруся с женихом и брат Маруси, Жора. Марусина свадьба отложена, они не нашли себе комнату. Мы танцевали с нашими мальчиками и другими молодыми людьми, знакомыми Марины. Мне понравился один студент, – он очень симпатичный, веселый и хорошо играет на рояле. Я с ним много танцевала, и даже мазурку, которую редко кто теперь танцует. Марина была хорошо одета, в шелковом платье, с парикмахерской прической и была интересной. Ужин был очень хороший, богатая сервировка и много вкусных закусок, вин, наливок, ликеров. После ужина был чай с вкусными тортами. За ужином Марина так напилась, что с ней было плохо, и Людмила Владимировна[171], уведя ее в спальню, уложила спать. Мы оставались до первых трамваев, и я долго в этот вечер разговаривала с Витей.

Он мне сказал: «Я только один раз был сильно увлечен, но я не мог ни на что надеяться и много работал над собой, чтобы это чувство не перешло в настоящую любовь. Последнее время я наблюдал за вами и понял, что вы увлечены, но я еще не вполне уверен, что знаю, кто он. И возможно, ошибаюсь. Скажите мне, что я не ошибся, и за ваше доверие я отвечу тем же и назову имя той, кем я был увлечен; может быть, это чувство и теперь горит в моем сердце. Скажите же, что я не ошибся, и я даю вам слово сохранить вашу тайну». Я колебалась и молчала. Он был серьезен, и в его глазах была печаль. «Вы, Таня, увлечены Павлушей, и, возможно, это сильнее, чем я предполагал». – «Хорошо, я вам верю и скажу правду. Вы не ошиблись, он мне больше чем нравится, и чувство растет в моем сердце с каждой новой встречей». – «За ваше доверие ко мне я вам отвечу искренностью. Мое безнадежное чувство, заставляющее меня страдать, – это моя любовь к вам. Вот почему мне и хочется уехать на юг из Детского». Что я могла сказать ему? Я снова видела мягкий, ласкающий взгляд голубых глаз и подумала: такие люди, как он, обычно не бывают счастливы, они слишком мягкие и печальные. В этот вечер он много говорил о себе, о своем настроении и дальнейших планах в жизни. Я слушала его, и мне было грустно.

Приехав в Детское, мы легли спать, но я сразу заснуть не могла.

27 января. На другой день после рождения дяди Миши был Татьянин день[172] – день моих именин, и я получила поздравительную телеграмму от мамы, папы и Бори и денежный перевод. Этот день прошел хорошо. Мария Ивановна и Катя подарили мне коробку конфет, а я купила к чаю сладости и бутылку вина. Вечером Мария Ивановна и Михаил Ефремович уехали в гости в Ленинград. Я никого не звала, но ко мне пришли Тася, Павлуша, Миша, Костя и Сережа. Мальчики принесли конфет, торт и бутылку портвейна. Боря Абрамов и Боря Соколов помогали мне по хозяйству. Тася пела, Павлуша играл вальсы и фокстроты, и мы много танцевали. Играли в фанты и другие игры, и я даже устала, особенно после вечера дяди Миши, и не была весела, как обычно. Разошлись во втором часу ночи. За чаем говорили тосты и пили за меня с разными пожеланиями.

28 января. Между Катей и Мишей восстановились прежние хорошие отношения. Миша, как и раньше, проявляет к Кате свою любовь; Катя тоже стала больше уделять ему внимания. Теперь он стал больше ей нравиться, и недавно она меня уверяла, что он самый умный из мальчиков. Ей доставляет удовольствие его влюбленность, и она, кокетничая с ним и не отдавая себе отчета, играет его чувством. Чем все это кончится? Мне думается, что она даже не сознает, насколько эта игра опасна, как игра ребенка с огнем. Если она действительно любит Мишу, то я радуюсь за него, так как понимаю, что его чувство не мальчишеское увлечение, а настоящая большая любовь.

Мое увлечение Павлушей растет, я чувствую, как я меняюсь при его приходе, я становлюсь оживленнее, мои глаза загораются ярче, и я задаю себе вопрос: «Любит, не любит?» Вопрос древний, как мир. Самые разнообразные люди, в различные далекие эпохи с трепетом ждали ответа на этот вопрос, задумываясь над ним. Удачно ли мое чувство, и что оно принесет? Если окажется, что я для Павлуши безразлична и он меня не любит, я должна свое чувство погасить. Но какое это принесет мне страдание! Если же я встречу искреннюю и настоящую любовь, тогда передо мной встанет много неразрешенных вопросов. Прежде всего я должна учиться дальше. А насколько сильно он может меня любить? Ведь меня надо еще и понять. Я не так гармонична и имею свои недостатки, но сейчас все эти вопросы не имеют значения, и мне хочется видеть его чаще, быть к нему ближе. Если наше чувство сольется, как оно озарит рассвет нашей жизни! Пускай даже эти радости будут не вечны, как могут они быть прекрасны! От уверенности в победе я часто перехожу к сомнениям и порывам сердечной тоски, но и в этом для меня новом чувстве есть радость.

30 января. В одно из воскресений к нам приехала Тася Ксуареб, – племянница знакомой Марии Ивановны, – и Таня Залькиндсон[173] с Жоржем. Тася некрасивая, толстая, неразговорчивая, и занять ее трудно. Кате, как хозяйке, пришлось больше всех уделять ей внимания, а я была с Таней и Жоржем. Вечером пришли Миша и Павлуша. Оставшись с Тасей вдвоем, я только начала подыскивать подходящую тему для разговора, как в дверях увидела Павлушу, который знаками звал меня подойти к нему. Я подошла, и он мне сказал: «Идемте провожать на вокзал Таню и Жоржа!» – «А как же Катя? – спросила я. – Ведь она не может оставить Тасю и пойти с нами». – «Но ведь мы можем пойти и без нее». Я согласилась, и мы пошли; с нами пошел и Боря. Дорогой мальчики подсмеивались над Тасей, говоря, что подобного экземпляра им встречать не приходилось: мало того, что урод, но еще и «глупая мямля». «Вот вы тоже урод, – обратился ко мне Павлуша, – но все же на вас хоть смотреть приятно». – «Это уж слишком! Хотя это комплимент в вашем духе, но все же будьте осторожней», – заметила я. Когда мы вернулись домой, Катя, встретив нас, выразила свое неудовольствие и обиду, что мы ушли без нее. Вечером, взяв книгу, я долго читала, а потом Миша и Боря пришли и позвали меня играть в почту. Тася уехала с последним поездом.

1 февраля. Сегодня Катя и Боря уехали в Ленинград смотреть «Лебединое озеро»[174] вместе с Толей Лапшиным и Тасей. В этот вечер в нашей школе был концерт, и Павлуша зашел за мной. До школы он меня довез на извозчике. Там все время со мной были Пирогов и Руперт. Концерт был интересный, но мы с Павлушей до конца не остались и ушли немного раньше. Мы шли под руку по освещенной улице. Вечер был морозный, под ногами скрипел снег, и падали белые хлопья. Домой идти не хотелось, и мы сделали это лишь после прогулки до вокзала.

В столовой сидели Михаил Ефремович и бабушка, больше никого не было. Мы вошли в гостиную, Павлуша сел к пианино и начал играть, а потом пересел ко мне на диван, и мы, не замечая времени, говорили о многом. Павлуша был откровенней, чем обычно, мы разговаривали об искусстве, музыке и жизни. Он сказал: «Я до сих пор не могу вспоминать о своей глупости – об увлечении Катей. Ведь это было все несерьезно, а просто какое-то мальчишество. И как я сам себе смешон! Нужно ж было мне объясниться ей в любви, вовсе ее не любя». – «Но ведь вы тогда были увлечены ею, и это было искренне; и не удивительно, она ведь очень хорошенькая». – «Это все не то. Ведь я не знаю, способен ли я вообще любить по-настоящему». – «Тогда я вас не понимаю. Как вы могли говорить ей о своей любви, не проверив себя. А если бы она ответила вам взаимностью, что тогда?» – «Пришлось бы объяснить, что это ошибка», – сказал он. – «Конечно, ошибаться можно, – заметила я. – Но вы понимаете, что чувством играть опасно, можно навсегда убить настоящую любовь, которая в жизни бывает так редко». – «Да, но я думаю, что сердце Кати ранить трудно, я слишком хорошо ее знаю, – добавил он. – Вообще я больше склонен к жизни холостяцкой».

Мы замолчали. «Я совсем не понимаю желания Кати поступить в морской техникум. Что это за фантазия?» – сказала я. – «Я уверен также, что из ее дальнейшего учения ничего не выйдет, это все одни слова. Очень многие, кто даже не так хорошо ее знает, говорят, что она рано выйдет замуж, и я с этим согласен», – улыбаясь, сказал он. – «А вот я не выйду замуж совсем». – «Нет, вы выйдете тоже, но только не так скоро, ко времени окончания ВУЗа», – улыбнулся Павлуша. – «Но почему вы так думаете?» – спросила я, смеясь. – «Это так я думаю по моим соображениям. Вот если Катя рано не выйдет замуж, то совсем не выйдет, или выйдет неудачно». – «Но почему вы так говорите? У нее есть все данные быть счастливой». – «Это потому, что с годами ее успех уменьшится. Ведь сейчас вся ее прелесть в том, что ей 16 лет, а когда эти годы пройдут, многое, что теперь так привлекает в ней, не будет интересным». – «Я непременно приеду на Катину свадьбу», – сказала я. Он засмеялся: «А вдруг приедете с мужем». – «О нет, этого не случится; во-первых, я должна учиться дальше, а во-вторых, для этого надо, чтобы человек, которого я полюбила, отвечал моим запросам и любил меня с не меньшей силой, а это почти невозможно». Павлуша со мной не спорил, очевидно, он верил в то, что я ему говорила. Незаметно мы досидели до приезда Кати и Бори. После этого вечера я Павлушу не видела несколько дней.

2 февраля. Я чувствую, как я порою не могу сдержать краску на своем лице, когда вижу Павлушу, хотя и хочу скрыть свое чувство. Я ясно вижу все недостатки сложного характера Павлуши, и все же как он мне нравится! Я сознаю, что он мне дорог такой, как есть. Мне бывает хорошо и радостно только с ним. Временами мне кажется, что он меня любит, и тогда мое сердце наполняется небывалым счастьем, а жизнь озаряется светлой радостью. Но часто в сердце растет тревога и появляется уверенность, что это только ошибка и пустой обман, и сердце наполняется сомнениями. В такие минуты пропадает смех, а смеяться надо, чтобы никто не заметил мимолетной тоски в потухающих глазах. Ведь я до боли самолюбива, и боюсь, что не сумею скрыть то, что хочу. Я не научилась еще владеть собой и неопытна; мне бывает страшно, что я не вовремя вспыхну, покраснею или побледнею, и улыбка сбежит с моих губ, и тогда я напрягаю все силы своей души, чтобы овладеть собой, следя за переменой своего лица и настроения. Возможно, что Павлуша не уверен в моем чувстве к нему, а только догадывается, но окружающие, вероятно, не сомневаются. Временами мне хочется прямым вопросом прервать мои сомнения, но я чувствую, что это невозможно, и снова дружески смеюсь. А когда посмотрю на себя со стороны, мне все кажется смешным и я нахожу – какая я еще глупая девчонка! Последнее время внешне Павлуша мне оказывает внимание и наши отношения имеют дружески-насмешливый оттенок. Мы часто подсмеиваемся друг над другом. Если же говорим о чем-нибудь серьезном, он шутя при всех заявляет, что, когда я буду инженером, он постарается выйти за меня замуж. А когда я говорю, что мне очень нравится муж Тани Залькиндсон – Жорж, Павлуша шутливо трагическим тоном замечает, что он страдает, и, обращаясь ко всем, говорит: «Можете ухаживать за кем угодно, но моей Тани прошу не трогать».

На всех вечерах он больше всего со мной, и, когда мы остаемся вдвоем, что бывает ненадолго, он разговаривает со мной дружески, серьезно, стараясь меня понять. Я больше чем уверена, что он хорошо ко мне относится, что я его интересую и ему доставляет удовольствие говорить со мной о многом, но любит ли он меня, этого я не знаю, и это узнать трудно. Как-то, когда мы сидели на диване, он, глядя на меня, сказал: «Я никогда в любви не лукавлю, и это вы запомните. Я смотрю на такие вещи более серьезно, чем вы думаете». – «Да, но ведь вы недавно говорили, что вы еще никого не любили, и один раз слукавили». – «Но с тех пор многое изменилось», – сказал он задумчиво.

Потом он говорил о Детском, что ему здесь надоело и что у него нет никаких перспектив в будущем. «С радостью бы уехал в Сибирь к отцу, – добавил он. – Вот только вас бы захватил с собой, и больше мне никого не надо». Я обратила его слова в шутку. Что все это значит? Мимолетные его фразы иногда бывают полны значения, но все же это остается только шуткой.

3 февраля. Вечером вчера были в гостях у Таси. Боря ею увлечен. Как всегда, мы в этот вечер много танцевали и играли в разные игры. Павлуша был не совсем здоров и у него была повышенная температура, но он все-таки пришел. Он танцевал и играл в карты, а глаза у него были больные, и, когда он приложил мою руку к своему лбу, я почувствовала, что у него жар. Я уговаривала его пойти домой и лечь в постель, но он не уходил и продолжал танцевать со мной, а я невольно волновалась за него. Ну не смешно ли это? Как это мне казалось непохожим на меня! Не сама ли я много раз смеялась над любовью, но теперь я поняла, что мое чувство сильнее меня.

6 февраля. В школе был вечер самодеятельности, на котором Павлуша не был. Днем он ненадолго заходил к нам, совсем больной, сильно кашлял, у него был жар. После концерта начались танцы, и меня без конца приглашали мальчики, пока не пришел Сережа и не увел меня в коридор. Посмотрев на меня, он сказал: «Сегодня я нахожу в тебе большую перемену». – «Какую же, скажи?» – улыбаясь, спросила я. – «По моему, ты влюблена, – заявил он решительно. – Я давно за тобой слежу, особенно за твоими глазами, и ты меня не убеждай в противном». – «Но почему ты так думаешь? Ты ошибаешься. Ведь ты у нас давно не был», – сказала я. – «О, для этого достаточно посмотреть в твои глаза, они слишком выразительны, и к тому же в них что-то новое, что без слов выдает все. Ведь если бы у меня так ярко блестели глаза, мне было бы неловко и я закрыл бы их повязкой». Он вел меня под руку и быстро продолжал говорить: «Я был уверен, Таня, что ты будешь увлечена именно Павлушей. Но что с его стороны?» – «По-моему, ничего», – ответила я, смеясь. – «Я бы этого не сказал. Еще летом он как-то говорил мне, что в Детском нет интересных девочек и не за кем поухаживать, а потом добавил: вот скоро приедет Таня, она интересная, славная девочка. Я передаю тебе его слова, ничего не значащие; это просто небольшой штрих, но я знаю, что то, что захочет скрыть Павлуша, он скроет».

Я знаю, что Сережа с Павлушей друг друга недолюбливают и не в близких отношениях. Сережа продолжал говорить: «Я также убежден, что твое увлечение на этот раз не будет продолжительным, и оно пройдет благодаря тебе самой. А знаешь, я даже доволен, что, наконец, ты увлеклась. Первое чувство имеет особенную прелесть». – «Но чему же ты радуешься, это мне непонятно, – спросила я. – Неужели тому, что я могла поглупеть, потеряв способность быть рассудительной?» – «Но ведь через эту глупость проходят все, и на этой глупости учатся быть умными», – смеясь, добавил он. – «Я все же не думала, что у меня такая увлекающаяся голова, как ты думаешь», – вздохнув, заметила я. – «А я был в этом уверен и всегда знал, что у тебя она должна быть такой. Только меня удивило, почему ты раньше никем не увлекалась, но теперь я нахожу, что это даже лучше. Ты сохранила особенную чистоту, свежесть и цельность своего чувства. Ведь ты теперь, наверно, не замечаешь времени, как все счастливо-влюбленные». – «А разве счастливый и влюбленный одно и то же?» – спросила я. – «А разве ты сейчас не счастлива?» – ответил он на вопрос вопросом. – «К сожалению, не всегда я счастлива тем, что мое чувство все вокруг делает радостным, полным значения, давая жизни новую окраску; временами мне бывает очень грустно». – «Все же ты какая-то особенная, Таня, я еще таких, как ты, не встречал. Вот Катя вряд ли влюбится по-настоящему, а если и влюбится, то это будет совсем не то, что у тебя, это будет много проще. В ней нет этого романтизма и красоты чувства, которого много у тебя. В ней нет утонченности и больше холодности, спокойствия и эгоистичной рассудительности. Как ты думаешь, прав я или нет? Ведь вы совершенно разные натуры, и я уверен, что Катя после окончания школы через год-два выйдет замуж. Зачем ей учиться?» – «А я непременно буду учиться дальше». – «В этом я уверен; ты прежде кончишь ВУЗ, и тогда выйдешь замуж и непременно по любви. Скажи, Таня, ты, наверное, заметила, что Боре нравится Тася?» – «Да, и, по-моему, больше чем нравится, – он ее любит по-настоящему». – «Тогда мне его очень жаль, – серьезно сказал Сережа. – Я для него желал чего-то лучшего. Не понимаю, что он мог в ней найти хорошего? Она не только не умна, но, я сказал бы, глупа. Пока больше о ней я ничего не могу сказать ни хорошего, ни плохого. Мне Борю от души жаль». Я вспомнила, что Павлуша говорил о Тасе то же самое.

Мы много в этот вечер говорили с Сережей о прочитанных книгах, пропустив много танцев, но я не жалела. Он провожал меня домой.

8 февраля. Павлуша болен, и я его не вижу, а без него скучно, и я волнуюсь за него. Сегодня вечером к нам пришла Тася, а позднее – Витя. Как всегда, Тася много пела, и я попросила ее спеть «О, позабудь былое увлеченье», а Боря заставил меня покраснеть, сказав: «Зачем вам, Таня, этот романс? Не надо забывать былое увлеченье, – он скоро придет к вам, и будет здоров».

Весь вечер шутили, и, когда Тася пела «Ветку сирени»[175], Боря попросил ее спеть, как споет ее Павлуша, когда я буду уезжать из Детского. «У нас в доме сейчас влюбленная атмосфера, и кто кого заразил этой болезнью – неизвестно. Пожалуй, Катюша и Миша», – сказала я, смеясь. Я сочувствую Боре, когда он спешит к Тасе, ведь я его по-прежнему дружески люблю. Боря часами не отходит от пианино, наигрывая романсы, которые поет Тася, а я сочиняю стихи, рву неудавшиеся, бросая в печку, и пишу новые. Мария Ивановна добродушно подсмеивается над нами.