Семь имен

Семь имён

Автор – pablo_rzeg

Москва, июль 2026 г.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Свет

Я остановился у края мостовой, ожидая какого-то знака. Мне казалось, что над улицей должен загореться цветной свет, после которого можно будет перейти. Но прохладный утренний Лондон не собирался давать мне разрешение на переход мостовой. Лондон грохотал, ругался, звенел колокольчиками омнибусов и катил по Холборну такой поток колёс, копыт, тележек и человеческих плеч, будто все жители города решили опоздать одновременно. Недавний дождь ещё блестел между камнями; колёса разбрасывали коричневую воду, торговка водяным крессом кричала у стены, а над крышами висел угольный дым, делавший солнце похожим на медную монету.

Я сделал шаг на мостовую. Сначала увидел лицо кучера — выражение человека, который узнал будущее на секунду раньше остальных. Потом лошади взвились, сверкнули мокрые удила, улица повернулась набок, и что-то тяжёлое ударило меня в грудь.

Боли не было, а был только звук. Он был не громким, как можно было ожидать, а сухим и деловитым: треск дерева, стук железного обода о камень, и короткий крик женщины. Я успел заметить пуговицу, оторвавшуюся от моего сюртука. Она подпрыгнула в грязи и исчезла под колесом. Почему-то это показалось мне несправедливее всего остального.

Земля пахла лошадиным потом, мокрой шерстью и углём. Перед глазами лежал серый камень мостовой, исчерченный тонкими ручейками. По одному из них плыл обрывок афиши с огромным словом «GREAT»; остальная часть была втоптана в грязь. Я подумал, что слово выбрано неудачно.

Кто-то схватил меня за плечо.

— Не трогайте его! — приказал женский голос. — Если у него сломана спина, вы только добьёте его своей заботой.

Рука исчезла, и надо мной возникло лицо в белом чепце. Оно заслонило медное солнце, и на несколько мгновений мне стало легче. Девушка была молода — моложе, чем можно было предположить по её голосу, — но под глазами у неё лежали тени человека, который слишком часто встречает утро на работе. Из-под чепца выбилась тёмная прядь. На щеке виднелось маленькое пятно уличной грязи.

— Вы меня слышите?

Я хотел сказать, что слышу её, кучера, лошадей, торговку, мальчика, предлагавшего публике за пенни посмотреть на мою кровь, и ещё какой-то пронзительный звон, которого, кажется, не слышал больше никто. Но изо рта вышло только дыхание.

Девушка наклонилась ниже.

— Как вас зовут?

Ответ нашёлся сразу.

— Марк.

— Марк, а как дальше?

Как я ни старался, я никак не мог вспомнить, как дальше. За именем не находилось ни фамилии, ни дома, ни лица, которое могло бы узнать меня в толпе.

— Не знаю, просто Марк, — ответил я.

Улица медленно качнулась надо мной, словно Лондон сорвался с привычного места и поплыл куда-то вместе с домами, экипажами и небом. Девушка в белом чепце наклонилась ко мне так близко, что светлая прядь её волос коснулась моей щеки.

— Хорошо, просто Марк. Меня зовут Мэри Рид. Я служу в больнице Святого Варфоломея. Вы меня слышите, Марк?

Я слышал её голос. Сначала я слышал его отдельно от всех остальных: отдельно от торопливого голоса кучера; отдельно от сухого голоса мужчины, требовавшего позвать констебля; отдельно от голоса человека, который сказал, что нужно хотя бы 2 трезвых мужчин, чтобы донести меня; отдельно от неуместно веселого голоса прохожего, который ответил, что с поиском трезвых мужчин на этой улице могут возникнуть проблемы.

Потом разница между голосами исчезла. Слова накладывались друг на друга, ускорялись, слова потеряли смысл, и всё, что я слышал, слилось в один голос. Это был не хор, а единый голос, которому почему-то понадобились десятки чужих ртов. Он звучал сразу над самым моим ухом и в дальнем конце улицы, говорил высоким женским голосом и низким мужским, кричал и шептал одновременно. Я не понимал ни слова, но мне казалось, что он зовёт меня по имени.

Всё, что я видел, тоже начало сливаться воедино. Лицо Мэри, цилиндр над нею, взмыленные морды лошадей; медное солнце; чёрные фасады и мокрые камни мостовой; город, у которого не было ни начала, ни конца, но при этом город был не больше точки в письме от любимой женщины. Краски поблекли; тени сделались прозрачными. Все знакомые и незнакомые мне цвета слились в один белый, он исходил отовсюду и проступал из каждого предмета, заполняя промежутки между домами, людьми и мной.

Я начал слышать каждый удар моего сердца, и каждый удар отражался вспышкой этого и так бесконечно яркого света, проникающего сквозь кожу до самого последнего органа моего тела. Я начал считать эти удары. На седьмой вспышке свет стал настолько нестерпимо ярким, что я открыл глаза.

• • •

Первое, что я увидел, был свет тусклого фонаря. Но светил он так ярко, что сначала я принял его за солнце. Копоть, сырость и годы превратили штукатурку потолка в карту облаков на ослепительно чёрном небе. Из длинных окон под потолком падал холодный свет, в котором медленно двигалась пыль, и спокойствие её движения казалось оскорбительным, потому что было слишком рядом с человеческой болью.

Я лежал на одной из железных кроватей, которые стояли вдоль двух стен с военной прямолинейностью. Кроватей было не меньше двадцати, а между ними оставались узкие проходы, по которым сновали сиделки с тазами, свёрнутым бельём и кувшинами. У дальней стены горел камин, но тепла от него хватало лишь медным чайникам, которые стояли рядом с ним на решётке. Воздух пах мокрой шерстью, щёлочным мылом, уксусом, старой соломой и ещё чем-то сладковатым, чего я никак не мог припомнить.

За окном звонили колокола Смитфилда. Между ударами доносилось мычание скота, гонимого на рынок, крики погонщиков и тяжёлый шум города. Больница не отделяла страдание от обычной жизни, а только помещала его за высокие окна.

Моя правая нога была закреплена между деревянными планками и скрыта под грубой тканью. Каждый удар сердца отзывался в ней тупым толчком. Грудь перехватывало при вдохе; левую сторону головы стягивала повязка. Я попробовал приподняться, но мир немедленно качнулся.

— Если вы желаете снова оказаться на мостовой, то вам по коридору налево, и дальше третья дверь, — сказал женский голос.

Мэри стояла у изножья кровати. Уличное пальто исчезло; теперь на ней было тёмное платье с узкими рукавами, белый передник и тот же чепец, только чистый. Руки у неё были красные от холодной воды и частого мытья. В одной она держала глиняную кружку.

— Где я?

— В больнице Святого Варфоломея. Мужчины называют её палатой Иова, потому что здесь каждый считает себя самым несчастным человеком в Библии.

— А как называют её женщины?

— Женщины называют её «Моя работа».

Она поднесла кружку к моим губам. Вода имела вкус олова, но я пил её жадно. Мэри поддерживала мой затылок ладонью. Этот простой жест был и приятен, и почти невыносим: тело, которое ещё недавно безраздельно принадлежало только мне, теперь нуждалось в разрешении другого человека, чтобы просто выпить воды.

— Сколько я был без сознания?

— Несколько часов. Сейчас близится полдень.

Я посмотрел на окна. Свет за ними был серым и безразличным.

— Какой сегодня день?

— Четверг, восьмое мая.

— Год?

Мэри поставила кружку и внимательно посмотрела на меня.

— Такой же, как вчера. Тысяча восемьсот пятьдесят первый.

Я принял дату как должное, хотя глубоко во мне шевельнулись мысли о другой дате, а также о другом городе, где дома были выше колоколен, улицы светились ночью без газа, а голоса приходили из маленьких чёрных предметов. Мысль исчезла, едва я попытался рассмотреть её внимательнее.

— Значит, четверг, — сказал я. — Всё в соответствии с планом, как раз по четвергам со мной всегда случаются неприятности.

Мэри отвернулась, но я заметил, что она снова улыбнулась.

У соседней кровати пожилой мужчина с серой бородой просил табаку. Ему отвечали, что после операции табак его убьёт. Старик уверял, что это единственная причина, по которой стоит курить. Через проход лежал юноша с забинтованными руками; он смотрел в потолок и беззвучно двигал губами, словно продолжал спор, начатый до несчастья. В дальнем конце палаты кто-то стонал ровно и терпеливо, почти в такт уличному шуму.

Я потянулся к стене у кровати. Мне казалось, что там должна находиться маленькая кнопка, достаточно нажать её — и над дверью вспыхнет свет, сообщая, что мне нужна помощь. Пальцы нащупали только холодную штукатурку и шнур колокольчика.

— Что вы ищете? — спросила Мэри.

— Кнопку.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Видимо, удар по голове был серьёзнее, чем кажется.

В палату вошёл высокий человек в чёрном сюртуке. За ним следовали двое молодых мужчин, один нёс кожаный футляр, другой — тетрадь. Высокий человек шёл не торопясь, и больные умолкали ещё до того, как он подходил к их кроватям. Его седые бакенбарды были выстрижены аккуратнее всей палаты.

— Добро пожаловать в больницу, мистер «просто Марк», — неуместно веселым тоном сказал мужчина, — Я заведующий хирургией, меня зовут Доктор Уиткомб.

Он осмотрел мою голову, ощупал рёбра и попросил пошевелить пальцами ноги. Его руки были чистыми, с короткими ногтями, но совершенно голыми. Я испытал внезапное, почти животное беспокойство. Мне казалось, что он должен надеть что-то тонкое, плотно облегающее пальцы, а затем выбросить это сразу после осмотра.

— Что такое? — спросил хирург, заметив мой взгляд.

— Вы вымыли руки?

Молодой человек с тетрадью кашлянул, скрывая смешок. Доктор Уиткомб посмотрел на свои ладони.

— До вас я осматривал мистера Пимма, а мистер Пимм, смею заметить, не заразен.

— Я спрашивал не о мистере Пимме.

— Для человека, который не может вспомнить свою собственную фамилию, вы слишком настойчивы.

Он произнёс это без злости, но слова про мою фамилию прошлись по моим мыслям, как тяжёлые сапоги по мостовой Лондона.

Осмотр продолжался. Когда мистер Уиткомб коснулся правой ноги, из моего рта вырвался звук, не похожий на человеческую речь. Мэри положила руку мне на плечо. Я схватился за неё и сжал сильнее, чем следовало. Она не отдёрнула пальцев.

— Кость сломана, — сказал хирург. — Рана загрязнена. Её придётся очистить и правильно сложить отломки. Но меня больше беспокоит грудь. Если ночь пройдёт спокойно, утром мы займёмся ногой.

— А если ночь не пройдёт спокойно?

Доктор Уиткомб закрыл кожаный футляр.

— Тогда нога перестанет быть вашей главной заботой.

Он ушёл к следующей кровати. Молодые люди последовали за ним, записывая мою боль так старательно, словно она могла пригодиться им на экзамене.

Мэри освободила руку. На её пальцах остались красные следы от моих ногтей.

— Простите.

— Если выживете, я потребую извинения получше.

— А если нет?

— Тогда мне придётся довольствоваться этим.

Она поправила одеяло и собралась уйти.

— Мэри.

Она остановилась.

— Вы были там, на улице. Почему?

— Потому что шла на работу.

— Нет. Почему вы остались?

— Потому что вы были под экипажем.

— Но большинство остальных людей только смотрели.

— Большинство людей не умеют ничего другого.

Она сказала это просто, без гордости. Затем отошла помочь старику, требовавшему табака, а я впервые почувствовал ревность к умирающему человеку.

• • •

После полудня пришёл констебль. Его мундир пах дождём, кожей и улицей. Он снял шлем, но не выражение служебного недоверия.

— Имя?

— Марк.

— Фамилия?

— Имя Марк – это всё, что у меня есть.

— Адрес?

Я закрыл глаза. Лондон распался на названия: Чипсайд, Стрэнд, Блумсбери, Бейкер-стрит. Я знал, где они находятся. Мог представить изгиб Темзы, мосты, церкви и вокзалы. Более того, я помнил какие-то другие вокзалы, спрятанные под землёй, хотя сама мысль казалась бессмысленной. Но ни одна улица в моей памяти не вела домой.

— Не знаю.

— Род занятий?

Передо мной возник стол, покрытый бумагами; потом гладкая поверхность, на которой светились строки; потом окно на огромной высоте, за ним — стеклянные здания. Ни один образ не задержался.

— Возможно, я служащий.

— Какой именно?

— Не знаю, но, вероятно, не очень хороший служащий.

Констебль посмотрел на Мэри, словно она несла личную ответственность за мою память.

— При нём ничего не нашли?

— Несколько монет, ключ и платок, — ответила она. — На платке нет метки.

— А от чего ключ?

— Если обнаружите в Лондоне дверь, которую он отпирает, сообщите нам.

Я смотрел, как перо констебля выводило какие-то слова на бумаге. Чернила блестели несколько секунд, потом высохли, он отдал листок Мэри.

— Когда память вернётся, передайте информацию в участок, — коротко бросил он мне на прощание.

— А если не вернётся?

— Тогда Англии придётся придумать вам фамилию и род занятий.

Это звучало почти как угроза.

После его ухода я попросил Мэри показать запись. Она повернула тетрадь ко мне.

— «Марк, фамилия неизвестна. Адрес неизвестен. Род занятий не установлен. Вероятно, есть преступные наклонности», — прочитал я. — Да, это не самая впечатляющая биография.

—Зато у вас есть преимущество перед остальными: вы можете начать с чистого листа.

Я рассмеялся и тут же пожалел об этом; грудь пронзило болью. Мэри помогла мне устроиться на подушке. За окнами туман смешивался с дымом. Свет угасал рано, хотя до вечера оставалось ещё несколько часов. Газовые рожки в палате зажгли один за другим; они вспыхивали с мягким хлопком, и вокруг каждого дрожал желтоватый ореол. От этого стены стали темнее, а лица больных — старше.

• • •

Принесли ужин: жидкий бульон, хлеб и чай, в котором угадывалась только горячая вода. Мэри кормила меня с ложки. Я пытался делать вид, что это унижает меня меньше, чем на самом деле.

— Вы всех кормите лично?

— Только тех, кто задаёт слишком много вопросов.

На её запястье темнел синяк. Наверное, я оставил его, когда хирург осматривал ногу.

— Мне действительно жаль.

— Вы уже извинялись.

— Вы сказали, что потребуете извинения получше.

— Я сказала: если выживете.

— Значит, пока вы не хотите тратить хорошее извинение впустую.

Мэри опустила ложку в миску.

— Вы всегда шутите, когда боитесь?

Я хотел ответить шуткой, но не нашёл её.

— Не знаю, — сказал я. — Не помню, как именно я обычно боюсь.

Она поставила миску на табурет. Впервые её взгляд утратил деловую твёрдость.

— Доктор Уиткомб хороший хирург, и вы вспомните все свои страхи.

Я усмехнулся краешком рта и посмотрел вдоль палаты. Старик наконец получил табак и теперь спал, прижав незажжённую трубку к груди. Юноша с забинтованными руками отвернулся к стене. Сиделка у камина складывала простыни; они вспыхивали белым в свете газа и тут же темнели снова.

— Странно, — сказал я. — Я не могу вспомнить ни одного человека, который должен обо мне тревожиться. Но чувствую, что такой человек есть.

— Может быть, память вернётся ночью.

— А если я умру раньше?

— Не говорите так.

— Почему? Здесь все думают об этом. И у остальных хотя бы есть имена, которые можно написать на камне.

Мэри нахмурилась и не нашла, что ответить. Из коридора донёсся звон металлического таза. Где-то хлопнула дверь, и вместе с холодным воздухом в палату проник запах дождя.

— Важно не имя, а тот, кто остаётся рядом и не смотрит на имена, — сказала Мэри.

Она поднялась.

— Моя смена заканчивается через час.

— А кто будет здесь ночью? — с почти детской паникой спросил я.

— Миссис Браун, она поможет, если вдруг начнется кровотечение.

Я уже знал, кто такая миссис Браун: крупная женщина с лицом, способным остановить одним лишь взглядом и кровотечение, и небольшую революцию, и движение Солнца в небе.

— Мне кажется, она меня не любит.

— Миссис Браун никого не любит после девяти вечера.

— А вы? Вы кого-нибудь любите после девяти вечера?

Мэри посмотрела на меня так, будто решала, достаточно ли сильно я ударился головой, чтобы простить вопрос.

— Спите, просто Марк.

• • •

Днём страдание в больнице было занято: его мыли, перевязывали, записывали в тетради, переносили с кровати на кровать. Ночью страдание оставалось без дела и становилось огромным.

Газовые рожки убавили. Палата погрузилась в коричневый полумрак. Железные спинки кроватей отбрасывали на стены длинные тени, похожие на решётки. Камин погас; с пола тянуло холодом. За окнами дождь шуршал по стеклу, а город всё ещё двигался — глухо, тяжело, словно большое животное во сне.

Мне казалось, что грудь стягивает ремнями. Вдох приходилось отвоёвывать. Я пытался представить своё прошлое, но всякий раз видел только отдельные комнаты, не соединённые коридорами. В одной комнате женщина стояла спиной к окну. В другой на столе лежал маленький светящийся прямоугольник, в котором отражалось лицо ребенка. В третьей я смотрел на себя в зеркало и был старше, чем сейчас. Женщина во всех комнатах была одна и та же, но я не мог увидеть её лица.

Я потянул за шнур колокольчика. Пришла миссис Браун. Она проверила повязку, велела терпеть и исчезла. Через несколько минут я позвонил снова. На этот раз никто не пришёл.

Я лежал, слушая собственное дыхание, пока оно не стало казаться дыханием другого человека. В какой-то момент я понял: если перестану дышать, никто в мире не узнает, что исчез именно я. Умрёт мужчина без фамилии, адреса и прошлого. Утром его кровать застелют чистой простынёй, а в тетради останется одна строка, которая ничего не объясняет.

— Мэри! — позвал я без всякой надежды, хотя знал, что она уже ушла.

Через несколько минут она вновь появилась в проходе с лампой. На ней было тёмное пальто, но чепец оставался на голове. Капли дождя блестели на плечах.

— Я забыла перчатки.

— Они же у вас в кармане.

Мэри посмотрела на карман, из которого действительно выглядывала перчатка.

— Значит, я забыла что-то другое.

Она поставила лампу на табурет и села рядом. От неё пахло улицей, дождём и слабой лавандой.

— Вам стало хуже ночью?

— Нет. Мне стало страшнее.

— В темноте это одно и то же

Мэри сняла мокрые перчатки. Несколько мгновений она грела руки над лампой.

— Мой брат однажды лежал в этой палате, — сказала она. — Мне было семнадцать. Я приходила каждый день, но в последнюю ночь меня отправили домой. Сказали, что я мешаю. Утром его уже не было.

— Поэтому вы здесь работаете?

— Нет. Поэтому я не ухожу, когда меня просят уйти.

Я смотрел на её лицо, освещённое снизу. Оно не было прекрасным в том безупречном смысле, который так любят мамы у своих дочерей. Нос чуть отклонялся влево, кожа обветрилась, на лбу залегла ранняя складка. Но именно несовершенства делали её лицо настоящим. Мне хотелось запомнить его на случай, если собственное мне больше не понадобится.

— Мне кажется, я вас знаю, — сказал я.

— Это последствие удара.

— А если я скажу, что всю жизнь искал женщину по имени Мэри?

— Я скажу, что вы выбрали самое распространённое имя в Англии и значительно увеличили свои шансы.

Я улыбнулся. Боль не исчезла, но отступила ровно настолько, чтобы между нами поместился этот разговор.

— Вы верите в Бога? — спросил я.

Мэри поправила фитиль лампы.

— Я верю, что Ему следовало сделать человеческие кости прочнее.

— А душу?

— Душа, судя по моему опыту, ломается чаще. Но люди жалуются на кости.

Я повернул голову к окну. За стеклом не было видно ничего, кроме дрожащего отражения лампы.

— Если я не вспомню, кто я, останусь ли я тем же человеком?

— Вы задаёте вопросы, на которые священники отвечают слишком долго, а врачи — слишком быстро.

— Останьтесь до утра.

Она посмотрела на меня. В просьбе не было достоинства, да я и не пытался его сохранить.

— Хорошо, — сказала Мэри. — Но, если вы уснёте, я уйду.

— Тогда я не усну.

— Все мужчины обещают одно и то же.

Она взяла мою руку. Не как возлюбленная и не как сестра — просто чтобы я чувствовал рядом другое живое тело. Её пальцы были холодными. Через некоторое время они согрелись, или остыла моя рука; я не мог определить.

Так мы сидели, пока больница дышала вокруг нас. Иногда Мэри вставала, чтобы помочь миссис Браун. Она возвращалась, и каждый раз я испытывал облегчение, непропорциональное длине её отсутствия. Мы говорили о пустяках: о плохом чае, о торговцах на Смитфилде, о голубях на крыше больницы, которые были толще некоторых пациентов. Она рассказала, что живёт в Клеркенуэлле с тёткой, считающей больницы неподходящим местом для женщины. Я сказал, что тётка, вероятно, никогда не попадала под экипаж.

— Почему вы уверены? — спросила Мэри.

— Такая женщина заставила бы экипаж извиниться.

Мэри рассмеялась — впервые не уголком рта, а по-настоящему. Смех изменил её лицо, и у меня возникло резкое ощущение утраты. Будто я уже слышал этот смех много лет назад и с тех пор успел его лишиться.

— Что с вами?

— Мне показалось, что я вспомнил.

— Что именно?

— Как кто-то смеялся так же.

— Мужчина или женщина?

— Я не помню.

— Как звали его или её?

Я вслушался в пустоту памяти. Там было имя, начинавшееся с бесконечно мягкого слога Ма...

Ма…. Ма…. Ма… Ма… Я не мог вспомнить ни звучание имени, ни движение губ, когда я произносил его в прошлом, ни его написание, когда я писал его в будущем.

— Не знаю.

Мэри коснулась тыльной стороной пальцев моего виска и нежно, как будто случайно, коснулась краешков моих бровей, задержав пальцы на висках чуть дольше, чем это требовалось для проверки жара.

— Я здесь, Марк, — сказала она, и я закрыл глаза.

• • •

Утро пришло не светом, а шумом. В коридорах загрохотали вёдра, заскрипели колёса тележки, открылись двери. Над Смитфилдом закричали погонщики. Газ погасили, и палата медленно наполнилась голубоватым рассветом.

Мэри явилась раньше мистера Уиткомба. В одной руке она держала два деревянных костыля, в другой — мой сюртук, очищенный от уличной грязи настолько, насколько это вообще было возможно.

— Одевайтесь, — сказала она. — Мы идём гулять.

Я посмотрел на лубки, между которыми покоилась моя правая нога.

— Вы уверены, что понимаете значение слова «гулять»?

— Вполне. Это когда человек некоторое время находится не там, где его успели невзлюбить.

— А мистер Уиткомб разрешил?

— Он запретил вам наступать на правую ногу. На неё мы наступать не будем.

Она сказала это так, словно между послушанием и непослушанием существовала тонкая дорожка и Мэри давно научилась ходить точно по ней.

Подняться оказалось труднее, чем я предполагал. Когда больная нога оторвалась от постели, в ней будто проснулся тяжёлый колокол. Мэри подставила плечо; я обнял её за шею, стараясь убедить себя, что делаю это исключительно ради равновесия. Её ладонь легла мне на спину и задержалась там на одно мгновение дольше, чем требовала осторожность.

— Если упадёте, — сказала она, — я оставлю вас лежать и позову тех двоих трезвых мужчин, которые несли вас сюда.

— Думаю, вы так и не нашли трезвых.

— Вы правы, поэтому постарайтесь не падать.

Мы вышли из палаты. Я переставлял костыли, переносил вперёд левую ногу и подтягивал за собой правую, не позволяя ей коснуться пола. Мэри шла рядом, не поддерживая меня, но всё время держа руку возле моего локтя. Это было почти оскорбительно: я хотел либо полной помощи, либо полной свободы, а она оставляла мне достоинство ровно до той секунды, когда оно могло стать опасным.

Больница раскрывалась передо мной не одним зданием, а целым небольшим городом. Новые кирпичные корпуса прислонялись к старым каменным стенам; лестницы неожиданно уходили вниз, переходы огибали внутренние дворы, а за дверями, похожими одна на другую, помещались палаты, кухни, кладовые, комнаты сестёр и тесные жилища служителей. Повсюду двигались люди: больные в серых халатах, женщины с корзинами белья, ученики хирургов, священники, носильщики и посетители, не решавшиеся говорить громко.

В самом сердце этого беспорядка стояла церковь. Вернее, больница и церковь так давно вросли друг в друга, что уже нельзя было понять, какое здание приютило другое. Одна стена галереи пахла известью и лекарствами; противоположная была сложена из потемневшего камня, хранившего холод многих столетий. Над дверью часовни висел деревянный крест. Под ним стояла скамья, на которой дремал человек с перевязанной головой.

— Удобно, — сказал я. — Здесь лечат сразу обе половины человека.

— Иногда они спорят, какая из них больна сильнее.

Из часовни донёсся голос. Он не был громким, но своды подхватили его и вынесли в галерею уже очищенным от человеческого дыхания. Мэри замедлила шаг. Я тоже остановился, хотя остановка далась мне труднее движения.