- -
- 100%
- +
Но важно было не только то, что говорил Иоаким, но и то, как он это говорил. Его жесты и интонации в голосе проникали прямо в сердца людей, и толпа оживала и чувствовала, как на неё через слова священника сходит божественная благодать. Из храма народ не выходил, выплывал со счастливыми лицами. Толпы язычников со всех концов не могли испортить им настроение. В одной из таких групп язычников ехал верхом сам Богомил со своею дружиной. Увидев отца Иоакима, Соловей спешился, и, сжимая в руке плётку, пошёл на священника.
– Ты ещё здесь, епископ? – злобно проговорил он.
– А с чего мне не быть здесь? – непонимающе спрашивал Иоаким.
– Я тебя предупреждал, чтобы ты убирался.
– Скажи мне, Новгород, – обратился вдруг к народу архиепископ, – кто князь в вашей земле?
– Владимир! Владимир! – в один голос заголосили и христиане и язычники, и простые зеваки.
– А кто воевода, князем поставленный? –снова спрашивал архиепископ.
– Добрыня!
– Так вот, Новгород. Владимир и Добрыня лично наказали мне быть здесь. Я выполняю их волю, я их слово, их руки и воля. Владимир и Добрыня же признали над собой лишь одну власть – власть Господа Иисуса Христа. И я не покину этот город, пока мне не велят Добрыня и Владимир. Или пока Бог не заберёт к себе мою душу. А теперь, именем князя Добрыни, именем князя Владимира и Христа – расступитесь.
И толпа начала расступаться, даже против своей воли, так как сильны были слова Иоакима, и трудно было не подчиниться ему. Даже Богомил, видя такое дело, отступил и лишь прорычал вслед:
– Смотри, поп, я тебя предупреждал.
В тот день все поняли, что появился в Новгороде человек, который мог бы потягаться в красноречии с Соловьём и даже, возможно, одолеть его. Через отца Иоакима словно говорил сам Бог, словно сам великий Рим, объявший небо и землю своей властью, говорил его устами. И пошли по Новгороду христианские миссионеры, и всюду говорили о благословенном князе Владимире едином владыке, как и новый Бог, и о любви к слабым и бедным, и о греховности человеческой природы и избавлении от греха через веру в Христа, и много о чём ещё. И стал Богомил затевать недоброе против Иоакима, думать, как извести архиепископа. В лоб действовать было нельзя, нужно было придумать что-то по хитрее. Из Чернигова давно не было никаких вестей, и Соловей начинал чувствовать себя здесь покинутым, а оттого злился пуще прежнего. Он мечтал вернуться в свой клан, идти в бой рядом с Усыней, а вместо этого вынужден был прозябать в этом ненавистном ему городке.
Иоаким же день за днём всё больше народу привлекал в свою веру, ещё больше появилось сочувствующих, которые сомневались, колебались, не решаясь пока крестится. И вот однажды ночью архиепископ тайно покинул свой дом. С ним было несколько верных ему людей, они повели его за собой по тихим городским улицам. Свет зажигать было нельзя – заметят, приходилось пробираться в полной темноте. Лица путников были скрыты балахонами, все были вооружены и в случае внезапного нападения готовы были отдать жизнь за отца Иоакима. Впереди всех шёл молодой христианин, который вёл за собой остальных. Вскоре проводник свернул в переулок и оказался возле невзрачного маленького домика на берегу Волхова. Юный христианин три раза постучал в дверь, хозяин открыл ему, огляделся по сторонам и впустил гостей в дом. В доме было темно, что существенно осложняло путь по лестнице вниз. Внизу же уже горел свет, и собралось немало народу. Снаружи не было видно света, как не было слышно и никаких звуков. Проводник процессии сбросил балахон с головы, и все узнали Костю Новоторжанина. Навстречу ему вышел Святослав Вольга и взял его за руку. Землянка была заполнена бородатыми мужчинами и старцами в мешковатых балахонах.
– Это ты что ли Иоаким? – спросил один из них у епископа, который так же открыл теперь своё лицо с большой родинкой на щеке.
– Да, это я, – отозвался архиепископ, – а вы, стало быть, те самые волхвы?
– Волхвы и волшебники. Словом, чародеи, не признающие над собой власти колдунов. Мы не покорились, и потому мы прячемся. Моё вот имя – Родим. Когда-то я был верховным волхвом в Новгороде, но потом Добрыня объявил на меня охоту. В день надругательства над нашими святынями народ не дал меня схватить, а потом я вынужден был бежать из Новгорода. Долгие годы я скитался, а теперь вот вернулся, и вижу, что колдунам теперь так же худо, как и нам было когда-то. Да ты садись, Иоаким, в ногах правды нет.
Архиепископ уселся на лавку у стены. При тусклом свете он с трудом различал черты лица волхва Родима и пытался что-то прочесть на нём.
– Твоя вера уже никогда не вернётся, – открыто заговорил Иоаким, – думаю, это ты понимаешь, Родим. Сам князь Владимир принял христианство. Назад пути нет. Так чего же ты хочешь?
Волхв Родим в ответ чему-то усмехнулся:
– А почему ты так уверен, что наш князь принял вашу веру?
– Я видел князя в Херсонесе. Он уже был крещён, молился в храме с прочими христианами и обручился с византийской царевной по православному обряду.
– Это понятно, но почему ты считаешь, что то христианство, которое принял князь Владимир, именно ваше? Нет, Иоакимушка, оно не ваше, оно наше, русское. Вспомни, хоть один князь, хоть один самодержец во всём мире крестился в вашу веру на таких условиях, на каких крестился наш князь? Породнился с императорским родом, захватил город. Он будто сказал вашему кесарю: мы теперь равны с тобой перед Богом, и только Бог один надо мной Господин. А, скажешь, не так, Иоаким? Ваш кесарь, который до сей поры считал себя единственным помазанником Бога на земле, теперь подвинулся и признал ещё одного помазанника рядом с собой, нашего князя, варвара, как вы говорите.
– Что ты хочешь этим сказать, волхв?
– Я хочу сказать, что христианство для нас – это только чешуя, скорлупа. Под этой скорлупой будет русское начало идти по миру, пока однажды весь мир не покорится этому началу. И тогда мы легко сбросим эту скорлупу, как будто её и не было, и будем хозяйничать во всём мире. Пройдёт сто лет, двести, а может быть и тысяча, и скорлупа расколется.
– Складно говоришь, волхв, – отвечал ему отец Иоаким, – только в одном ты ошибся. Если всё случится так, как ты говоришь, мир будет не ваш, он будет принадлежать только одной семье – семье Рюрика, которая сейчас правит на Руси. Всего одна маленькая семья, и такая большая власть. Смогут ли они её удержать, как ты думаешь? Ведь удержать власть намного сложнее, чем её захватить. Если какая-то семья хочет хозяйничать во всём мире, она должна быть готова лучших людей со всего мира принять к себе в семью. Так, чтобы все лучшие люди мира были одной семьёй, близкими друг другу. А как это сделать тогда, когда пока из одного конца мира в другой доберёшься, уже успеешь покрыться сединами?
– Я же сказал, может через тысячу лет… – задумчиво отвечал волхв, – и не семья Рюрика, так долго она вряд ли просуществует, а другая, более крупная, более могущественная. Но хватит о будущем, пора, Иоаким, нам поговорить и о дне сегодняшнем. Как ты сказал, удержать власть сложнее, чем её захватить. Когда вы, христиане, захватите Русь, чтобы удержать её, вам понадобится помощь тех, кто ненавидит колдунов не меньше вашего. Наша помощь, волхвов. Взамен за это я хочу, чтобы христиане не устраивали на нас гонений. Пусть князь будет христианином, мы не станем соваться в город, мы уйдём в села и малые города. Что скажешь, Иоаким?
Архиепископ задумался, а, может, его просто заворожил вид огня и красных углей в очаге. Наконец, он заговорил:
– Князь велел мне крестить Новгород любым способом. Для него важно сохранить этот город в своей власти, чтобы его не прибрал к рукам Всеволод Додон. Если для этого нужно заключить союз с волхвами, я пойду на это. Но смогу ли я убедить Добрыню соблюдать этот договор? Ведь я его едва знаю.
– В этом мы тебе поможем, – отвечал волхв и запустил кочергу в очаг. От этого по всей землянке пошёл жар.
– Мы, Иоаким, создадим свой отряд богатырей. С твоего благословения. Такой же, какой есть у болгар-потыков, что приехали с ангельскими крыльями за спиной защищать Киев. Разве не могут русские люди быть христианскими богатырями?
– Могут, наверное, – пожимал плечами отец Иоаким, – только нужно спросить соизволения митрополита Михаила. Он тех потыков призвал из Болгарии, и поставил над ними воеводой Анастаса. Но у болгар какое-то своё христианство, многие их считают ересью.
– Убеди митрополита, думаю, это будет легче чем убедить Добрыню. А дальше уже дело за тобой будет. Назначь старшиной над богатырями Святослава Вольгу, сына Бориса. Под его началом мы будем бить чародейских богатырей и всякую нежить.
– Хорошо бы ещё увидеть этого Вольгу.
– Это можно, – вымолвил Родим, – Святослав, подойди.
И юный Вольга, всё это время находившийся рядом с Костей, подошёл к Родиму и Иоакиму.
– Скажи, Святослав, – обратился к нему волхв, – сможешь ли ты возглавить богатырское войско, которое било бы колдунов и защищало бы христиан и волхвов?
– Смогу, – отвечал Вольга, – ведь для этой цели отец и отдал меня учиться чарам, для этого я все эти годы готовился и набирался сил.
– Что ж, – вымолвил Иоаким, – да будет так, друг мой. Но только когда ты крестишься в христианскую веру?
Вольга взглянул на Родима, тот одобрительно кивнул.
– Я готов хоть сейчас, – отвечал Святослав.
– Это хорошо, но пока рановато. Что ж, Родим, отныне мы с тобой союзники. Но действовать начнём, когда я скажу, не раньше. Как мне найти тебя?
– Спроси Костю Новоторжанина, он всегда меня найдёт через товарища своего – Святослава.
И они пожали друг другу руки – волхв и священник. Их тайный союз должен был помочь Иоакиму продержаться в городе, несмотря на козни Богомила. Но Соловей притих и пока против христиан не выступал, и это затишье тревожило больше всего. Что-то он задумал, что-то нехорошее. Вскоре по городу прошёл слух, что Всеоволод, князь Черниговский взял ещё один город на торговом пути «из варяг в греки» и тем самым подобрался ещё ближе к Новгороду. Эти известия взбудоражили Новгород. Пошли разговоры о том, чтобы Всеволода признать своим князем. Для этого были все основания, ведь родной дед Всеволода когда-то был новгородским князем Олегом, после Рюрика, тем самым князем, который захватил потом Киев и присоединил к своим землям, а позже даже разграбил Царьград – столицу ромейских императоров. Олег был дальним родственником Рюрика, но следующий князем после него стал Игорь, сын Рюрика. Дети Олега были в дружине, а потому получили во владение Черниговское княжество, которое тогда включало в себя и муромские земли и доходило до самой реки Дон. Оттого и возникло прозвище черниговского князя – Додон. Ещё сам Олег в качестве верховного бога принял Перуна, и все Додоны свято следовали этой традиции, в то время как Рюриковичи нередко от этого отступались. Теперь, с подачи Богомила, все стали прославлять якобы истинного новгородского князя – Олега, при котором Новгород был главнее Киева, и проклинать род Рюрика, который Киев сделал своим стольным градом. И всё же, многие ещё противились тому, чтобы признать Всеволода новым новгородским князем, и больше всех сопротивлялись христиане.
Теперь Богомил действовал ещё смелее и за зиму сплотил против христиан весь Людин конец. Чурила очередной раз доказал свою верность Соловью, а Василий Буслаев дал слово, что не будет вмешиваться. В душе он ещё тешил надежду на то, что князь Всеволод окажется настоящим аристократом, который возродит дружину и Новгород. Только за друга Костю он беспокоился. По весне, как с Волхова стал сходить лёд, и по реке поплыли огромные льдины, народ со всех концов и даже из близлежащих сёл собрался по обычаю в пятницу на торжище. В Новгороде это было единственное место, где ещё можно было увидеть, например, идолы старых новгородских богов – Славена и Руса – основателей города и детей Рода. Правда, идолы были совсем маленькие, в половину человеческого роста и только у некоторых, особых купцов. Здесь, на торжище собрался весь торговый люд, и теперь здесь появилась толпа из Людина конца. Они брали христиан, прилюдно избивали их, отнимали у них все товары. Завязалась на торжище большая драка, шум которой долетел и до другого берега реки Волхова, но который, однако, не услышал тысяцкий Угоняй и его ополченцы или, вернее, не захотели услышать.
– Слышь, Вася, драка, – говорил меж тем Потамий Хромой своему другу.
– Пускай, мне-то что за дело, – тоскливо отвечал Василий.
Затосковал, расслабился людинский герой после встречи с Угоняем. Не хотел потерять последнее, что осталось у него. За спиной некоторые уже шептались, что пора старшину менять. Братчина шутов становилась всё меньше, всё больше людей уходили оттуда. А меж тем народ с Людина конца погнал христиан прочь с торжища.
– Святой отец, – говорили Иоакиму побитые торговцы, – вели звать помощь, поднимать людей, поубивают ведь нас.
– Рано ещё, дети мои, – отвечал архиепископ, – ещё не время. Их всё равно больше. Поеду, я, наверное, к Стояну. Попытаю судьбу, проберусь к нему.
Судьба оказался благосклонна к отцу Иоакиму. Когда он отправился в Славенский конец, на торжище уже появились ополченцы Угоняя, которые принялись разнимать дерущихся и разгонять их по концам да сторонам. В следующий день на службе в церкви Преображения было совсем мало народу, люди стали боятся ходить в храм. Те, кто недавно обратились, теперь сторонились новой веры. Богомил добился своего, и, казалось, ещё немного, и найдёт он, как сжить со свету и самого отца Иоакима. Но архиепископ, почему-то был спокоен, и, казалось, даже чему-то доволен. Причину своей радости он тогда рассказал только самым приближённым к себе, поскольку её следовало держать в тайне. Во время визита к Стояну Иоаким узнал следующие вести. Князь Владимир окончательно возвратился домой и почти сразу же с войском двинулся на Всеволода. Опытные, закалённые во множестве боёв воины быстро нанесли поражение войску Додона. Помогали им в этом болгарские и первые русские христианские богатыри. Последних, пока, правда, было немного. Это значило, что скоро княжеское войско подойдёт и к Новгороду, чтобы силой крестить его.
– Я поеду в Киев, – говорил отец Иоаким тогда Стояну, – нужно увидеть князя.
– Уезжаешь? – удивился Воробей, – сейчас, когда мы как никогда должны держаться вместе.
– Князь не знает, что творится в Новгороде и как лучше его крестить. Я всё ему расскажу и вернусь уже с войском. Не хотел я, чтобы проливалась кровь, но, видимо, без этого никак. Прощай, Стоян, и готовься к битве.
Вскоре лодка увезла Иоакима по реке на запад. Никто и не заметил поначалу его отъезда. А Богомил теперь не знал, радоваться ему или огорчаться этому событию.
Глава 12.
Крещение мечом.
– Эх, плохо мне Костя, чувствую, недолго мне жить осталось, – печально говорил Василий. Никогда ещё Костя не видел в таком расположении своего товарища. Костя застал его сидящим на яблоне и в тревожных раздумьях поедающим сладкие плоды. Было уже позднее лето, и яблоки уже созрели и обрели нужную им сладость.
– С чего ты взял? – не понимал Костя, – слезай лучше, а то если я буду тебе так кричать, горло себе надорву.
Васька вцепился рукой в ветку, повис и спрыгнул прямо рядом с другом.
– Держи, – протянул он ему наполовину красное, наполовину зелёное яблоко.
– Спаси Бог, – отвечал Костя, принимая подарок.
– Не верит в меня больше никто, Костя, вот в чём беда. Кроме тебя, друг мой, мне больше никто не верен. Я говорю, а они не слушают, я приказываю, а они ко мне спиной поворачиваются, а то и вовсе смеются.
– А Садко? Он уже два месяца, как вернулся из плавания, сейчас в городе прохлаждается.
– Садко сюда не сунется, он Чурилу боится. Да и я, честно признаться, его бояться начал. Угоняя не боюсь, который мой дом разорил, Добрыню не боюсь и Стояна, который мне стрелу хотел в спину пустить. А вот Чурилу и его людей боюсь. Я хотел местных людишек грамоте обучить, да прочим благородным занятиям. Думал, раз нет дружины в Славенском конце, создам свою дружину здесь, в Людином конце. Но каким же я был глупцом. Они осмелели, обнаглели под моим началом, это да, но честнее не стали.
– Обратись в мою веру, Вася, прими христианство, и мы тебя защитим.
– Как? – недоумевал Василий, – вы и своего Бога-то защитить не смогли.
– Я не шкуру тебе спасти предлагаю, дружище, а душу свою. Если угодно, дело твоё. Ты хочешь возродить правду, и мы тоже этого же хотим. Способом просто другим. Мы берём людей лаской и состраданием, а ты силой и красотою слова. Но цель-то одна.
Однако тогда Василий не склонился в сторону друга, хоть и всё больше с каждым разом сближался с христианами. Бывал и в их храме, видел служения, слушал прекрасное хоровое пение. И всё же, положение христиан в городе было очень шатким, и слухи об успехе князя Владимира только расшатали его. Чтобы развеять хандру, Василий отправился на охоту. На той охоте он не жалел себя, и, казалось, даже торопился приблизить свой, как он считал, неминуемый конец. С одним лишь копьём витязь бросился на зверя. Огромный медведь поднялся на задние лапы и зарычал так, что волосы стали дыбом на голове. Огромная зубастая пасть грозилась раскусить молодца, а когти на раз могли его разорвать. Все охотники заробели перед таким зверем и стали обступать его с разных сторон. Но Василий кинулся прямо на него, лоб в лоб. Братья, которые недавно подсмеивались над ним, теперь сильно пожалели об этом, поскольку стали думать, что погубили этим старшину. Но не так прост был Васька. Отвагой он тогда превзошёл всех людинских охотников, в последний миг увернулся от зверя, спрятался за деревом, выманил на себя и поразил копьём прямо в сердце. Промахнись он хоть немного, и ему бы пришёл конец. Но и так тяжёлая медвежья лапа опустилась ему на спину и впилась в плоть своими когтями. А затем вся огромная туша упала прямо на витязя и придавила его своим весом. Но Василий выбрался, с поломанным копьём, весь перепачканный в своей крови и крови зверя, с одичавшими, безумными глазами. Как есть, одержимый убивец. Эта охота сильно напугала братство, и они вдруг стали робеть перед своим старшиной. И говорил тогда Василий другу Косте такие слова:
– Пусть смерть моя уже идёт за мной по пятам, я не боюсь её. Главное, чтобы смерть моя была яркой. Избегая малых опасностей, я иду навстречу самой великой.
А меж тем, летом 990-го года верховный волхв Богомил наконец-то получил долгожданные вести от Усыни. Однако в них не было ничего утешительного. Вождь сообщал, что из Киева к Новгороду двинулось войско, чтобы крестить этот город. Сколько их и когда прибудут, было неизвестно, но готовиться нужно было уже сейчас. Киев к тому времени уже крестился, и теперь все, кто не были христианами, объявлялись недругами князю. В Новгород шёл лично воевода Добрыня и рассчитывал прибыть внезапно. Но теперь Богомил был предупреждён. Вождь Усыня велел ему держаться и стоять до конца. После неудачной выходки под Киевом Всеволода Додона Новгород для язычников был важен как никогда. И сейчас этот город находился в руках колдуна Соловья. У чародеев в Новгороде было гораздо больше шансов на успех, но только если Богомил продержится, выстоит, дождётся подмоги из Чернигова. Горожане ещё ни о чём не подозревали, а Угоняй уже занял сторону верховного волхва и стал собирать своё ополчение. За несколько дней он подчинил себе и привёл в оборонительное положение весь Неревский конец. С Людиным концом было сложнее, но Богомил знал, что на Чурилу можно положиться. Переполох дошёл и до Василия Буслаева. Он не знал ещё, какого врага ждёт Новгород, но ждал шанса, чтобы поквитаться с тысяцким Угоняем. Пока вступать в бой было рано, и сын Буслая залечивал раны от схватки с медведем и часами просиживал во дворе на лавке. На дворе стоял августовский зной, здесь же, в тени на лавке было хорошо, свежий воздух наполнял лёгкие, а вид чистого неба радовал глаз.
– Здрав будь, боярин, – послышался вблизи знакомый голос. Василий повернулся и увидел старого друга, проходящего через калитку.
– Давненько мы уже не виделись, боярин Святослав.
– Да, давно, – обнимал его друг, – но теперь не время прятаться. Настал черёд выйти из тени. Долго на меня вели охоту за дружбу с волхвами, а теперь вот сами позвали на службу. Готовы идти на любые условия.
– Это кто же?
– Верховный волхв Богомил, кто же. Обещает дружбу со мной и с волхвами, просил меня, чтобы оказал ему посильную помощь в борьбе с Добрыней.
– С Добрыней? – удивился Василий и злобно усмехнулся, – теперь они стали врагами? Хорошо, пусть поубивают друг друга.
– Это в тебе, мой крёстный брат, говорит отчаяние. А ведь Богомил протягивает и тебе руку дружбы. Теперь он хочет того же, что и ты, свободы для Новгорода, для дружины. Волхвы ещё с ним не говорили, боятся, не доверяют. Да и нет их в городе. Но если мы с тобой сейчас соберёмся и покажем свою силу, то потом колдун пойдёт нам навстречу.
– Что ты предлагаешь мне, Вольга? – сжимал кулаки Василий, – колдуны отца моего загубили, принесли его в жертву, как скот.
– Клевета, Вася. Я узнал, что не колдуны то были. И не по их приказу. То был чародей Вахрмей-собака. Оборотень, вождь белых волков. Он набрал уже целую армию упырей, при помощи которых пытается давить на колдунов. Ничем не брезгует, пёс. Его Добрыня тогда и уговорил принести эту грязную жертву. Тогда Вахрамей со своим кланом состоял в союзе чародеев, а теперь и союза больше нет, и чародейского войска. Так что руки наших колдунов здесь чисты.
– Столько лет, столько лет я думал, что это они, – поднялся на ноги Василий. – Симаргл тебя побери, Святослав. Я ведь им много зла причинил, и Угоняй теперь мой злейший враг. Мы дали слово друг другу встретится в поединке и сразится насмерть. А теперь ты предлагаешь мне стать с ним в один строй.
– Против Добрыни, против обращения Новгорода в христианскую веру. Как победим общего врага, тогда и отдашь ему долг чести. Сейчас же нужно выполнить свой долг перед дружиной.
– Дружина-то, поди, вся останется со Стояном, будет поддерживать Добрыню.
– Будет, но тайно будет на стороне Соловья. Добрыня здесь чужак, и христиане здесь чужаки, изгоним же их.
– А как же Костя Новоторжанин? Он мой брат, так же, как и твой.
– С Костей ничего не будет. Сдастся в плен, а потом мы его выручим. Давай же, Вася, решайся. Десять лет назад Добрыня уже устроил здесь крещение, нельзя, чтобы это повторилось. Новгород – это не уличная девка, чтобы каждые десять лет веру менять. Свергнем Добрыню, будем добиваться, чтобы мой отец, твой крёстный отец стал новым посадником. Я уже обговорил это с Угоняем, он не против. И тогда другая жизнь начнётся, тебя в дружину возьмут, кончатся твои мучения.
– Эх, Свят, Свят. Так и быть, друг, я с тобой. Но только сражаться я буду не под началом Чурилы, а сам, своим отрядом.
– Как скажешь.
И старые друзья пожали друг другу руки. Пришло время идти в бой, и на этот раз не в шутовском колпаке и длинной красной рубахе, а в настоящей кольчуге и в шлеме. Мастерские Бориса Вольги делали отменные кольчуги, несколько таких его сын принёс своему другу.
Нужно сказать, что Костя Новоторжанин, несмотря на все притеснения христиан со стороны язычников, в то лето чувствовал себя счастливым. Любимая жена Ольга недавно объявила ему, что ждёт ребёнка. Скоро Костя должен был стать отцом, и жизнь для него обрела теперь новый смысл. Когда в Новгороде начался переполох, будущий отец семейства стал готовиться к худшему, ни на мгновение не расставался с кинжалом и всегда одевал кольчугу, когда выходил из дому, всегда был на стороже. Ольга тревожилась за мужа, но он успокаивал её, мол, это так, на всякий случай. Однажды ночью в их дверь раздались настойчивые стуки. Ольга проснулась первой и принялась будить своего мужа. Костя, продирая глаза, спешно нацепил на себя кольчугу, взял кинжал и направился ко входу. Когда он открыл дверь, то увидел несколько знакомых лиц, укутанных в тёмное облачение. Когда они вошли, хозяин дома окончательно признал священников из клира отца Иоакима.
– Приветствуем тебя, Костя-богатырь, – поклонились они.
Костя не сразу понял, что опасность миновала, но поклонился в ответ, а гости уже заполнили его дом.
– Отец Иоаким с вами?
– Нет, он на подступах к городу, вместе с Добрыней, – отвечали миссионеры, – завтра, в пятницу, они будут здесь, не торжище, крестить народ.
– Их не пустят, – вымолвил Костя, – кто-то предупредил Богомила, что идёт Добрыня. Угоняй собрал ополчение.
– Значит, будет битва, – спокойно отвечали гости.
– Вы хотите, чтобы я вооружил верующих?
– Пришло время волхвам сдержать своё слово.
– Сдержать своё слово… погодите, – забеспокоился Костя, – но ведь пятница уже завтра, я не успею найти волхвов и предупредить их.
– Как знаешь, Костя-богатырь, но лучше поторопись, – отвечали миссионеры, направляясь к выходу.