Этничность, нация и политика. Критические очерки по этнополитологии
- -
- 100%
- +
Наша гипотеза состоит в том, что подходы Авторханова и Мартина лишь кажутся взаимоисключающими, а в действительности дополняют и сменяют друг друга применительно к отдельным периодам времени, поскольку вся советская национальная политика развивалась волнообразно и напоминала действие маятника – «этнополитического маятника». Вся вторая часть монографии («История») посвящена верификации этой идеи и дискуссиям вокруг нее.
Впервые идею этнополитического маятника автор высказал в 2004 году30. Через 12 лет термин «маятник» применительно к проблематике национальной политики был использован в коллективной публикации петербургских политологов А. Н. Щербака и его коллег31. В 2018 году А. Щербак и коллеги развили свою идею, соединив проблемы внутренней и внешней политики СССР32. В данной монографии автор выражает сомнения в релевантности и доказательности гипотезы моих петербургских коллег о механизме действия «маятника» национальной политики, но одновременно пересматривает и свою позицию 2004 года. Тогда мы рассматривали идею маятника как модель, отражающую колебания (крутые и частые перемены) отношения государства к этническому большинству и меньшинствам и, одновременно, последовательную смену политической активности большинства и меньшинств. Ныне же нам стало понятно, что явления, которые я называл «этнополитическим маятником» в нулевые годы, оказались не столь уж цикличными (маятниковыми), а возможности объяснения их с использованием строгой модели маятника весьма ограниченны. Именно поэтому второй раздел данной книги написан в жанре конкретного исторического анализа, а не политологического обобщения, нуждающегося в моделировании, и сосредоточен на анализе содержания тех радикальных, беспрецедентных для мировой истории колебаний в национальной политике, которые проявлялись в разные периоды истории Советского Союза и постсоветской России.
Трудно сказать, насколько исторический жанр удался автору, но в этой части книги мы попытались привлечь новый материал об истории национальной политики СССР и постсоветской России. Эти новые исследования указывают на более сложный, чем казалось ранее, характер перемен в советской и постсоветской политике федерализации и в государственных стратегиях по отношению к меньшинствам; по-новому в нынешней работе оценивается и политика послевоенного государственного антисемитизма (1948–1953), а также особенности этнонациональной политики периодов Хрущева, Брежнева, Ельцина и Путина. Все это привело нас к мысли о том, что «этнополитический маятник» – это не столько исследовательская модель, сколько метафора, обозначающая периоды значительных колебаний в национальной политике и, шире, в этнополитических процессах, природа которых еще требует уточнения. Поэтому одна из основных научных задач данной работы как раз и состоит в том, чтобы проанализировать конкретные и изменяющиеся механизмы таких колебаний в истории СССР и постсоветской России, прежде всего по отношению к центральному для составных государств вопросу – вопросу о поддержании или разрушении (как осмысленном, так и неосмысленном, «нечаянном») целостности государства, а также об отношении к государственной политике поддержки меньшинств и к федерализму. Недостаточная информативность объяснений этой специфики на основе политологических обобщений привела нас к идее соединения политологического анализа с историческим анализом конкретных событий.
Управления этнополитическими процессами как научная проблемаПроблема управления этнополитическими процессами в той или иной форме затрагивается во всех трех частях монографии, но третья часть сфокусирована на обобщении особого направления в исследованиях автора, связанного с анализом эволюции моделей управления межэтническими и межконфессиональными отношениями33. Особое внимание в этом разделе уделено современной проблематике государственного управления. Анализ основных документов государственного управления в сфере этнополитики, прежде всего «Стратегии государственной национальной политики до 2025 года», показывает, что усилия по укреплению властной вертикали неорганично сочетаются с задачами формирования гражданских горизонтальных отношений. Идея становления политической нации (российской нации) пока плохо соотносится с ее сугубо этническими трактовками, традиционными для России, которые явно преобладают даже в новейших документах государственного стратегического планирования. Неорганично соединены в Стратегии три принципиально разных теоретических принципа. Гражданский принцип, предполагающий «упрочение общероссийского гражданского самосознания», равноположен принципу мультикультурализма, т. е. принципу «сохранения и развития этнокультурного многообразия народов России». Оба они соседствуют с цивилизационными схемами, представленными концепцией «особой роли» русского народа в создании Российского государства, идеями «единого культурного (цивилизационного) кода» и особой духовности. При сравнении двух документов – Концепции государственной национальной политики 1996 года и Стратегии 2012 года – видно сужение предметного поля национальной политики. Вопрос о федерализме, ключевой для «национальной политики» 1990‐х годов, существенно меньше представлен в новой Стратегии.
Основной пафос раздела «Управление» в данной книге состоит в демонстрации несоответствия между сложившимися к началу XXI века этнополитическими тенденциями в России (они все больше напоминают тенденции, характерные для стран «глобального Севера») и сохранением во многом советских черт этнонациональной политики. Большая же часть раздела посвящена анализу возможности применения в России новой для нашей страны модели управления культурным разнообразием («интеркультурализма»), опорой для которой могут стать существующие, но малоизученные механизмы самоорганизации территориальных сообществ, прежде всего городских.
Особенности методологического подхода автораС середины XX века содержание и динамика современных этнополитических процессов чаще всего рассматривались в политологии в рамках теории модернизации и вытекающей из нее концепции политического транзита. На основе теории модернизации развивались исследования проблемы nation building («строительства нации» или «национального строительства»), понимаемые прежде всего как процесс совершенствования взаимоотношений государства и общества, развития горизонтальных связей между этническими общностями и формирования у них определенных форм ценностного единства в рамках одной полиэтнической страны.
Именно в понятийном аппарате модернистских концепций национальной политики особое внимание придается различению понятий «этничность» и «нация». Первое из них рассматривается как продукт социально-культурной эволюции этнических общностей, главным образом развития отношений, связанных с формированием и осознанием социальной границы между «мы» и «они»34. Подобный подход отразил Томас Х. Эриксен в своем определении: «Этничность – аспект социального взаимодействия между людьми, считающими себя культурно отличными от других групп»35. Еще большее внимание модернизм уделял исследованию наций и национализма. В таких теориях нация рассматривается как результат исторической эволюции социально-политических отношений между обществом и государством, как продукт исторической эволюции организации социума: от имперского типа – к национальному. При этом мы рассматриваем и альтернативные подходы, оспаривающие целесообразность использования дихотомии «империя – нация», оставаясь в рамках модернистского подхода к осмыслению нации.
1970–1980‐е годы стали временем критики модернистского подхода, по крайней мере той его версии, которая предполагала последовательно-линейное, исключительно «прогрессивное» развитие. В эти годы были выявлены существенные ограничения такого взгляда на развитие общества, в том числе применительно к этническим процессам. Во-первых, такие процессы подвержены волновым колебаниям (флуктуациям), и вся мировая история представляет собой череду разделительных и объединительных тенденций, сменяющих друг друга во взаимоотношениях разных племен, народов, языковых групп и религий. Во-вторых, наряду с универсальностью (основным предметом модернистских концепций) в этничности сохраняются некоторые устойчивые культурные особенности этносов. Этнические языки сохранялись веками, а самоназвания народов (этнонимы) прослеживаются иногда на протяжении тысячелетий. Исторически устойчивыми могли быть и специфические термины, обозначающие этнически «чужих» или людей своей национальности, но воспитанных в иной этнической культуре. Таковы, например, термины «гой» у евреев и «гаджо» – у цыган. Многие десятилетия могут удерживаться этнические стереотипы, при этом стандартные описания своего народа обычно позитивные, а стереотипные описания, образы других народов чаще бывают негативными, граничащими с фобиями36.
С давних времен эволюционному, модернистскому подходу в этнологии, акцентирующему внимание на общих закономерностях развития культуры, противостоит антропогеографический, локально-цивилизационный подход, подчеркивающий своеобразие и разнообразие локальных культур и цивилизаций, – это концепции Фридриха Ратцеля, Николая Данилевского, Освальда Шпенглера, Арнольда Тойнби, Клода Леви-Стросса и др. Впрочем, в конце 1990‐х – начале 2000‐х годов проявились попытки объединить оба подхода.
Одна из наиболее плодотворных попыток синтеза принадлежит выдающемуся израильскому философу Шмуэлю Эйзенштадту, обосновавшему идею объединения двух подходов в своей теоретической концепции множественной современности (multiple modernities)37. В этом отношении также заслуживает внимания и концепция неомодернизма, сложившаяся на рубеже XX–XXI веков в философии и социологии. Наиболее последовательно и убедительно она изложена в трудах Ральфа Дарендорфа, Эдварда Тирикьяна, Петра Штомпки и др.38 Эта концепция признает многообразие форм культуры и допускает некоторые различия траекторий культурной и политической трансформации, что позволяет выйти за рамки сугубо эволюционных, однолинейных подходов к модернизации. Неомодернизм дает возможность объединить универсалистский взгляд на этнополитическое развитие с идеями локальных особенностей этнических и национальных культур.
С теорией неомодернизма хорошо согласуются и синтетическая концепция нации Э. Смита, а также плюралистическая концепция этничности, которой придерживается автор данной книги.
Итак, ниже будет высказана авторская позиция о роли этнических и национальных факторов в политическом развитии России, с опорой на методологию синтетического (плюралистического, полипарадигмального) подхода к изучению этнических и национальных процессов.
Применительно к данной работе суть плюралистического подхода, пронизывающего все три части книги (теоретическую, историческую и прикладную), выражается в попытке выявить взаимодополнительность в концептуальных парадигмах, рождавшихся в ходе научной и идейной конкуренции и изначально считавшихся взаимоисключающими. Речь идет о взаимодополнительности стадиально-эволюционного и локально-географического подходов, идеи прогресса и ценности традиций, конструктивистской и примордиалистской парадигм в исследованиях этничности и наций. Наконец, в монографии уделяется внимание не столько различиям между элитарными идеями и массовыми стереотипами, сколько взаимосвязи между ними.
Проверка гипотезы о продуктивности плюралистического подхода является важнейшей научной задачей настоящей работы. Такая верификация предполагает два вида сравнительного анализа этнополитических процессов: стадиального анализа, предполагающего сравнение разных периодов советской и постсоветской истории России, и синхронного, регионального анализа, связанного с выявлением различий в проявлениях этнополитических процессов в разных регионах Советского Союза и постсоветской России.
Я выражаю благодарность моим коллегам, помогавшим мне советами в работе над этой книгой и в профессиональной деятельности (Л. М. Дробижевой, О. И. Вендиной, В. А. Михайлову, В. И. Мукомелю, И. М. Клямкину и др.), но наибольшую – Сергею Федюнину, доктору политологии, преподавателю университета Сорбонна (Париж), моему ученику в НИУ-ВШЭ, соавтору совместных публикаций, самому внимательному и строгому критику моих сочинений. А еще я благодарю моих студентов, которые многие годы были не только слушателями и «получателями» информации от меня, но и во многом моими учителями.
ТЕОРИЯ
Эволюция этнополитологических концепций
1. Политический контекст генезиса этнологических терминов и понятий
Термины (слова) «нация» (от лат. natio – племя, народ) и «этнос» (греч. ἔθνος – народ) на разных языках означают одно и то же: народ. Однако суть понятий нация и этнос исторически различалась как в научной традиции, так и в государственном управлении. В России оба термина (и производные от них) появились примерно в одно время, в конце XVIII – начале XIX века, но политическое отношение к ним всегда было разным. В какие-то времена сильные мира сего хотели изгнать из языка термин «нация», а в другие – ополчались на термин «этнос». В различные эпохи, особенно в советские и постсоветские времена, радикально изменялось и содержание основных этнологических понятий. В Советском Союзе почти все явления, которые ныне в российской академической науке определяют понятиями, восходящими к термину «этнос» (этнические – языки, идентичности, традиции, межэтнические – конфликты, противоречия, отношения и др.), определялись с помощью дефиниций, использующих слово «нация» (национальный язык, национальное самосознание, межнациональные отношения и др.). Если в научной, прежде всего в академической литературе современной России переход от советского дискурса к постсоветскому уже произошел, то в государственных документах преобладает эклектика и сохраняется путаница в использовании терминов «национальность» и «этничность». Даже в основном документе государственной национальной политики («Стратегия государственной национальной политики России до 2025 года») понятия межэтнические и межнациональные отношения используются как тождественные.
Нам предстоит разобраться в этом переплетении используемых терминов и трактовок – и стоящих за ними понятий, – чтобы разглядеть в их исторической динамике важные изменения не только в научных, но и в политических представлениях.
Политические и этнические нации: терминологические моделиИзвестное с античных времен, понятие «нация» – как и термин, слово, обозначающее это понятие, – имеет поучительную историю. В аналитических целях и с очевидными упрощениями мы выделим четыре историко-культурные модели этого понятия. Все они и по сей день сохраняют свое значение, пусть и в разной мере.
Античная традиция. В Древнем Риме этот термин первоначально имел презрительную коннотацию и применялся для определения варварских (чужих) племен (народов), которые говорили на непонятных римлянам языках и вели непривычный образ жизни. Для обозначения римского народа использовался другой термин – Populus Romanus. Когда же германские племена, которых римляне называли варварами, покорили Рим, в название своей империи они ввели термин «нация» уже без его презрительного оттенка: «Священная Римская империя германской нации». Под нацией в этом случае понимались народы, объединяемые представлением об общем происхождении, языке и культурных традициях. В наше время такой тип определения назвали бы этнокультурным. Несколько веков, вплоть до Великой французской революции XVIII века, это определение сохраняло свое ведущее значение в науке.
Французская гражданская модель политической нации. Французские просветители предложили принципиально новое понятие нации как народа-суверена, полновластных граждан единого государства, выступая за передачу суверенитета (верховной власти) от монарха к народу (la nation). В соответствии с Декларацией прав человека и гражданина (1789) народ-суверен (нация) имеет свое представительство в виде национального (народного) собрания, в котором от имени нации, а не монарха провозглашаются и гарантируются права каждого француза – человека и гражданина. На такой основе сложилась идея «народного суверенитета» и опирающаяся на нее французская модель политической нации. Что касается культурного единства народа – общности его языка, обычаев и традиций, – то оно обозначалось во Франции, по крайней мере с конца XIX века, другим термином, производным от слова «этнос»: этнографическое единство. Эрнест Ренан в своей знаменитой лекции «Что такое нация?» (1882) называл «глубоким заблуждением» смешение «этнографии» и «нации». По его мнению, «этнографический фактор не играл никакой роли при образовании современных наций»39, поскольку нация во Франции сформировалась из смешения разных этнических групп.
Французская модель политической нации была принята уже в XVIII веке в США и отразилась в американской Конституции. Такая же модель была воспроизведена и в Швейцарии, первой в мире полиэтнической федеративной республике. Согласно Конституции Гельветической республики 1798 года, единой нацией стали называть всех граждан федеративной республики, несмотря на различия основного языка того или иного кантона (немецкого, французского или итальянского) и особенностей их вероисповедания (преимущественно протестантского в германских кантонах и католического – в остальных).
Английская этатистская модель политической нации. Нелегко определить время и модель формирования английской нации. Л. Гринфельд считает, что идея нации появилась в Англии еще в XVI веке, и, по ее мнению, английская политическая нация была первой в мире40. Это утверждение останется истинным и в том случае, если начало идеи нации отнести к XVII веку, поскольку в 1670‐х годах в сочинениях Томаса Гоббса, бесспорно, появилась та трактовка слова «народ», какую впоследствии (в 1755 году) мы находим в толковом словаре английского языка в толковании термина «нация»: «жители одной страны, подданные одной власти». Такой тип нации можно назвать этатистским, понимая под этатизмом государственничество (от фр. état – государство) – мировоззрение, абсолютизирующее роль государственной власти в политической системе, признающее нормой его доминирование по отношению к обществу.
Большинство исследователей начинают отсчет «эры политической нации» не с XVI–XVII веков, а со времен Французской революции конца XVIII века, поскольку в этот период появилось представление о нации как о сообществе свободных граждан и народе-суверене. Парадигма гражданской самоопределяющейся нации, имеющей в политической системе приоритет по отношению к власти, со временем стала доминирующей и в Великобритании, но позже, чем во Франции и США, с середины XIX века, после того как проявился важнейший признак народного суверенитета – британское правительство стало подотчетным палате общин, народной, нижней палате парламента41.
Германская этническая модель нации. Итак, французская гражданская и английская этатистская были, при всех различиях, политическими нациями, определяемыми как народ единого государства, подчиняющийся его законам. Совершенно иная трактовка нации утверждалась на территории Германии. Единого немецкого государства не существовало до 1871 года, и уже поэтому в многочисленных германских княжествах использовалось более древнее, этнокультурное определение нации. При такой трактовке немцам не было нужды вводить, как во Франции, дополнительное понятие «этнос». В конце XVIII века важнейшим признаком немецкого понимания нации стал мистический народный дух (Volksgeist), якобы извечно присущий потомкам германских племен и обоснованный философом Иоганном Гердером. Его философия использовалась в качестве идейных предпосылок для развития этнического национализма – движения, добивавшегося объединения этнической немецкой нации в едином государстве Германия.
В начале ХХ века Фридрихом Мейнеке была предложена теоретическая классификация наций на основе анализа опыта разных стран и впервые было сформулировано различие между культурными нациями (Kulturnationen), т. е. народами, связанными только общей этнической культурой (ныне такой феномен назвали бы этносом или этнической группой) и государственно-политическими нациями (Staatsnationen), народами, объединенными общим государством и его законами42. Политическая трактовка наций становится нормативной, хотя, как мы еще покажем, в любой нации проявляются и какие-то этнические элементы, обычно унаследованные из прошлого.
Сугубо культурная (не политическая) трактовка нации долго сохранялась в Германии и под немецким влиянием распространилась в европейских странах к востоку от нее, хотя в России политическая модель была известна до утверждения в ней этнической германской модели.
«Официальная народность»: особенности этнонациональной терминологии в Российской империиВ конце XVIII века франкоязычное российское дворянство познакомилось с французской моделью нации и во многом приняло ее содержание спустя всего лишь несколько лет после обнародования во Франции. Из Декларации прав человека и гражданина (1789) российское дворянство выдернуло прежде всего право нации, понимаемое так, что образованное сообщество имеет право на свое представительство в виде национального (народного собрания), от имени которого провозглашается Конституция как система кодифицированных прав. Эту идею нации отстаивали в России дворянские революционеры, требовавшие ограничения самодержавия и названные позднее «декабристами». Декабристов, как защитников идей конституционной монархии, так и апологетов республиканского строя, некоторые исследователи определяют как первых националистов в России43. В такой же гражданской трактовке идею нации использовал в 1797 году наследник престола, будущий император Александр I, заявляя, что, став царем, дарует России Конституцию и «нация изберет своих представителей»44. М. Сперанский, сподвижник царя-либерала, использовал идею нации в своем Конституционном проекте 1818 года.
Однако между 1790 и 1830 годами в России произошли такие политические события, которые радикально изменили отношение элит к сущности нации и к самому этому термину. Если Александр I восходил на престол с мыслью даровать конституцию «сверху», чтобы избежать революции «снизу», то его преемник Николай I начал свое царствование с подавления той самой революции, которую хотел, да не успел упредить его старший брат. При этом восставшие декабристы требовали Конституции, провозглашения суверенитета нации и ее представительства. Принятие этих требований казненных бунтовщиков было немыслимым для нового императора. Историк А. Миллер отмечает:
После восстания декабристов и польского восстания 1830–1831 годов прежний дискурс о нации и национальном представительстве как желанной, хотя и труднодостижимой цели, сменился в позиции официальных кругов отрицанием конституции и национального представительства как неуместных для России в принципе45.
С этого времени сам термин «нация» подвергался цензуре прежде всего потому, что он неразрывно связывался в сознании читающей публики с национальным (народным) суверенитетом и представительством. Одним из важнейших средств умерщвления этого термина стала его замена и вытеснение другими, квазиподобными. В 1833 году при вступлении в должность министра просвещения С. Уваров предложил формулу, ставшую знаменитой: Православие, Самодержавие, Народность. По его замыслу, эта триада должна была выступать заслоном на пути европейского свободомыслия и антитезой другой триаде – «Свобода, Равенство, Братство», базовым идеям Французской революции, которые, по мнению российских консерваторов указанного времени, органично неприемлемы для русского народа.
Уваров, выпускник немецкого Геттингенского университета, наполнил русское слово «народность» немецкой идеей «народного духа» как извечного свойства народа. Русский народный дух, как и немецкий Volksgeist, мыслился как противоположный французским чертам – «ветрености» и «вольнодумству». Впоследствии в Германии такая концепция получила название Deutscher Sonderweg, а в России – «особый путь». В концепции Уварова «особый путь» России читался как «исконно русские начала», важнейшими из которых министр назвал православие русского народа и его преданность самодержавию, готовность подчиняться своему царю как «отцу народа». Фактически речь шла о раболепии как якобы неизменном качестве русского народа, которое должно было внушаться, укрепляться и воспитываться усилиями «народного просвещения», вверенного попечительству С. Уварова. Предложенная им государственная идеология получила в просвещенном российском обществе нелестное название «официальная народность» и была критически встречена не только либералом-западником П. Чаадаевым, но и консерватором-славянофилом С. Аксаковым, назвавшим такую народность «форменной» и «казенной»46.