Эпоха неверия

Откуда-то издалека с первыми лучами рассвета доносится наполненный невыносимой печалью звон паровозного гудка. Хвеин почти в забытьи кладет голову на холодную поверхность стола. Она еле-еле сдерживает слезы. Она чувствует себя так, словно она покрывшаяся ржавчиной бронзовая статуя с закрытыми глазами, которую заперли в темном чулане. «Тууууууу-тууу» – раздается рев паровоза, и этот звук отскакивает от стен, порождая новый многомерный звон, который звучит все тише и в конечном счете совсем замирает, окутывая сознание Хвеин бесконечной пустотой. Хвеин судорожно мотает головой, и, когда поднимает лицо от столешницы, оно настолько хмуро, как будто ее мучат сильные боли. Вдалеке опять звучит гудок паровоза. Хвеин вновь и вновь мысленно возвращается к вчерашнему ночному разговору с Чоной. Она закрывает лицо ладонями, чтобы хоть как-то отгородиться от своей грусти. Слезы начинают бежать по переносице. Все тело окаменевает, и она становится словно скульптура, которой предстоит со слезами раствориться в бесконечном одиночестве, подобно той великой статуе женщины, которая озирает весь западный мир в недосягаемой отчужденности со своего пьедестала в каком-то портовом городе через океан.

Вчера при встрече Чона сказала, что отношение Хвеин к Кёнгу холоднее самого лютого мороза. Хвеин внимательно вглядывалась в лицо подруги. Глаза Чоны сильно блестели, и, как ни странно, в них как будто гулял огонь негодования.

– Отлично, ты, получается, судишь только по фактам! Считаешь, что у меня холодное сердце? Пусть так, оно даже лучше! Честно говоря, я до сих пор никогда и не думала, а правильно ли я поступаю в отношении к Кёнгу. Одно верно – моих чувств уже никак не вернуть назад.

– Хвеин, ты поступаешь совсем неразумно! Что бы ты там ни говорила, но сама подумай, разве такие люди, как Кёнгу, встречаются часто?! Давай быть реалистами! Посуди сама, ну разве какие-то несколько слов, сказанных когда-то, что-то меняют? Тем более сейчас, когда он так сильно страдает!

Хвеин резко прервала речь Чоны:

– Послушай, я надеюсь, что то, что я сейчас скажу, надолго останется в твоей памяти. Буквально секунду назад ты сама сказала, что это смешно – не прощать человека из-за каких-то пустяковых слов, если ты по-настоящему его любишь. Так ведь? И ты же говоришь, что, кроме этих незначительных слов, никакого другого предательства не было? Пусть так, это голые факты. Но давай посмотрим на эту же ситуацию под другим углом. Представь, что вот есть какой-то ветреный муж и у него сразу несколько любовниц, но он как ни в чем не бывало уверяет свою жену, что любит ее больше всего на свете. С другой стороны, допустим, что есть какой-то мужчина с безупречной репутацией. В один момент он, не справляясь с давлением окружающих, чтобы не ударить в грязь лицом, говорит о своей возлюбленной такое, что непременно ее ранит. Да разве в этих двух случаях количество и качество содеянного будут как-то принципиально отличаться?! И если после этого ты по-прежнему считаешь, что вся ответственность за разрыв с Кёнгу лежит только на мне, просто потому, что, по-твоему, есть большие и малые проступки, тогда иначе как девушкой-счетоводом с измерительным прибором вместо сердца тебя и не назовешь. Потому что рождение и угасание любви не подвластно таким формулам. Конечно, было бы замечательно, если бы люди мыслили только материалистически, но жизнь вносит свои коррективы…

Таков был ее ответ, насквозь пронизанный горькой насмешкой. Лицо Чоны покраснело.

– О, прошу, избавь меня от этих напрочь оторванных от реальности рассуждений идеалиста! Жить так, словно люди вокруг не могут совершать слабых или недостойных поступков… сколь же трусливая позиция! Да ты сама подумай: где же это видано, чтобы все было так, как ты говоришь? Грязь – она повсюду. Я сколько ни живу, с таким постоянно сталкиваюсь и все равно мыслю позитивно. К чему вся эта придирчивость, зачем все усложнять? Ты, может, и скажешь, что это чисто материалистический подход, но, по-моему, это о реальной жизни, как она есть на самом деле. Зачем выдумывать то, чего нет? Наши чувства всегда становятся заложниками реальности.

– Так что же ты мне предлагаешь, понести еще бо́льшую жертву, убив и те чувства, которые уже и так принесены на алтарь беспощадной реальности?

Хвеин враждебно и пристально посмотрела на подругу, пытаясь сдержаться. Ее глаза горели.

– После твоих слов складывается ощущение, что прислушиваться к своим чувствам – это дурной поступок. Только я вот верю, что, наоборот, коль скоро чувства – это не пустой звук, за ними необходимо следовать до конца. Поэтому я считаю, что, однажды приняв решение, нужно с полной ответственностью отвечать за последствия, чтобы потом не сожалеть. Я не хочу связывать себя и другого человека нерушимыми узами брака, в котором после будем мучиться мы оба. В этом случае поступить рационально, как ты советуешь, все равно что принудить к самообману как себя, так и его. Но это не рациональность, а лишь одна из уловок, чтобы мириться с трудностями. Ты же, называя меня идеалисткой, призываешь терпеть окружающую грязь, чтобы оставаться довольной своей жизнью, так ведь? Если это так и если для нашего общества, как и для тебя, самообман и эгоизм – основополагающие принципы, тогда естественным образом для любви не остается места в этой жизни. Ведь тогда все, что будет нужно для счастья, – это всего лишь подписать так называемый брачный контракт, в котором будут зафиксированы различные условия совместного проживания. Если реальность такова, тогда я вообще не представляю собой ничего. Не то что хотя бы идеалист, нет, я, получается, абсолютное ничто, влачащее свое бесцельное существование, потому что я обделена какими бы то ни было полезными для такой жизни навыками, и во мне нет и толики столь необходимых качеств, как стремление к наживе и к власти. Поэтому, если изначально исключить из наших с Кёнгу отношений саму любовь, тогда единственным логическим их завершением может быть лишь расставание.

Чона сидела молча, словно ей больше нечего было сказать. Всегда неунывающая, подобно майскому морю, она была к тому же оптимисткой и довольно просто смотрела на вещи. Она сочувствовала Кёнгу, но, конечно, первоочередным для нее в любом случае оставалось счастье Хвеин. И вот в попытке изменить мнение подруги Чона, всегда готовая чистосердечно пореветь и посмеяться, в этот момент противоречила своей эмоциональной натуре. Даже понимая глубоко в душе, что это не так, она все равно навязывала Хвеин представления о необходимости рационально мыслить. Но вместо ожидаемого результата она столкнулась с непроницаемой холодностью подруги, о которой ранее и не подозревала. Хвеин, с неизменно сдержанной улыбкой на устах, во всех ситуациях оставаясь внешне спокойной, внутри подавляла любые эмоции, будь это хоть малый огонек негодования или разгневанной волной накатывающиеся сильные чувства. Но именно этой ночью в разговоре с Чоной она решила высказать все, что успело в ней накопиться за долгое время. Хвеин знала, что завтра ее подруга уедет, и она вновь окажется в беспросветном одиночестве, сама мысль о котором заставляла ее содрогаться всем телом. И даже после всего уже сказанного, видя, что ее подруга, хоть и столь простодушная в своих рассуждениях, может оставаться такой доброй и нежной, Хвеин еле слышно, совсем как ребенок, залепетала:

– Мне было очень больно тогда. Правда, Чона… когда в воздухе носились те странные пересуды, я молчала. До сих пор, до самого твоего приезда, я неизменно хранила молчание. Хотя было так много всего, что мне хотелось сказать. Все эти слова невысказанными застряли у меня в горле. Они были подобны острым шипам, которые мне пришлось проглотить. В то время я в самом деле чувствовала, что не могу доверять своему рассудку и нахожусь на грани безумия. Мне казалось, что достаточно легкого мановения и я упаду в глубокую яму, разверзшуюся у меня под ногами. Да если бы я что-то взболтнула тогда, эти слова прозвучали бы совершенно несвязно и нелепо, и тогда все мои завистники и недоброжелатели восторжествовали бы в своей правоте, и мне не оставалось бы ничего, кроме как разрыдаться перед ними.

На устах Хвеин промелькнула мучительная улыбка. Даже в этот момент ее руки, собирающие вылетевшие из жаровни угольки, слегка дрожали, будто ее вновь пронзила невыносимая боль. Она, чуть повысив голос, продолжила:

– Сейчас те переживания, которые угрожали моему душевному равновесию, для меня уже позади. Но вот приезжаешь ты и говоришь, что я тогда просто неверно истолковала его слова, а ведь есть же и те, кто открыто осуждал меня, разве они поверят в это? И разве те, которые тогда говорили, что это просто слухи и ложь, и те, которые называли его слова неискренними, сейчас мне протянут руку помощи? Согласиться, что все это было слухами и клеветой, впору только очень несчастному фокуснику. Насколько же печальной комедией является вся его сценическая деятельность, где именно ложь непременно вызывает аплодисменты у зрителей. Если же признать, что Кёнгу в самом деле говорил все это, то сколь же невероятно грубым и невежественным человеком он должен быть! Возможно ли, чтобы его чувства были настолько притупленными?! Ведь если он охладел ко мне, разве не я первая, кому следует сообщить об этом?.. Но нет, все складывается совсем иначе. Вместо этого я получаю от него письмо, полное заверений в своей кристально чистой и даже священной любви, и одновременно с этим узнаю, что он прилюдно говорит о наших отношениях как об ошибке. Для меня это остается абсолютной загадкой. Не знаю, было ли это сделано из деликатности или чтобы смягчить удар по чувствам несчастной девушки… но это письмо, будь оно даже красивой ложью… такого я не пожелала бы даже врагу. Да и в самом деле, после такого язык не повернется назвать его хоть сколько-то деликатным или великодушным человеком! И если сейчас он заговорит о том, что наша любовь была чиста и прекрасна и что он испытывает все те же жалкие чувства, я не стану сдерживаться и дам ему пощечину.

В этот самый момент Хвеин пришла в неподдельное возбуждение и говорила с горячностью, хотя еще недавно начинала свои рассуждения тихим и спокойным голосом. Ее лицо совсем раскраснелось, и она немилосердно кусала губы. Чона при этом почувствовала, как у нее на сердце появилась доселе ей неизвестная тяжесть. В душе зародилось обманчивое чувство, будто все эти беспощадные упреки подруги направлены непосредственно в ее адрес. Воцарилось глубокое, почти могильное молчание. Чона, чтобы разорвать эту тягостную тишину, словно встряхивая обеими руками ее невидимую сущность, произнесла: «Да, конечно, оно так, я понимаю твои чувства! Но разве Кёнгу настолько уж плохой человек?»

Она сказала это так, как если бы размышляла вслух наедине с собой, в глубине души подвергая сказанное серьезному сомнению.

– Ну нет же, не такой уж он и плохой человек. Хвеин, ты же не думаешь о нем так всерьез?! Нынче он так несчастен, он уже не будет таким, как прежде…

– Я презираю как безвольный эгоцентризм Кёнгу, так и его тщеславие. Сейчас у меня нет ни малейшего желания лить слезы из-за его дешевой сентиментальности и лживости.

Хвеин произнесла эти слова так, словно пыталась охладить разгоряченное лицо струей холодной воды, тихим, но твердым голосом.

Позади нее за окном стояла бледная зимняя ночь. В эту секунду Чона почувствовала сильный порыв нежно обнять стройный стан подруги, как если бы Хвеин была ей младшей сестрой. Чона взглянула на ее белый, открытый, точно бы выбритый лоб. Это был редко встречающийся прелестный лоб, который хочется скорее обнажить, если вдруг его заслоняет спадающая челка. В этот миг Чона отчетливо увидела, что за этим лбом таится трепетная душа девушки, не имеющей ничего общего с тем человеком, в чьем сердце должен блуждать изможденный образ Кёнгу и в чьих глазах должна читаться темная, словно надвигающееся облако, драма. Напротив, сейчас в образе Хвеин не было ни капли от той непрестанно упирающейся и, подобно королеве, непреклонной в своей правоте особы. Перед Чоной стояла бесконечно беспомощная и грустная неудачница.

Еще недавно высокомерно и бесцеремонно хмурившаяся Хвеин, сейчас была похожа на загнанного зверька, угнетаемого унынием. В ее глазах, подобных бездонным озерам, стояла неизгладимая грусть одинокого человека. Хвеин исподтишка взглянула на Чону, и на ее устах промелькнула блеклая улыбка. Это была одна из таких улыбок, после которых обычно из глаз начинают бежать крупные слезы.

«Будет лучше, если мистер Ли женится на девушке, не похожей на меня», – пробормотала она полушепотом, как бы размышляя вслух.

Может, сказанное служило признаком того, что Хвеин взглянула на вещи объективно, или это была попытка скрыть свою печаль под камуфляжем признания сложившейся ситуации, но в ее лице со взглядом, устремленным в пустоту, по-прежнему читалась тяжелая скорбь.

«Топ-топ-топ-топ» – разрядили тишину кабинета доносящиеся с лестницы звуки приближающихся шагов. Хвеин порывисто подняла голову. Ее лицо приняло привычное безмятежное выражение. Вошел, почесывая затылок, господин Сон. Хвеин с благодарной улыбкой на устах молча взяла у него билеты. Обычно у нее не получалось нормально сказать «спасибо», поэтому она предпочитала выражать свою признательность улыбкой.

Она в спешке, почти бегом, начала подниматься по лестнице. Чона, должно быть, уже ждала ее, поэтому сердце Хвеин трепетало. Вдруг, уже почти поднявшись, она заколебалась и остановилась как вкопанная, подобно человеку, которого внезапно осенила идея. Так ведь господин Сон не додал семидесяти хван сдачи, которые причитались школьникам за билет! Конечно, Хвеин были знакомы нравы современного общества, но все равно такой поступок вызывал неприязнь. Так как ничего другого не оставалось, она сунула руку в карман пальто.

«А-а-а!», – вырвался из ее груди то ли вскрик, то ли стон. Деньги пропали! Деньги, которые были в конверте. Хвеин совсем не могла поверить в это и быстрыми движениями обыскала оставшиеся карманы. Ничего! Только двадцать хван, на которые она должна была купить билет на трамвай. Хвеин в полном потрясении тупо смотрит на эти деньги, ничего не видя перед глазами. Она неосознанно вновь и вновь ощупывает все карманы. Восемьсот хван, которые были отложены, чтобы купить подруге какой-нибудь перекус в поезд, тоже бесследно исчезли.

Она, будто человек с амнезией, в раз все забывший, простояла в таком положении достаточно долго. В тот момент зеленый сигнал, разрешающий движение, был для нее столь же призрачен, сколь туманны образы давнишних сновидений. Она вышла из оцепенения и медленно направила свои шаги к выходу. Хвеин, упершись всем телом в тяжелую дверь, отворила ее и вошла в зал ожидания. Длинный черный шарф, ниспадающий на ее спину, беспорядочно болтался. Совсем обессилевшая, Хвеин стала озираться вокруг в поисках Чоны. До сих пор зеленого пальто подруги видно не было. Вместо этого на горизонте показался смутный образ деревенского парнишки с его белым тюком в руках, который так быстро приближался, будто был старым добрым знакомым. Хвеин молча протянула ему злополучные двадцать хван и билет до Ёсу. Естественно, вернуть ей требовалось все семьдесят хван, но она уже не помнила об этом и продолжала в полном забытьи стоять на месте. Школьник взял из ее руки только билет и с озадаченным выражением лица вскользь окинул Хвеин взглядом. Вместе с тем Хвеин продолжала стоять с протянутой рукой с зажатыми в ладони деньгами, всем видом как бы намекая, чтобы он поскорее забрал эти бумажки. Школьник при этом денег брать не стал, как сделал бы любой другой, но замялся в раздумье. В этот самый момент появился его приятель, обладатель северного диалекта, и направился в их сторону. Он был без шапки, и от быстрой ходьбы его лохмы на голове колыхались.

– Ну чё, как у тебя с билетиком, вышло что? Эх, зря я сегодня спозаранку так суетился. Даже и не поел почти. А ведь и проблемы никакой не было, господин Ким вот сам только пришел… И уже все купил!

Он покосился на Хвеин. Всем своим видом он давал понять, что это оказалось плевым делом, о котором не стоило и заморачиваться, и уж точно не надо было просить помощи у какой-то девчонки. При этом в его манере держаться также сквозила враждебность из-за того, что кто-то посмел так бесцеремонно отбить у него плоды его трудов, ради которых ему пришлось встать столь рано.

Когда до затуманенного сознания Хвеин дошел смысл услышанного, перед ее взором все яснее и яснее стали проступать черты лиц говорящих, словно она проснулась от тяжелого сна, и в этот момент на нее обрушилась такая боль, от которой хочется вырвать собственное сердце. Сейчас ей хотелось лишь одного – тут же сесть и застыть на месте. Все это время она носилась в поисках этого билета, который с легкостью мог купить любой другой человек! Искала его так, будто он был чем-то очень ценным, и за этим занятием совсем забыла о деньгах, которые были в ее кармане. И все ради этого? Чтобы теперь стоять перед этими школьниками, как мелкий жулик, который присвоил их сдачу?

На поезд, следующий по линии Хонам, началась проверка билетов. Этот поезд отходил раньше, чем поезд по линии Кёнбу. Деревенский парнишка как будто хотел еще что-то сказать, но в итоге лишь вежливо кивнул головой на прощание и последовал за своим приятелем к турникету, где контролер проверял билеты. Школьник в кожаной куртке вплотную подошел к товарищу и что-то сказал на своем северном говоре. Его друг-простак со смешком в голосе что-то тихо ответил.

– Тебя, дурачка-простачка, обсчитали, даже глазом не моргнув. Ха-ха! Наварилась на билете, торговка! Ха-ха-ха!

Естественно, Хвеин это услышала. Ей уже ничего не хотелось не видеть, не слышать, только разреветься в голос, подобно маленькому теленку. Мигающий свет от люстры, подвешенной высоко под куполом вокзала, становился все дальше и расплывчатее. Она резко обернулась. Из глаз ее бежали слезы и струйками стекали прямо по шарфу.

«Да что это в самом деле!..»

Она зарывается побледневшим лицом в шарф, чтобы скрыть от всех ту тяжкую обиду, которую не может никому высказать. В ее руке сжат билет на поезд в сторону Пусана. Но в голове нет и проблеска мысли о том, что Чона еще не появлялась. Вокруг стоит гомон народа перед скорым отъездом, волны людей плывут туда-сюда, и в этом потоке Хвеин наперекор толпе начинает, пошатываясь, волочить отяжелевшие ноги так, будто сейчас упадет. Она выходит из зала ожидания. Морозный ветер с улицы бьет ее по щекам.

С силой открывая дверь автомобиля, Чона выходит с чемоданом в руках на привокзальную площадь. Как только она видит куда-то направляющуюся Хвеин, она сразу улыбается. Чона начинает махать подруге рукой. Но Хвеин этого не замечает. Она с трудом волочит ноги. Бредет куда-то бесцельно, не осознавая этого, не зная, куда и зачем.