Эпоха неверия

Директор Чан, придерживая затянутый на шее галстук, повертел головой вправо-влево и вынул карманные часы. 4 часа 5 минут. Он подумал, что все же Кымсун потеряла чек и пошла в банк. Потихоньку положил папиросу в пепельницу, поднялся и надел пальто.

Он со скрипом открыл дверь. В то же время отрылась и дверь соседней комнаты. Лицо директора Чана и вытянутое лицо мужчины чуть больше 30 лет столкнулись взглядами. И тот и другой растерялись и отвернули головы. Это было почти одновременное и быстрое движение двух людей, которые совершенно не знакомы друг с другом. Мужчина нагнулся, чтобы надеть туфли, и сильно сдвинул на лоб поля фетровой шляпы. А движения женщины походили на проворные движения белки, и она выскочила раньше мужчины.

Чан вышел на улицу.

Он несколько успокоился и стал наблюдать за этой парой, которая шла на несколько шагов впереди него. Стройный и тонкий стан идущей впереди женщины впечатлял. Казалось, что округлые плечи под пальто с рукавами реглан покачиваются в разные стороны. Директор Чан понемногу начал испытывать тоску. Не только из-за потерянного Кымсун банковского чека, но и из-за того, что в скором времени вернется из поездки ее муж, который устроит ей грозный допрос в связи с ее беременностью. Когда Чан испытывал утомленность либо ему становилось не по себе, он по привычке нажимал на галстук и, высвободив шею, крутил головой вправо-влево, облизывая при этом губы.

Надо бы побыстрее порвать эти отношения, но по-прежнему не оставляло желание: ведь Хван Кымсун все еще была молода и слишком хороша.

Хесук подогнула под себя ноги, да так, что сжались кости. И вновь, накинув на плечи одеяло, которое с них соскользнуло, продолжила старательно вязать.

Была бы ясная погода, солнечные лучи как следует прогрели бы деревянный настил шириной примерно с ладонь, но сегодня почему-то погода хмурилась, и, более того, даже ветер вредничал и дерзко стучал по железной крыше.

На следующий день, в первый день каникул, мать Хесук взяла внучку Кёни с собой и поехала к своей младшей сестре. Уже пошел четвертый или пятый день с начала учебы, а от них вестей все не было. Мать поехала с настоятельной просьбой о помощи, но до сих пор известия от них не приходили, и от этого у Хесук болело сердце. Наверное, сестра отказалась ей помочь; но, имея на руках ребенка, она, возможно, намеревалась в зимний период все же попытаться прокормиться, оставшись у них дома. Хесук предполагала, что мать занимается всяким разным шитьем. Либо же мать, сев на шею жене племянника, помогает ей на кухне, выжидая, когда же сестра проявит хоть толику милосердия… На глаза Хесук невольно навернулись слезы.

С тех пор как во время Корейской войны их дом был сожжен, а муж трагически погиб от взрыва бомбы, прошло уже пять лет. Вместе с временным перемирием закончилась и их перемежаемая бесконечными муками жизнь беженцев, оказавшихся в Пусане. Вернувшись позапрошлым летом в Сеул, она едва нашла работу за копеечную зарплату. В одной комнате, в доме с оцинкованной железом крышей и прогнившими деревянными досками, три человека – она, Кёни и ее мать – кое-как умудрялись вести хозяйство. Это была невеселая жизнь на грани, в которой каждый день давался с огромным трудом. Однако основа даже такого ненадежного существования два месяца назад была полностью утеряна. Она лишилась работы. Но, оказавшись в таком затруднительном положении, Хесук, однако, ничуть не поменялась по характеру и оставалась такой же, как и раньше. Если она видела что-то отвратительное и грязное, то, плюнув сгоряча, разворачивалась. Такой ее нрав способствовал тому, что обедневшая Хесук становилась еще беднее. Причина, по которой она лишилась и этой работы, была все та же – одержимость чистотой. Ощущение грязи вызывал начальник, у которого брюхо было в масле и который вел себя чересчур настойчиво, и она досадовала и возмущалась оттого, что выглядела объектом наслаждения, вот и бросила ему под нос заявление об уходе. Однако Хесук, у которой на руках были маленькая дочь и престарелая мать и которая после гибели мужа жила в бесконечных лишениях и тяготах, не была тепличным цветком, не ведающим того, как живет мир. Когда она подавала заявление об уходе, в ее душе уже назревало одно решение. Несмотря на то что она едва сводила концы с концами, каждый месяц все же отдавала определенную часть денег в кассу взаимопомощи и через несколько дней собиралась их оттуда забрать. 200 тысяч хван были не такие уж большие деньги, но для нее это была огромная сумма. Она собиралась на эти деньги приобрести маленькую лавку. Этой лавкой распоряжалась бы ее мать, а Хесук иногда бы присматривала; и тогда она рассчитывала на то, что средств с лавки хватило бы и на фрукты-сладости, а тем временем она намеревалась подобрать себе место, подходящее ей по складу характера, в образовательной сфере. Однако ее планы были полностью перевернуты с ног на голову. Обычное дело: ведь жизнь не может быть такой гладкой, как математическая формула. Тем более нет необходимости говорить об этом, если жизнь и быт основываются на нестабильной реальности. Глава кассы взаимопомощи забрал себе деньги, оставив лишь 50 тысяч хван. Пока все замешкались, в какой-то момент ушли и эти 50 тысяч. Что она, оставшаяся без работы, могла поделать в сложившейся ситуации?

Пришла зима с холодной изморосью под ногами в неотапливаемой комнате. Сурово посматривая, она обосновалась в пустом кармане нищеты.

Дует ветер. По оцинкованной железом крыше гулко перекатывается песок. Из щелей стен разлетаются воткнутые между деревянными досками сушеные листья репы.

Хесук вытаскивает спицу и слегка почесывает голову. Снова вдевает в нее нитку. Через какое-то время она прерывает вязание и кладет работу на колени, чтобы подуть на сложенные вместе руки. Она согревает замерзшие кончики пальцев теплым воздухом изо рта и при этом безучастно смотрит на календарь, висящий на стене. И вдруг, будто бы спохватившись, встает и начинает прибирать комнату. После этого она выходит на задний двор, берет оставшиеся там дрова и заносит их на кухню.

Воскресенье.

По воскресеньям ожидались гости. Точно придет Ёнмин, а вот придет ли учитель Хён – оставалось под вопросом. Ёнмин была бывшей коллегой Хесук по работе, но их отношения стали куда ближе, и для Хесук Ёнмин была как младшая сестра. По воскресеньям она обязательно заходила к Хесук. Учитель Хён был другом погибшего мужа. Он говорил, что ведет бухгалтерию в одной женской средней школе. Иногда он приносил Хесук десяток яиц. Несколько дней назад Хесук после долгих раздумий попросила Хёна найти для нее работу.

Хесук разожгла дрова в печке и рассеянно смотрела на огонь. Сердце наполнилось печалью при мыслях о матери и Кёни. Перед глазами всплыл образ измученной матери, которая, возможно, сейчас стоит на кухне и помогает по дому жене племянника, на шее которой ей приходится сидеть. Возникло и лицо Кёни, похожее на вечно боящегося и дрожащего цыпленка. У дочки не получается подружиться с другими детьми, вот она и держится все время за бабушкину юбку. Наверное, Кёни раздражает своим жалким видом тетку, и, когда бабушка незаметно отодвигает ее от себя, у внучки из больших круглых глаз капают слезы. До слуха Хесук, бормочущей себе под нос, так и доносится ворчание матери, которая сетует на жизнь. Даже в отсутствие матери Хесук каждый день слышала этот голос отчаяния, как будто бы эти звуки с силой нажимали и давили на израненное душевными муками сердце. Хесук казалось, что она скатилась и упала в темную пропасть. Она подняла голову, чтобы освободиться от страшных видений, и снова стала прислушиваться к шуму ветра. Ей было невесело от того, что она стала зависима от мысли о просьбе посодействовать, хотя учитель Хён и не давал ей четкого обещания.

Хесук подобрала щепки от дров и стала их разламывать. Тихо бубня себе под нос, она вспоминала, с каких пор перестала плакать. Она почувствовала себя еще более жалкой. И тем не менее Хесук все же попросила учителя Хёна. «Хм, я попробую узнать. В наше время ведь не так-то это и просто». Как будто бы в ответе Хёна она пыталась отыскать хоть малую толику надежды и пристально оценивала голос и выражение лица Хёна. Учитель Хён изредка приходил по воскресным дням с десятком яиц, чтобы справиться о том, как она поживает, но из-за этой ее просьбы – по правде говоря, это представлялось сложным делом, – возможно, сегодня и не придет. Хесук напоследок представила наихудший вариант развития событий, в случае если не сможет найти работу, и бросила в печь последнее полено. Отряхнув юбку, она встала. Будто бы на время решила стряхнуть с себя все эти недавние раздумья…

В комнате она вновь взяла в руки спицы. И подумала еще об одном деле, которое оставило в душе неприятный осадок. Проблему с поиском работы она определила как самый трудный и наихудший случай. Дело, которое еще надлежало решить, – это пальто, которым она обменялась с Ёнмин. Если Ёнмин сегодня придет, она намеревалась во что бы то ни стало поменяться с ней обратно. Если хотя бы от этого груза освободиться, казалось, что ее душе станет гораздо легче.

Это случилось прошлой осенью. Когда она с Ёнмин пошла подбирать ткань для пошива пальто, Ёнмин особо не колебалась и выбрала каштановый цвет. А вот Хесук пришлось долго раздумывать – денег было недостаточно. Несколько раз пощупав и поворошив отрезы ткани, она решила выбрать ткань зеленого цвета, которая стоила на 10 тысяч хван дешевле отреза, выбранного Ёнмин. Цвет, конечно, был слишком броский, поэтому, возможно, и стоила эта ткань дешевле, но по качеству этот отрез не уступал тому, что купила Ёнмин. После того как пальто было пошито, Хесук так и не перестала сомневаться. Ее беспокоил цвет, слишком яркий для ее возраста. Но когда Ёнмин примерила пальто Хесук, то по сравнению с тем, как выглядела ткань до пошива, само пальто смотрелось весьма элегантно, и Ёнмин положила на него глаз. Вот они и договорились, что обменяются пальто. Хесук пообещала Ёнмин, что когда получит деньги из кассы взаимопомощи, то отдаст ей 10 тысяч хван. Однако этому обещанию не суждено было сбыться, более того – после того как Хесук потеряла работу, ей пришлось принять помощь Ёнмин и постоянно быть ее должником. Для Хесук возврат пальто представлялся единственно верным решением. Поэтому каждый раз, когда к ней приходила Ёнмин, она не могла не упоминать об этом. Однако всякий раз Ёнмин прерывала ее, говоря о том, что особой спешки в обмене нет.

Ёнмин пришла в двенадцатом часу. Младше Хесук года на три-четыре, она своими четкими очертаниям походила на европейскую женщину. К тому же ее жизнерадостный голос еще отчетливее проявлял ее натуру.

Ёнмин отбросила сумку и тяжело опустилась на пол, вытянув ноги вбок. Она рассеянно смотрела на Хесук, не произнося ни слова. Казалось, что она погрузилась в свои мысли, а может, и вовсе потеряла себя. Не сказать, что Хесук не знала, отчего Ёнмин мучается. Хесук знала, что у Ёнмин есть любовник, которого зовут Тхэхо, знала и о том, что этот Тхэхо легкомыслен. Но поскольку Ёнмин была вообще-то благоразумной девушкой, Хесук сильно не беспокоилась.

Ёнмин будто бы говорила себе под нос:

– Может, умереть как оно есть…

– С чего это ты собралась умирать?

– Не знаю, как жить правильно.

Так и не открыв причину своего внезапного приступа, Ёнмин зашлась в рыданиях. Хесук, глядя на подругу, которая плакала, закрыв лицо обеими руками и раскачиваясь из стороны в сторону, с удивлением и внезапно ощутила эту свойственную женщине ауру. Как будто бы до сих пор она не чувствовала, что Ёнмин тоже женщина. Одновременно с Ёнмин Хесук будто бы сама оказалась на месте подруги, которая чем ближе и сильнее сближалась с любимым человеком, тем больше и быстрее срывалась в пропасть.

– Я только теперь поняла, что я самая настоящая женщина, – вытирая слезы, сказала Ёнмин.

– …

– Наверное, мне придется расстаться с Тхэхо.

Прозвучавшее в этих словах покорное смирение со своей участью именно такого человека, который испытал на себе мучения, вызывает искреннее сожаление. Казалось, что в свои 23 года Ёнмин познала самую большую горечь жизни.

– Вряд ли это может случиться.

Хесук смотрела на подругу широко открытыми глазами и повторяла эти слова, чтобы хоть как-то заполнить то странное пространство, которое между ними образовалось. Она осознавала, что произнесенные ею слова говорятся в пустоту, особого смысла не имеют, и, не сдержавшись, заплакала.

Через некоторое время Ёнмин поднялась.

– Я еще приду, а сегодня, пожалуй, уже пойду.

Хесук быстро встала и преградила путь надевшей пальто Ёнмин. Она на какое-то время задумалась:

– Послушай, что я тебе скажу.

Хесук быстро обошла Ёнмин и стала снимать с нее пальто. На лице у Ёнмин отразилось удивление.

– Что случилось? Неужели вы опять из-за этих проклятых денег… ну вернете позже, ничего страшного, а если совсем не сможете вернуть, то тоже не беда.

– Надежда вернуть деньги совсем пропала. И когда я каждый раз смотрю на пальто, на душе становится тяжело, так что нет сил терпеть, вот и решилась, не перебивай меня.

Похлопывая Ёнмин по спине, Хесук будто бы хотела, чтобы та уяснила сказанное, и слегка улыбнулась. Ёнмин устало посмотрела на Хесук и грустно засмеялась. И, словно марионетка, просунула руки в рукава пальто, которое надевала на нее Хесук.

– Ну вот и ладно.

Хесук вновь слегка похлопала Ёнмин по спине и, обойдя, встала перед ней. Ёнмин же безучастно смотрела в пустоту. Через какое-то время она, словно очнувшись, подняла ворот пальто и, выйдя из комнаты на деревянный настил, собиралась обуться.

– Вот платок, не забудь обмотать.

Хесук подняла с пола платок.

– Оставьте себе, я его купила специально под ваше пальто.

Не успела Хесук обуться, как Ёнмин уже выскочила на улицу. Хесук, так и оставшись с платком в руках, с беспокойством посмотрела вслед удалявшейся Ёнмин. «Как бы она не свела счеты с жизнью…»

После ухода Ёнмин Хесук еще какое-то время, поджав под себя ноги, с чувством странной тревоги сидела в центре комнаты. Гулко завывавший ветер вызвал еще одно беспокойство. Учитель Хён не приходил.

Вечер прошел, и на улице стемнело. Тесную комнату заполнило новое отчаяние, и казалось лишь, что тело Хесук с каждой минутой превращается в окаменелость. Иногда ее взгляд прорезала чернота огромной пропасти. В такие моменты Хесук трясла головой и смотрела в потолок.

Открывшаяся на улицу оконная фрамуга звучно раскачивалась на ветру. Вдруг Хесук вскочила и, открыв окно, стала всматриваться в уличную темень, чтобы увидеть там присутствие человека. По-прежнему раздавался лишь шум ветра. Она упала, словно покосившееся бревно. Неизвестно, сколько прошло времени. Кто-то дергал за дверь. Хесук замерла.

– Мама Кёни?

Это был учитель Хён.

По всему телу Хесук прошла дрожь, и она подбежала к двери.

Из-под бегущего облака забрезжил неясный свет луны.

Из-за того, что она слишком уж поспешно побежала открывать гостю дверь, ей стало грустно и неловко. Она бессознательно смахнула волосы, упавшие на лицо, и поклонилась учителю Хёну.

Комнатная свеча отбрасывала красные блики на полноватое лицо учителя. Они сидели друг против друга, и Хесук ожидала, когда же ее собеседник начнет разговор. Хесук не нравилось, когда Хён долго молчал, как будто бы этим нарочитым молчанием он придавал еще больший вес тому, что вот-вот скажет. Вот и сегодня вечером он, кажется, использует этот способ, и когда она подумала об этом, то показалась себе жалкой, похожей на жеребенка, положенного на жертвенный алтарь.

Надавив на сигарету и потушив ее в пепельнице, учитель Хён наконец-то проговорил:

– Я думал, как поступить, но, увидев, что положение у вас тяжелое и вопрос не терпит отлагательств, попробовал поговорить в своей школе. Как раз учительница труда вышла замуж, поэтому освободилось одно место. Я предварительно разузнал настрой директора, и вероятность того, что он согласится, – процентов восемьдесят. Если я прошу о чем-то, то он, как правило, выслушивает и соглашается.

Лицо Хесук осветилось. Губы ее задрожали, и она несколько раз пыталась сказать спасибо Хёну, но он, бесстрастно уставившись взглядом в другое место, все продолжал говорить.

– Приходите в школу завтра. Директор сказал, что встретится с вами, так что приходите примерно к половине одиннадцатого.

Хён поднял голову и посмотрел на Хесук. Искусно замаскированные чувства стали постепенно открываться. Хесук, словно согрешивший человек, не могла не уклониться от этого взгляда.

– Мне стыдно перед вами, что я причинила вам беспокойство…

Она смущенно опустила голову. Хён же лишь смотрел на склоненную Хесук и ничего не говорил.

– При жизни-то у мужа столько друзей было…

Одновременно с тем, чтобы прикрыть «дымовой завесой» свои чувства, Хесук, украдкой произнеся эти слова, попыталась напомнить о том, что она жена его друга. На лице Хёна отобразились мимолетные эмоции. Однако это было всего лишь мгновение. Выражение его лица приобрело спокойствие, и на нем заиграла странная усмешка. От чувства стыда и поражения мочки ушей Хесук окрасились в красный цвет – усмешка учителя Хёна была направлена в сторону выбранной ею стратегии дымовой завесы.

Хён поднялся, отряхивая брюки.

– А я директору коротко рассказал про ваше тяжелое положение. И сказал, что вы моя двоюродная сестра. Так что имейте в виду, когда он спросит.

Хесук, прикусив нижнюю губу, кивнула.

После ухода учителя Хёна Хесук набрала воды и, смочив волосы, стала накручивать бигуди. Следы химической завивки уже исчезали, поэтому прическа могла выглядеть неопрятной, отчего завтрашний день вызывал беспокойство. Рука, накручивавшая бигуди, замерла, и лицо Хесук потускнело из-за еще одного переживания. Взгляд пристально смотревшего на нее учителя Хёна доставил ей мучения, отчего в ней непроизвольно поднимались раздражение и тревога. Но на этот раз она поклялась себе, что как бы там ни было, но надо проявить смелость, и вновь принялась накручивать бигуди. Однако ее руки снова перестали двигаться, и лицо Хесук, будто бы что-то ей сильно досаждало, приобрело хмурое выражение. Потому что она вспомнила о пальто, которым обменялась сегодня с Ёнмин. Пальто было слишком броским, и она подумала, что это создаст большие сложности. Если бы она знала, то поменялась бы с Ёнмин после того, как встретилась бы с директором школы… новое беспокойство. Когда она подумала о том, как значимо для нее это завтрашнее собеседование в школе, то не могла не впасть в уныние. Однако ничего уж не поделать. Хесук снова стала накручивать бигуди. После того как она покончила с бигуди, она обернула голову белым полотенцем, как если бы надела арабский тюрбан. «Надо поспать» – Хесук разложила постель. Спальное место было неудобным, и она, повертев головой в разные стороны, закрыла глаза. С благоговейным сердцем она стала жалобно молиться. Это была несчастная молитва, в которой Хесук просила, чтобы ей приснился сон, сулящий удачу. Однако в ночной темноте из разных углов ее настигал и пронизывал многозначительный взгляд учителя Хёна.

Директор Чан, покрутившись на вращающемся стуле, встал. Разок потянувшись, он чеканным шагом пошел в сторону окна. На школьном дворе никого не было, все сидели на уроках. То ли от того, что вчера ночью сильный ветер смел песок со двора, он выглядел необычайно чистым. Ветер стих, и теплые зимние лучи солнца согревали приутихшие ветви. Директор Чан вновь завел руки назад и потянулся. На этот раз он, потянувшись, потеребил свои усы. Он уже давно обдумывал мысль по расширению классов вплоть до классов старшей школы[4] и повторно проверял возможность осуществления своего замысла, раздумывал над процедурой и способами. Если получится, то к традиционным классам надо присоединить учащихся из других школ, и, если в расширенных классах для учеников нынешней средней школы эти дополнительные меры пройдут гладко, это вызовет как благоприятную видимость работы, так и реальное удовлетворение. Но тут до слуха директора Чана, сосредоточенно обдумывавшего эти планы, донесся резкий звук телефонного звонка.

– Алло, кто это? А, да-да. Вот и славно. Что?

Сильно морща лоб, Чан нахмурился и кивнул головой. Это звонила Кымсун. К счастью, ей удалось по телефону решить проблему еще до того, как она собиралась идти искать банковский чек, так что можно успокоиться. Но кое-что надо бы обсудить, вот она и просит непременно дать ей шанс на встречу.

– Что ж, тогда послезавтра в 4 часа встретимся там же.

Директор Чан знал, почему и что с ним хотят обсудить, поэтому это вызвало у него чувство досады и скуки. Назначив день и время встречи, он уже собирался положить трубку, как Кымсун, словно бы повиснув на нем, произнесла:

– Он приехал.

Под этим «он» она, естественно, подразумевала своего мужа.

У Чана испортилось настроение. Однако, когда он резко положил трубку, испытал не то чтобы неприятное чувство, а скорее беспокойство. Сегодня вернулся муж, одним словом, вопрос требовал незамедлительного разрешения. Ему стало страшно от того, что он не мог не думать об этой проблеме. Чан сделал круг перед столом и снова вернулся к окну. Он стал смотреть на школьный двор; но тут его взгляд привлекла какая-то женщина, которая входила через школьные ворота. Женщина шла прямо по направлению к кабинету. На ней было пальто зеленого цвета и лихо повязанный вокруг шеи серо-желтый платок. Даже издали можно было отчетливо ее видеть. Качая головой, директор Чан пристально смотрел на эту женщину. Не сказать, что лицо ее выглядело умным, но зато облик ее был изящен и выделялась она очень белым цветом кожи. Когда женщина приблизилась ко входу в школу, Чан вдруг негромко вскрикнул. И когда она совсем близко подошла к школьным дверям, Чан со своего места увидел ее профиль. Этот профиль неожиданно всколыхнул в нем воспоминания, благодаря которым он узнал ее. Это точно та, которая в этом пальто с этим же платком, плача, выходила позавчера из китайского ресторана, ведь именно ее наряд так впечатлил тогда Чана. Он не стал задумываться о том, почему эта женщина пришла в школу. Лишь подумал про себя, что мир тесен, раз она оказалась здесь, в этом месте. Он по привычке схватился за галстук и покрутил шеей, вернулся к своему вращающемуся стулу и тяжело плюхнулся на него. Словно бы вымещая на ком-то свою злость, стал рыться в документах на столе и с шумом проставлять на них печать. В этот момент кто-то осторожно постучал в дверь. Чан поднял голову. Вошел учитель Хён, на лице которого, как и всегда в случае, когда он хотел придать себе весомость, было выражение осмотрительности и рассудительности. Директор Чан по-отечески ему улыбнулся. Сложив ладони вместе, Хён произнес:

– В прошлый раз как я вам и говорил… сейчас пришла моя сестра. Если вы не заняты…

– Ах да, точно, а я напрочь забыл. Сейчас я особо не занят, так что проводите ее сюда.

Хён еще раз низко поклонился и вышел из кабинета. Через некоторое время он вошел в кабинет вместе с Хесук. Директор Чан не смог скрыть удивления. Это же та самая женщина в уже знакомом ему наряде, которая совсем недавно шла по школьному двору. Из-за того, что это случилось слишком уж неожиданно, Чан какое-то время был сбит с толку. Когда Чан увидел, как спокойно и скромно ведет себя Хесук, он внезапно подумал о том, насколько дерзкая эта женщина. Чан пробежался по ней снизу вверх взглядом, и это походило на немой укор. Когда этот грозный взгляд остановился на уровне ее живота, лицо Чана осветилось холодным презрением. Хе-сук стало весьма неприятно от того, что директор Чан без всякой на то причины так невежливо оглядывает ее снизу доверху. Одновременно с этим чувство стыда от того, как будто бы она стояла перед ним без одежды, сменилось негодованием, из-за чего она покраснела. Хотя она все это время учтиво смотрела на Чана, ей пришлось опустить взгляд на руки, которые лежали на коленях.

– Я слышал от учителя Хёна о вашей затруднительной ситуации. Сегодня вы уже можете вернуться домой. Я дам вам знать через учителя Хёна…

Чан резко оборвал свои слова. Хесук интуитивно ощутила, что что-то пошло не так. На какой-то момент глубокое отчаяние сменилось растерянностью. Мука, которую трудно стерпеть, сдавила ей сердце. Она посмотрела на директора так, как будто бы попыталась обратиться к нему с последней мольбой. Однако холодная усмешка Чана притаилась не только в глубине зрачков, но и доползла до уголков губ. Хесук почувствовала, что более не сможет находиться в такой атмосфере, поэтому она словно механическая кукла резко встала со стула.

Учитель Хён, который ожидал за дверьми кабинета, с удивлением посмотрел на поникшую духом Хесук. Он велел ей подождать и постучал в дверь директорского кабинета.

Директор Чан, не поднимая головы, лишь вскинул глаза на Хёна. На его лице было написано неудовольствие:

– Ваша сестра на данный момент ведь вдова, что-то вы ненадлежащим образом за ней присматриваете. Мои глаза, если только я не слепец, говорят мне о том, что эта вдовушка определенно загуляла. Простите, но я отказываю вам в вашей просьбе.