Эпоха неверия

Мрачные времена[5]

Непрерывно моросил дождь.

Из-за сезона дождей, который длился уже около десяти дней, под магазинным полом скопилась дождевая вода. Вода просачивалась через сломанную и поваленную дымовую трубу, но еще больше грязной воды текло, как по ручью, по улице, и постепенно ее количество увеличивалось, так что она достигала порога магазина Сунён, а затем устремлялась в кухонный угольный очаг. Из-за этого в комнате скапливалась влага, и в воздухе стоял запах плесени. Кроме того, Сунён и ее семья держали старую одежду в коробках для хранения старых вещей, из-за беспрерывного дождя накапливалось грязное белье, и комната естественным образом приобретала хаотичный вид.

Перед магазином Сунён простиралась довольно широкая улица, ведущая в направлении H. Трудно было понять, забиты ли ливневые стоки или их вообще не было, но стоило каплям дождя становиться крупнее, как улица мгновенно превращалась в море воды. Такое положение дел летом часто создавало проблемы, и особенно это касалось угла перекрестка, где находился магазин Сунён, поэтому затопление магазина было неизбежным. В магазине на полках были выставлены конфеты, фрукты и несколько бутылок спиртного. Печально было думать о том, что пять человек должны были прокормиться за счет такого скромного магазина. Сунён изучала литературу. А еще она оказалась женщиной, в крайне неблагоприятных обстоятельствах вынужденной содержать двух детей, – десятилетнюю дочь и восьмилетнего сына, а также пожилую мать. Сунён потеряла не только мужа из-за войны, но и все имущество. Когда, после скитаний во время войны, Сунён вернулась к мирной жизни, ее настигла нищета. Бедность и голод, борьба за то, чтобы не потерять себя, – между этими крайностями Сунён ко всему проявляла свой дух сопротивления. Однако, не сумев отказаться от романтики, изначально свойственной человеку, Сунён обратилась к литературе.

На улице, казалось, дождь немного утих. После недавнего ливня, который привел к наводнению, Сунён, с еще не высохшими волосами, стояла у окна и смотрела наружу. Рядом с ней, скрестив руки, сидела ее мать с просвечивающими из-за мокрой одежды сосками. Сунён, убрав волосы с лица, с унылым выражением вошла в комнату. В темной комнате, где из-за сырости пол прилипал к ногам, дети разукрашивали картинки в своих учебниках. Если судить по их годам, это были довольно маленькие дети для их возраста. Их маленькие спины были сгорблены, как у двух небольших черепашек. Сунён безучастно смотрела на них.

Небо, покрытое серой пеленой, начало постепенно проясняться, местами проявляясь в виде лоскутков голубого полотна.

Лицо Сунён, стоящей и смотрящей на детей, становилось все более отчетливым в темной комнате. Ее бледное лицо отражалось в маленьком окне, где небо разрывалось на серые и голубые кусочки. Простояв так какое-то время, Сунён, словно что-то вспомнив, обратилась к детям:

– Ах, Мёнхе, отведи Мёнсу к дедушке, ладно? Мама должна немного поработать.

Поговорив с детьми, Сунён погрузилась в размышления.

Дети, слушая Сунён, словно белые грибы, выглядывающие из-под скалы, начали собирать книги и складывать их в свои рюкзаки.

– Мы пошли, мамочка!

Они выбежали, громко крича, как жаворонки. Дом дедушки находился недалеко от рынка. Однако под дедушкиным домом на самом деле имелась в виду комната, которую студент из того же родного города, что и Сунён, арендовал для проживания. Дедушка был двоюродным братом покойного отца Сунён и приходился ей двоюродным дядей. Он приехал в Сеул из деревни из-за сложной судебной тяжбы и уже несколько месяцев оставался в столице. В доме Сунён, где каждый день проходил в тревогах и беспокойствах, дедушка нашел приют. Из-за старых семейных обязательств, несмотря на трудности, Сунён и ее мать не могли отказать ему в помощи.

Хотя им было трудно обеспечить его едой, жилищный вопрос был решен благодаря студенту, который арендовал комнату по соседству. Недавно начались каникулы, и студент уехал в деревню, оставив дядю одного. После того как дети ушли, Сунён убрала разбросанные на столе бумаги и книги и внесла в комнату ящик с яблоками из магазина.

Мать, сидевшая на ящике с яблоками со сложенными руками на груди, непонимающе смотрела на Сунён, а затем сказала:

– Нужно сварить клей.

Ее голос звучал угрюмо.

Зная настроение матери, Сунён отреагировала на ее слова строгим тоном:

– Сунчжа! Сунчжа!

Сунён позвала девочку-помощницу. Сунчжа, которую в доме Сунён называли кухаркой, жила с ними так долго, что стала почти членом семьи. Когда Сунчжа, держа тряпку в руках, посмотрела на Сунён своим невинным взглядом, Сунён, глядя на постепенно проясняющееся голубое небо, сказала:

– Пойди купи красивую бумагу для оклейки стен, только пять листов, ладно? Дав поручение помощнице, Сунён ушла в комнату.

– И ради чего такие хлопоты? Можно газетой обклеить, у нас же нет денег. Мир сошел с ума, ничего не понимаю, – как и ожидала Сунён, мать заворчала, но все ж таки дала деньги Сунчже. Сунён уже несколько дней планировала обклеить ящик для яблок, чтобы сложить в него одежду, и сегодня решила наконец завершить это дело. Она сидела в комнате и, обливаясь потом, ждала, пока закипит клей. Мать не доверяла Сунчже, потому что та однажды испортила клей, поэтому решила сделать все сама, продолжая ворчать:

– Можно было бы обклеить газетой, деньги-то у нас на что? Будет ли от красивой бумаги какой-то толк для ящика с одеждой? Вот ведь!

Помешивая клей, она продолжала:

– Как все это утомительно. Это что – жизнь или наказание?

Сунён чувствовала растущее беспокойство. Она и хотела бы сказать, что в данных условиях лучше стремиться к чистоте и порядку, но проглотила свои слова. Мать не прислушивалась к таким речам. Оставшись вдовой с юных лет, мать Сунён всегда полагалась на свою единственную дочь. Экономическая стабильность и достаток были у них до войны, сейчас же все изменилось, и мать сильно тосковала по прошлой жизни, испытывая лишь горечь к настоящему.

Наконец, они начали обклеивать ящик для яблок бумагой, которую купила Сунчжа.

Сунён обклеила уже половину ящика, когда раздался громкий голос Мёнхе, которая вернулась домой.

– Бабушка, дедушка говорит, что болеют из-за нехватки питательных веществ. А Мёнсу вчера описался из-за слабости.

– Перестал бы беспокоиться о чужих проблемах и лучше позаботился бы о себе, – в голосе матери звучала раздражительность. Она не испытывала теплых чувств к двоюродному брату своего покойного мужа, который жил у них на иждивении, зная об их трудном положении.

– Он говорит, что, если мы заболеем, придется тратиться на лекарства, – продолжала Мёнхе.

– Кто же не хочет есть? Если заболеешь, ничего не поделаешь, умрешь, – ответила мать.

– Поэтому дедушка и сказал, что нужно это съесть.

– Да, в старые времена он жил в достатке и не может забыть вкус мяса, – саркастически заметила мать.

Сунён, слушая этот разговор из комнаты, была недовольна тем, как мать вымещает свои эмоции на детях, но она не сказала ни слова. Голос Мёнхе, казалось, сотрясал маленький магазин, а затем все стихло. Видимо, она ушла. Сунён перестала клеить и стала смотреть на свои пальцы, испачканные клеем.

Жизнь казалась ей туманной равниной, простирающейся перед ней. Как долго еще будет продолжаться такое существование? Когда Сунён вновь взяла в руки кисть для клея, мать вошла в комнату с газетным свертком.

– Что это? – спросила Сунён, взглянув на сверток.

– Он прислал мясо, – ответила мать.

Погружая кисть в клей, Сунён вспомнила слова матери о том, что дядя не может забыть вкус мяса, так как раньше жил в достатке. Дядя действительно был человеком, который когда-то жил очень хорошо. За свои пятьдесят лет он никогда не трудился, чтобы заработать на хлеб, и не понимал трудностей других. Особенно это проявлялось в его непреклонной любви к еде. Если на столе не было мяса и вина, его лицо мгновенно мрачнело. Несмотря на его ум и образование, Сунён не могла не испытывать неприязни к его привычке хвастаться знаниями и ненасытной любви к еде. Мать, в свою очередь, естественно, возмущалась, что в их положении они не могут позволить себе мясо.

Однако Сунён не считала, что дядя передал детям кусок мяса из-за своих гурманских пристрастий. В прошлом месяце она получила письмо от тети из деревни, которая с трудом собрала и прислала деньги, – 5 тысяч хван, и сегодня утром тоже отправила деньги и одежду. В письме тетя извинялась перед Сунён и писала, что ей нечего сказать в свое оправдание. Так что Сунён не хотела думать плохо о дяде и его попытке помочь.

Сунён, глядя на мать, направляющуюся через комнату на кухню, чувствовала беспомощность. Ее взгляд был растерянным, потому что худощавая спина матери, выглядывающая из-под мокрой одежды, уж слишком бросалась в глаза. Взгляд Сунён задержался на серебряных заколках в ее волосах, которые теперь казались совсем редкими и седыми. Она смотрела на свои руки, испачканные клеем.

Как долго еще они будут так жить? Она снова погрузилась в размышления, пытаясь найти способ изменить свою жизнь. Но каждый раз приходила к одному и тому же выводу: продавать свое тело. Однако она не только не могла этого сделать, но даже не представляла, как это осуществить. Со слезами на глазах Сунён снова взяла кисть и продолжила смазывать клеем последнюю оставшуюся бумагу. Она не могла игнорировать тот факт, что запасы в магазине заметно уменьшились. Она ощущала приближение тупика. Мать, возвращаясь с кухни в комнату, снова начала ворчать.

– Потеряли такой большой дом, и все имущество, и людей, а ты тратишь силы на этот чертов ящик для яблок. Это просто смешно. Перестань.

– …

– Что мне это мясо! Надоело все! Ни стыда, ни совести… За что же мне такие страдания? Ох, как бы просто умереть ночью во сне…

– Хватит! Ты каждый день желаешь помереть. Разве кто-то хочет так жить? – закричала Сунён.

На протяжении 25 лет она ежедневно слышала от матери эти жалобы. Закончив работу, Сунён почувствовала сильную усталость. Она умылась, расчесала волосы и зашла отдохнуть в магазине. Мать сидела на ящике с яблоками и штопала носки. Грязная вода, которая утром текла по улице, уже успела исчезнуть, оставив на иссушенном, как кость, дорожном покрытии старые ботинки и гнилые доски, на которые теперь светило жаркое солнце. Поднимался теплый ветер. Сунён, обмахиваясь веером, чувствовала, что сезон дождей еще не закончился. Влажность в комнате и вода, скопившаяся под полом, приводили ее в уныние. Взгляд ее переместился на окно гостиницы напротив, освещенное вечерним солнцем. Кажется, приближался вечер. В этот момент она увидела, как по улице стремительно бежала Мёнхе.

Забежав в магазин, Мёнхе воскликнула:

– Мама, Мёнсу поранился!

Мать и Сунён одновременно вскочили на ноги и закричали:

– Как?!

– Упал. Лоб разбит, – ответила Мёнхе.

При словах о падении кровь прилила к лицу Сунён. Поправляя складки на своей юбке, мать начала готовиться к выходу.

– Как он мог упасть? Сил моих больше нет жить в таком беспокойстве, – взволнованно сказала она.

– Он был в горах с дедушкой, и там это случилось, – продолжила Мёнхе.

– Что? В горах? – переспросила Сунён, а мать добавила, перебивая ее:

– Что они делали в горах? Это ужасно! – Мать явно была раздражена и собиралась выместить злость на дяде.

Вскоре, после того как мать Сунён и Мёнхе ушли, Мёнхе вернулась и сказала, что бабушка и дедушка поехали в больницу. По ее словам, им стало в доме скучно, и она уговаривала дедушку пойти на прогулку по Чонно, но он предложил пойти в горы. Они взяли с собой карамель и долго играли, а на обратном пути Мёнсу отпустил руку дедушки и побежал, поскользнулся и упал.

Сунён нервно ждала возвращения сына, но прошло уже много времени, а Мёнсу все не возвращался. Она чувствовала нарастающее беспокойство и сожалела, что не пошла сама. Оставалось только ждать. Наконец, спустя долгое время, она услышала плач матери еще до того, как та вошла в магазин. «Что же делать, Мёнсу меня не узнает…» – плакала мать. Сунён почувствовала, как глаза застило белое облако.

– Мы были в больнице S, нужно делать операцию. Что же нам теперь делать… – мать, рыдая, начала искать в одежде деньги, доставая сверток с 20 тысячами хван и одежду Мёнсу. Эти 20 тысяч были для нее последним оплотом.

Сунён снова почувствовала, как перед глазами все застило, когда она увидела одежду Мёнсу.

Они с матерью взяли сверток с одеждой и одеялами Мёнсу и сели в машину.

– Что же делать, наш Мёнсу… он меня не узнал… – мать в отчаянии топала ногами. Руки Сунён, державшие сверток, дрожали, лицо было смертельно бледным.

Они вышли перед больницей S и пошли в хирургическое отделение, где находился Мёнсу. Мёнсу спал с забинтованным лбом. На кровати с резиновым покрытием скопилась лужа крови, а руки с двумя бородавками и ноги были в песке.

Сунён, смахивая песок, смотрела на ребенка. Мать, вошедшая следом, бросила узел с одеялами на пол и подбежала к спящему ребенку, раскинув руки, словно собираясь его обнять. Сунён отстранила мать, внимательно осмотрела лицо ребенка. Она усадила мать на стул, подавив ее эмоциональный порыв, и старалась удержать себя в руках, чтобы не закружилась голова. Ребенок был в бессознательном состоянии.

Сунён, сжимая руками голову, почувствовала, как вращается под ногами квадратная палата, в которой стоит и перебирает ногами мать.

Сунён опустила руки.

Ребенок оставался без сознания. Он лежал на высокой кровати посреди комнаты. В этот момент Сунён поняла, что до их прихода в эту комнату никто не заходил.

Глаза Сунён налились кровью. Ее лицо пылало.

В пустой комнате, где не было ни врачей, ни медсестер, ребенок мог бы упасть с высокой кровати, если бы пришел в себя и начал метаться.

Лоб Сунён покрылся потом. В то же время лицо ее покраснело из-за сильнейшего чувства ненависти к дяде, которого и след простыл. Ей захотелось изорвать его лицо в клочья за небрежность и беспомощность, из-за которых ребенок оказался в таком состоянии.

Когда спустя некоторое время в комнату вошел дядя, чье лицо было обожжено солнцем и выглядело обезумевшим, Сунён, прислонившись к ногам ребенка, плакала.

– Сунён, не волнуйся. Врачи говорят, что повреждена передняя часть мозга, но, если наложить несколько швов, все будет в порядке.

Сунён, так и сидя ничком, продолжала плакать. Никакие слова утешения не могли скрыть того, что рана у ребенка серьезная.

В комнату вошли двое молодых людей в белых халатах, возможно, студенты-стажеры или ассистенты. Сунён, плача, подняла голову.

Они, чересчур деловито взглянув на ребенка, сказали:

– Нужно принести кровь. У него низкое давление, и, если во время операции он потеряет много крови, это будет опасно.

Сунён, чтобы не видеть бьющей себя в грудь матери, снова упала у ног ребенка, укрывшись в темноте своих мыслей, где разливалось море красной крови. Там были буквы – AB[6]. Сунён точно знала, что у нее четвертая группа крови AB. Она снова подняла голову. Рядом, словно деревянный истукан, стоял дядя.

– Принесите кровь или возьмите мою, но нужно же прежде проверить группу крови ребенка, – резко ответила Сунён, бросив острый взгляд.

Дядя, размахивая длинными руками, вышел из комнаты. Но медсестра велела ему вернуться и ждать.

В бесплодном ожидании прошло некоторое время.

За окном становилось темно. Прошло уже много часов с тех пор, как ребенка привезли в больницу, и кроме двух молодых людей, предположительно ассистентов либо стажеров, больше никто не приходил. Не было понятно, кто отдает приказы, и кто, получив их, выполняет.

Большая больница казалась чужим миром, окутанным лишь тишиной и темнотой, где в изолированном помещении остались пациент и его семья.

– Что же происходит? – снова резко спросила Сунён у дяди, который стоял рядом, как деревянный истукан. Дядя, размахивая длинными руками, молча вышел из палаты. Вскоре он вернулся с медсестрой.

Когда медсестра брала кровь из руки ребенка, он слегка поморщился и издал слабый звук. Но как только иглу вынули, ребенок снова впал в бессознательное состояние.

После того как дядя вышел вслед за медсестрой, вскоре два санитара привезли каталку в палату, чтобы отвезти ребенка в операционную.

Санитары, взглянув на бессознательного ребенка, начали механически перемещать его на каталку, обращаясь с ним так, как если бы это была сломанная мебель или неисправный предмет.

Когда ребенка перенесли на каталку, он снова поморщился и издал слабый звук.

Сунён и ее мать, держа в руках сверток с одеялами и покрывалами, следовали за каталкой по длинному коридору. Коридор казался бесконечным, каждый его изгиб освещался тусклыми оранжевыми лампами, которые бросали бледный свет на белые стены. Шум колес каталки отдавался эхом в пустой голове Сунён, словно бы оставляя две рельсовые колеи.

Они дошли до операционной. Одна из медсестер, лежавшая на скамейке у двери, встала и распахнула дверь операционной. Из стерилизационной комнаты вырывался пар, окутывая лицо Сунён.

Сунён попыталась войти в операционную вслед за ребенком, но медсестра резко крикнула: «Не входите!» – и грубо толкнула ее в плечо, захлопнув дверь.

Сунён стояла, сложив руки и чувствуя полное опустошение. Она ничего не видела перед собой.

Потом, успокоившись, подошла к медсестре, которая снова села на скамейку. Она вежливо поклонилась высокой медсестре, ранее грубо оттолкнувшей ее.

– С моим сыном все будет хорошо, он ведь в безопасности? – спросила Сунён, глядя на эту высокую женщину, словно на богиню, в руках которой оказалось право решать судьбоносный вопрос жизни и смерти.

– Это операция на мозге. Как она может быть безопасной? – ответила медсестра, будто бы ударив ее своим ответом по щеке.

Сунён потеряла смелость задавать дальнейшие вопросы. Ей бы вновь хотелось обратиться с мольбой к этой женщине, но она боялась ее разозлить и потому отступила.

Она села на стул напротив медсестры.

Мать, держа узелок, тихо подошла и села рядом, с жалостью глядя на белую шею Сунён, склонившую голову.

– Доктор сказал, что все будет хорошо. Нужно просто сделать операцию… – говорила мать, зная, что эти слова не принесут утешения.

Высокая медсестра бросила на мать насмешливый взгляд, когда та, всхлипывая, продолжала говорить.

Рядом стояла молодая медсестра, вероятно, стажер. Высокая медсестра холодно приказала ей:

– Оставайтесь рядом с пациентом.

Молодая медсестра прошла мимо Сунён и тихо прошептала:

– Не волнуйтесь так сильно.

Эти слова немного успокоили Сунён. Она надеялась, что Мёнсу будет под хорошим присмотром, но все равно чувствовала тревогу. Сунён снова встала и подошла к высокой медсестре.

– Операция не начнется, пока не принесут кровь, да?

Медсестра холодно посмотрела на нее:

– Конечно, нужна кровь. Пойдете покупать?

– Да.

– У нас тоже есть кровь…

– Но ведь группа крови…

– У нас есть первая группа O, эта кровь для всех подходит, – неохотно ответила медсестра, неспешно потягиваясь и входя в операционную.

– Что они делают? Неужели анализ крови еще даже не взяли? Разве можно так относиться к людям? – пробормотала Сунён, не зная, к кому обращается. Ребенок явно уже не был похож на живого человека.

Наконец-то в конце длинного коридора появился дядя. Ему сказали, что у ребенка кровь третьей группы B.

– В больнице же сказали, что есть кровь… – начала было Сунён.

– Но лучше принести свою, кто-то сказал, что так надежнее, – ответил дядя и, взяв деньги, ушел за кровью.

После того, как ребенка привезли в больницу, прошло уже целых шесть часов.

Время тянулось бесконечно долго. Люди, идущие по коридору, каждый раз сворачивали в другие палаты, так и не доходя до них.

Высокая медсестра выглянула из операционной и спросила, привезли ли кровь. Сунён резко встала.

– Начните операцию с той кровью, что есть в больнице, – сказала она, но мать схватила ее за руку.

– Дочка, а если денег не хватит… – начала мать.

Сунён тихонько ущипнула ее и громко сказала, так, чтобы медсестра услышала:

– Можно взять деньги у сестры. Здесь она слукавила.

Мать с удивлением посмотрела на Сунён, но, увидев ее решительный взгляд, замолчала.

– Ну раз уж они пошли за кровью, тогда, если ее не хватит, используем ту, что есть в больнице, – сказала медсестра и захлопнула дверь.

– Почему ты показываешь, что у нас нет денег? У нас ведь есть твои кольца и шпильки. Можно же их продать, – тихо прошептала Сунён, с презрением смотря на мать, неразумно обронившую эти слова.

Сунён раздражало упрямство матери, выработанное за годы жизни без мужа. Ее нежелание расстаться с последними ценностями в такой критический момент оказалось особенно болезненным.

Сунён вытерла слезы и снова посмотрела в дальний конец коридора. Кольца и шпильки матери были единственными ценными вещами из ее прежней жизни. Мать всегда говорила, что никогда их не продаст.

Помимо двадцати тысяч хван наличными это был ее последний оплот.

Неожиданно рядом с Сунён оказались два молодых человека, возможно, те самые ассистенты или стажеры, которые заходили в палату ранее. Они болтали с высокой медсестрой и чертили ногами на полу круги, тратя время на пустые разговоры и шутки: обсуждали, насколько выгодна гинекология и как деньги, заработанные на этом, тратились на встречи выпускников, вставляя время от времени английские слова. Все это сполна говорило об их ветрености и легкомысленности.

Не выдержав, Сунён снова повторила:

– Пожалуйста, начните операцию с той кровью, что есть в больнице. Прошу вас, доктор.

Высокая медсестра раздраженно ответила:

– Если не хватит, используем кровь из больницы. Пожалуйста, успокойтесь.

Она вернулась к разговору с молодыми людьми.

Сунён осталась на месте, несмотря на то что мужчины продолжали громко смеяться. Один из них, заметив ее неподвижную фигуру, перестал смеяться и посмотрел на нее с недоумением.

– Я бы хотела, чтобы вы начали операцию, используя кровь больницы, – повторила Сунён.

– В больнице нет никакой крови, – холодно ответил мужчина. Высокая медсестра тихонько толкнула его локтем, что-то обозначая этим жестом. Сунён не поняла их знаков, но ее охватила невыносимая тревога. Когда молодые люди ушли, высокая медсестра посмотрела на Сунён с несколько смягчившимся выражением лица:

– Послушайте, операция будет сделана сегодня ночью, и у врача, который ее проведет, имеется хорошее лекарство для такой операции. Это личная договоренность, так что знайте это. В аптеке этого лекарства нет.

Сунён кивнула, как марионетка.

Тем временем в другом конце коридора началось какое-то движение. Сунён подумала, что это дядя вернулся с кровью, и вскочила. Но ее снова постигло разочарование – это были другие пациенты со своими семьями, направляющиеся в соседние операционные.

Семьи новых пациентов заняли все сиденья рядом с операционными, недалеко от той, в которой находился Мёнсу. Их спокойные лица говорили о том, что их операции не были срочными.

Сунён больше не могла сидеть и ждать.

Она вышла на улицу.

Ночной ветер в больничном саду усилил ее беспокойство.

Иногда подъезжали машины, но ни из одной из них дядя не выходил.

– В банке крови тоже нет и в больнице Пэк Инчже[7]… – услышала Сунён и бросилась к месту, откуда доносились эти слова.

Стоявший у входа шофер, одетый в военную форму, увидев белое, как лист бумаги, лицо Сунён, спросил:

– Вы мама ребенка?

Сунён кивнула.

– Тот мужчина поехал на моей машине в банк крови и в больницу Пэк Инчже, но там не было ни третьей группы B, ни первой группы O. Потом он поехал в столичную полицейскую больницу, но там никого не оказалось. Сейчас он ждет там, и я связался с ними по телефону, – объяснил водитель.

Сунён рухнула на бетонный пол.

– Дочка, Сунён! Где ты? Господи! Что же делать! – выходя из больницы, мать, словно слепая, ощупывала пространство вокруг себя.

– Как же так, в такой большой больнице и нет крови? Что же будет с нашим Мёнсу? – мать лишь всплескивала руками.

– Дочка, Сунён, хотя бы свою кровь дай! – умоляла мать, но Сунён отвернулась.

– Отдай свою кровь! – заголосила мать.

– У нас разные группы крови, – отвернувшись, ответила Сунён.

– Тогда где Мёнхе? Возьмем хотя бы ее кровь, – мать беспомощно оглядывалась, ища Мёнхе, которая осталась дома. Сунён вспомнила, что во время школьного обследования у Мёнхе тоже оказалась группа крови AB. Но даже если бы это было не так, как можно взять кровь у хрупкой Мёнхе, которая походила на маленького цыпленка?