Эпоха неверия

– Господи, что же делать… – мать била себя в грудь.

Она часто ложилась, когда чувствовала себя плохо. Сунён вспомнила, как однажды мать, собрав десять тысяч, пошла покупать японский флизелин[8], но не хватило пяти тысяч, и ей пришлось вернуться ни с чем.

Била себя в грудь и снова повторяла: «Господи, что же делать…»

Как во тьме, на ощупь, мать вернулась в длинный коридор. Прошло неизвестно сколько времени, но дядя так и не возвращался.

В темноте качались листья деревьев. Сунён услышала торопливые шаги, доносившиеся из вестибюля.

– Мама ребенка! Мама ребенка! – кто-то кричал.

– Быстрее идите в операционную!

Сунён слышала только этот голос.

Она не осознавала, бежала ли она или шла.

Внезапно перед ней появился врач в хирургическом халате и белой шапочке. Она не понимала, где находится.

– Вы опекун ребенка? – спросил врач.

– Да.

– Пожалуйста, пройдите сюда.

Они стояли прямо перед операционной.

Медсестра пыталась схватить Сунён за руку, чтобы направить ее, но та не чувствовала своих ног.

Врач показывал на вскрытый череп Мёнсу.

– Посмотрите. Вся внутренность в ужасном состоянии.

Не успел врач произнести эти слова, как медсестра вытолкнула Сунён из операционной и закрыла дверь.

На мгновение перед ее глазами мелькнуло что-то красное, словно странное видение, возникающее перед закрытыми глазами.

Когда и как началась операция? Без крови. Сунён стояла в оцепенении, словно лунатик. Она даже не заметила исчезновение матери и не знала, где находится.

Вдруг раздался крик Мёнсу. Сунён схватилась за голову. Пытаясь убежать от этого звука, она металась по коридору, но крик все равно преследовал ее.

Женщина, сидевшая на стуле, чей родственник тоже был в операционной, заметила:

– Это что-то невероятное, чтобы демонстрировать такое семье.

Сунён продолжала метаться. Она побежала за операционную, в сторону, вниз по лестнице в подвал, перепрыгивая через три ступеньки. Крик Мёнсу начал затихать. Сунён стала биться головой о стену, рвать на себе волосы.

– Сунён! Дочка! – донесся голос матери из коридора. Сунён прислушалась и, услышав звуки голоса, пригладила волосы и поднялась по лестнице.

Мать вернулась с лекарством. Сунён, избегая взгляда матери, тихо сказала:

– Операция началась.

Мать, похоже, уже знала об этом и ничего не ответила. Крик Мёнсу больше не слышался.

Дверь операционной открылась.

Яркий свет из операционной падал на скамейки напротив, и высокая медсестра выглянула наружу. Глаза Сунён, словно замороженные, были прикованы к ее лицу.

– Бабушка, купите еще десять таких бутылочек, – сказала медсестра.

Сунён смотрела, как ее маленькая мать, ковыляя, быстро исчезает в конце коридора, затем подошла к окну.

В темноте, за окном, ничего не было видно. Огромный темный сгусток, в который, казалось, погружается, растворяясь без следа, все ее тело, Сунён ощутила всем своим нутром.

В операционной было тихо.

Семьи других пациентов наблюдали за Сунён, стоящей у окна, и шепотом переговаривались.

Сунён увидела мать с бутылочками лекарства и, чувствуя звериное отчаяние, направилась из коридора в противоположную сторону.

Упав в кусты сада, она беспомощно зашептала: «Спасите… спасите…»

Тьма, словно загадочная сила, окружила ее, не оставляя ни малейшего просвета.

Теплый ветер дул, предвещая дождь.

Мимо, насвистывая, прошли студенты-медики в штатской одежде.

Для них, участников драмы о жизни и смерти, была только радость молодости и сладость ночи. Сунён поднялась, намереваясь вернуться тем же путем, каким спускалась. Эта дорога казалась непреодолимо трудной, как гора Тайшань.

У входа в больницу ее окликнул дядя:

– Сунён!

Он бежал, держа коробку, совершенно измученный.

Сунён, повернувшись к тусклому свету у входа, закрыла лицо руками. Сквозь пальцы текли слезы.

Гнев и ненависть теперь исчезли, оставив лишь отчаяние.

– Не плачь, теперь все будет хорошо.

– Что значит «хорошо»? Нет никакой надежды, – всхлипывая, ответила Сунён. Когда кровь была отдана медсестре, время уже приближалось к десяти часам.

Дядя рухнул на скамейку, вытирая пот. Его губы пересохли, а глаза были затуманены. Пережитое потрясение сильно сказалось на его теле и духе, он тяжело дышал.

Семья среднего возраста, чей родственник также был в операционной, сочувственно смотрела на задыхающегося дядю.

– Вы наконец-то принесли кровь? – спросил один из них.

– Да.

– Где вы ее достали?

– Я был в Столичной полицейской больнице, но там никого не оказалось. Я обегал все вокруг и только сейчас…

Дядя сделал паузу, чтобы перевести дух, затем продолжил:

– Не знаю, что делать в таком мире. Люди умирают, а крови нет. Я не понимаю, действительно ли ее нет или они просто так говорят…

Мужчина средних лет кивнул:

– У вас просто нет опыта в таких делах. Мы уже в седьмой раз покупаем кровь. Сначала мы пошли в банк крови, но там постоянно говорили, что ее нет. Тогда я стал договариваться напрямую. Давал сотрудникам по тысяче хван и покупал им сигареты, и тогда они «находили» для нас кровь. Если бы вы сделали так сразу, не пришлось бы так долго мучиться.

Дядя, продолжая вытирать пот, только повторял, что так дальше нельзя.

Дверь операционной снова открылась, и все взгляды устремились туда. Это была та самая молодая медсестра, которая раньше просила не волноваться.

Дядя, словно очнувшись, резко встал и поспешил за медсестрой.

Возможно, он последовал за медсестрой с намерением узнать о ходе операции. Он размахивал своими длинными руками, пока шел за ней по коридору. Перехватив ее на повороте коридора и перекинувшись несколькими словами, вернулся с побледневшим лицом.

Дядя, избегая взглядов Сунён и ее матери, опустил голову и оперся двумя руками на запачканные кровью брюки. Мать отвернулась от него как от ужасного проклятия.

Воцарилось молчание. Казалось, что не слышно стало даже звуков дыхания, и только тени иногда колыхались на стенах.

– Который сейчас час? – спросила у мужчины женщина из семьи другого пациента.

– Кажется, 11:20, – ответил он, взглянув на часы.

Мать поднялась и жестом подозвала Сунён к себе в угол коридора. Сунён молча подошла.

– Дочка, тебе нужно идти домой. Неизвестно, что может случиться с Мёнхе и служанкой, оставшимися без присмотра. А завтра утром принеси шпильки и кольца, чтобы продать их и заплатить за лечение.

Не дождавшись, пока мать договорит, Сунён бросилась бежать, словно кто-то ее преследовал.

Она сама не понимала своего поступка.

Она медленно шла по улице, повторяя: «Спасите… спасите…» Запрокинув голову и глядя на небо, она, сцепив пальцы, то поднимала руки, то опускала.

Многочисленные семьи пациентов и дежурные медсестры, несмотря на поздний час, собирались небольшими группами на улице и с любопытством смотрели на странное поведение Сунён.

– Сунён!

Она продолжала идти, бормоча про себя, то поднимая, то опуская руки.

– Сунён!

Она обернулась и увидела дядю, который шел за ней.

– Не знаю, что сказать… пожалуйста, возьми себя в руки. Это… это моя вина…

Его голос дрожал.

– Мёнсу… он…

Сунён хотела что-то сказать, но не смогла и снова посмотрела на дядю. Ее глаза стали наполняться ненавистью.

– Он умирает, вы убили его!

– Пожалуйста, не говори так. Деньги стали нашим проклятием. Если бы в кармане не было этих денег, я бы не взял его с собой.

– Он умирает, мне страшно на это смотреть, поэтому и сбегаю заранее.

– Это я, я должен был умереть.

Сунён, плача, подумала, что вместо Мёнсу должен был умереть дядя.

Она успела сесть на последний автобус, отходящий от больницы. Дядя стоял у железных ворот как потерянный, даже после того как автобус выехал за больничную территорию.

Ночь казалась бесконечно долгой.

Сунён открывала окно, пробитое в стене, уже больше десяти раз, но утро так и не наступало. Время от времени проезжающие машины сотрясали дом. Мучительная ночь подходила к концу.

Сунён села на первый трамвай. Ей казалось, что трамвай не едет по утренним улицам, а ползет. Время тянулось бесконечно медленно.

Она сидела в пустом вагоне, держась за голову.

– Сейчас Мёнсу, наверное, лежит в палате. Мы ведь не виноваты ни в чем. Все будет хорошо. Самые страшные моменты уже позади. Он, наверное, очень хочет пить. Надо принести ему ананасовый сок. Поставить цветы в палату, почитать ему книгу с картинками, спеть песню… – она повторяла про себя эти слова, чтобы не допускать в голову мрачных мыслей.

Сунён вышла из трамвая. Красное здание больницы, походящее на цитадель злого духа, было окутано голубым утренним светом. Она подошла к регистратуре, но не могла вымолвить ни слова.

Пожилой сотрудник регистратуры избегал ее взгляда, его лицо казалось далеким и призрачным.

– В какую палату поместили ребенка, прооперированного прошлой ночью? – спросила Сунён.

Он не ответил. Лицо сотрудника начало исчезать из ее поля зрения.

– Я про палату… – Сунён задрожала.

Опустив глаза, он тихо ответил: «Похоже, он умер».

– …?

– Лучше спросите в морге.

Пол внезапно вздыбился, сдавив горло Сунён.

Но она не упала и не заплакала. Как деревянный чурбан, пошла за сотрудником регистратуры, который повел ее к моргу.

Утром у палат в коридоре жгли древесный уголь, готовя завтрак.

Медсестра, которая вчера пыталась ее успокоить, проходя мимо, схватила Сунён за руку.

– Не плачьте. Держитесь, – сказала она. Сунён оттолкнула ее руку.

Она не плакала, просто шла как деревянная кукла. Через длинные коридоры, через отдельный корпус, через двор. Ее сознание было туманным, пока внезапно, как камень, брошенный в воду, не раздался плач матери. Мёнсу лежал на высоком столе, укрытый простыней. Мать каталась по бетонному полу, дядя, опираясь на стол с телом, лежал на нем ничком.

Сунён подняла простыню.

В горле у нее захрипело, подобно рыку зверя.

Лицо ребенка было обмотано белыми бинтами, поэтому его не было видно. Руки и ноги тоже были забинтованы и закреплены, чтобы не сгибались.

Сунён попыталась взять ребенка на руки, но тело не поддавалось – труп уже окоченел.

Она внезапно обняла катавшуюся по полу мать.

Сквозь рыдания матери и свой плач Сунён почувствовала, как ее телесная оболочка исчезает, и лишь душа плачет и мечется, ударяясь о холодные стены.

Дядя пытался разнять Сунён и ее мать, которые слились в единое целое в своем горе.

– Мой враг! Враг мой! – хриплый голос матери эхом отдавался от стен морга.

Примечания