Теория большого срыва

Глава 5. Тем временем на Земле

Боря

Я сижу на измятой больничной простыне, прижимая к себе человеческое тело, которое служило Никель временной земной оболочкой. Да, внешность изменилась, а воспоминания затерлись, но Ушастая все равно осталась собой.

Измученная болезнью фигура выглядит умиротворенной и как никогда полной сил. Кажется, жизнь вот-вот ворвется обратно. Но ведь не должна… Все уже сделано. Устройство штатно отработало и перенесло энергию неугомонной астрофурии домой, на «Хаос-Вектор» — последний островок мира в галактике Каппа-Зенит. Там Никель должна вспомнить все, а верные друзья ей с этим помогут.

Я перебираю в голове расчеты. Линейная инверсия — процесс сложный, нестабильный, завязанный на сотни тончайших параметров. Мы знали о рисках, готовились к перегрузкам, к потере связи, даже к тому, что после перехода потребуется время на восстановление ресурсов. Но утрата памяти была исключена, ведь воспоминания астрофурии встроены в саму структуру ее энергии.

Я провожу пальцами по волосам Никель, вдыхаю запах, который теперь кажется самым родным.

— Я люблю тебя, — ухмыляюсь и шепчу то, что хранил в сердце годами: земными и световыми. — Прожить с тобой этот короткий миг на голубой планете было настоящим чудом.

Готово. Признался в любви девушке, которая навсегда растворилась в глубинах космоса. А я хорош!

Во всей Вселенной не сыскать закутка, где мы могли бы быть вместе: я — человек, она — астрофурия. Природа наших чувств подчиняется разным законам. Там, среди звезд, мы можем дружить, доверять друг другу, сражаться за правду и развивать науку, но быть вместе — никогда. Астрофурии не испытывают любви к людям. Преданность — да! Привязанность — абсолютно. Но не любовь. Так говорила не только логика. Так говорила она.

Я замечаю, как уголки ее губ приподнимаются. А вот и галлюцинации! Неудивительно — последние недели я почти не спал, работая над инвертором. Дни и ночи, проведенные в самодельной лаборатории, слились в один сплошной калейдоскоп вычислений.

Пять земных лет назад я спустился за Никель, сумел спастись, и с тех пор моя жизнь была подчинена одной цели: доставить астрофурию на «Хаос-Вектор». Я изучал чертежи, конструировал модели и разрабатывал технологии, используя при этом лишь земные ресурсы. У меня не было доступа к редким изотопам, плазменным реакторам и топливу нулевой точки — приходилось искать обходные пути, изобретать то, что казалось невозможным в земных реалиях. И я был уверен, что у меня получилось!

Поэтому сейчас, когда передо мной лежит улыбающаяся Никель, а ее щеки окрашивает румянец, на ум приходит только одно объяснение: ошибка 404. Вселенная зависла и не успела обработать мой запрос?

Она дышит. Ее веки дрожат, глаза — янтарный и серый — изучают мое окаменевшее лицо. Это невозможно! Это против всех законов мироздания! И все же ее глаза сверкают знакомым лукавым огоньком.

Внутри меня что-то разрывается, и я не могу понять, сердце это или разум.

— Никель?! — Мой голос срывается, дрожа от паники. — Что за?! Устройство должно было вернуть тебя на Каппа-Зенит! Что я сделал не так?!

Она пытается улыбнуться шире и тянется ко мне так настойчиво, словно только что не пережила расщепление на атомы. Руки обвивают мою шею, и, прежде чем я успеваю понять, что происходит, ее губы прижимаются к моим. Горячие, требовательные. Ее язык скользит внутрь, не оставляя мне возможности продолжить сбивчивый монолог. Это поцелуй, которого я ждал всю жизнь, да только ему не суждено было сбыться.

Я тяжело дышу, отстраняюсь и пристально смотрю ей в глаза.

— Никель, объясни, что произошло! Как ты? — проверяю ее пульс.

Она улыбается, в глазах вновь проскакивает лисье плутовство.

— Борий, ты хоть представляешь, что значит торчать в умирающем теле восемнадцать лет?! И последние пять — сохнуть по твоей человеческой физиономии! — Никель прищуривается, ухмыляется, а в голосе скользит легкая хрипотца, в которой угадывается нетерпение. — Больше не собираюсь терять ни секунды!

Она не дает мне ответить — просто тянется вперед и целует снова. А потом, едва отстранившись, с лукавой улыбкой выдыхает:

— Снимай штаны!

Я моргаю, пытаясь осознать услышанное. Она тянется руками к моей ширинке.

— Стоп, стоп! — Сам не могу поверить, что произношу это вслух. — В смысле торчать в чужом теле? Что ты имеешь в виду?

— После инверсии в этом теле нас оказалось двое. Энергия астрофурии, заключенная в человеческую оболочку, не позволила ребенку умереть! Девочка выжила, и из-за этого обратный переход не сработал. Инверсия возможна только при высвобождении энергии из уже неживого тела, а ее сердце продолжало биться. Так мы и жили с Никой, как два скупых пользователя в одном платном аккаунте.

В горле застревает ком. Это не просто теория — это реальность! Я подобрался близко, но так и не смог расшифровать этот код.

— Ты не узнавала меня, и я решил, что при спуске на голубую планету ты потеряла память!

— Нет, не потеряла. Просто не могла подать голос. А теперь мы с землянкой поменялись местами. Вместо моей энергии прибор утащил в космос ее душу.

Мое дыхание перехватывает.

— Я все испортил. Подвел всех, кто так на меня рассчитывал! Ты поражена заемной болезнью… Патронум захватит «Хаос-Вектор»… А сущность человеческой девочки расщепило на атомы!

— Я чувствую, что саркомы нет внутри. — Голос Никель звучит отрешенно. Будто не открывает долгожданную истину, а зачитывает смертный приговор. — Восемнадцать земных лет опухоль питалась моей энергией, что сделало ее уникальной в своем роде. Теперь на борту «Хаос-Вектора» самая мощная сила, которую когда-либо знал космос, и девчонка, которой дали второй шанс…

Слова, произнесенные столь беспристрастно, пронзают меня насквозь: она говорит так, словно не верит собственным выводам. Но почему?! Это же лучшее, что могло случиться!

Я любил Никель всю жизнь, но знал, что мы из разных миров. А теперь она здесь, живая, настоящая, в человеческом теле! И она сообщает, что мы дали нашим друзьям шанс на светлое будущее! Может ли день стать еще лучше?!

Ого, кажется, может! Ненасытная фурия в человеческом обличии притягивает меня к себе, словно хочет забыться. На этот раз я не сопротивляюсь.

Голова пульсирует от переизбытка информации, эмоции хлещут через край, я теряю способность критически мыслить! Мои чувства спутаны, логика сгинула в недрах сознания.

Ее губы скользят по моей шее, дыхание обжигает кожу. Руки тянутся к моим плечам — медленно находят молнию, стягивают латекс. На спине, вероятнее всего, появляются дразнящие царапины. Мы опускаемся к кровати, я перехватываю ее, крепче прижимаю к себе. Ее тело в моих ладонях — живое, горячее, настоящее.

Нежные пальцы поддевают застежку на брюках моего резинового костюма. Он помог мне пережить высоковольтный разряд тока, необходимый для переправки энергии астрофурии назад в космос. Я чувствую, как дыхание Никель становится прерывистым, а движения все более ритмичными.

Глаза — янтарный, заряженный сущностью астрофурии, и серый, унаследованный от земной девочки, — горят пламенем. Она знает, чего хочет. И это не оставляет мне выбора. Ее тело тянется ко мне, все ее существо жаждет близости. Я отвечаю нежностью: мои руки находят ее талию, скользят вверх, ощупывая каждый изгиб. Ее дыхание становится рваным, пальцы срывают с меня пояс.

Мои губы касаются ключицы, оставляют поцелуи на теплой коже. Легкая сорочка уже не выдерживает натяжения и трещит по швам. Я без труда разрываю ее на две половинки, обнажая дрожащее от прикосновений тело. Тонкие руки скользят по моей спине, ногти сильнее впиваются в кожу. Ее дыхание становится глубже, губы приоткрываются, и низкий, чувственный звук срывается с них. Больше никаких преград.

Я нежно провожу ладонями по ее округлостям, затем помогаю раскрыть бедра. Ее кожа покрывается мурашками от чувственных прикосновений. Никель выгибается навстречу, ее движения становятся более резкими. Язык игриво исследует каждый сантиметр моей шеи, пока наши тела сливаются в едином ритме.

Каждое ее касание — вызов, каждый ее стон — награда. Мы теряемся в этом моменте, полностью отдаваясь друг другу. Это не просто близость — это свобода. Это любовь, которую мы пронесли сквозь световые года.

— ТУ-ДЫРЫМ! ТЫ-ДЫРЫМ! ТУ-ДЫРЫМ! — режет тишину знакомая мелодия.

Мы поворачиваем головы в сторону источника звука: прикроватный столик раскачивается из стороны в сторону, будто норовит проломить стену и удрать вниз по больничной лестнице. Я спешно открываю ящик и шарю рукой по его дну. Палату заливает кислотное свечение: «Нокиа 3310» дребезжит так, что кажется, сейчас окончательно расправится с больничной тумбочкой и примется за нас. Экран мерцает почти ядерным свечением, на нем всплывает надпись: «Вольфрам звонит».

— Серьезно?! Этот волчий зад все-таки допёр, как прозвониться сквозь излом в измерении?! — я вскидываю брови.

___________________________________

Космические путешественники, поделитесь со мной своими мыслями! Давайте поболтаем в комментариях🚀

Оцените главу, нажав на звездочки 🌟

Глава 6. Депривация близко

Вольфрам не просто тащит меня по коридору межгалактической станции — он владеет мной и каждым моим движением. Я — его собственность. Его хватка жесткая, бескомпромиссная, когти впиваются в кожу так сильно, что я понимаю: если попробую выскользнуть, сорванная с меня шкура достанется ему как трофей.

Рывок — я теряю равновесие. Он без труда перешвыривает меня из лапы в лапу, толкает в спину. Я едва успеваю переставлять непослушные задние лапки, спотыкаюсь на каждом шагу. Он не дает мне замедлиться. Я чувствую сильный удар в лопатки — меня бросает вперед. Дыхание сбивается, я рефлекторно отшатываюсь, но Вольф с новой силой сдавливает мне плечо. Другая его лапа ложится на мою шею, медленно перекрывая кислород.

Коридор кажется бесконечным, впереди кромешная чернота. Но по мере того как мы продвигаемся вглубь, вдоль стен загораются тонкие, ослепительно яркие неоновые полосы. Они вспыхивают плавно, будто станция не просто освещает нам путь, а сопровождает к месту назначения.

Я не могу понять, это просто автоматическая система или корабль действительно живой. С каждым шагом ощущение тревоги нарастает. Воздух становится холоднее, коридоры сужаются. Мне начинает казаться, что стены вот-вот сомкнутся кольцом и уже не выпустят нас на свободу.

Свет изменяется. Линии аварийного освещения режут темноту обжигающими вспышками, мигают, как сигналы тревоги. Воздух холодит кожу, каждый вдох дается тяжелее. Не от усталости — от ощущения, что кислород здесь дефицитный товар.

— Вольф, отпусти ее! — низкий, угрожающий рык Ланта прокатывается по коридору. Вот теперь в нем действительно проснулся зверь, хотя первое впечатление было совсем иным — дружелюбный хомяк. Не ожидала, что его безмятежный, вечно расслабленный тон способен на подобные метаморфозы.

Лантан и Селен несутся за нами, но коридор, словно подчиняясь воле Вольфрама, создает им преграды. Пол периодически смещается, стены плавно меняют форму, вынуждая моих новых друзей замедляться и балансировать. Расстояние между нами только увеличивается. Ребята хватаются за панели, цепляются пальцами за выступы, пытаются стабилизировать дыхание, но бесполезно — станция играет с ними в кошки-мышки.

— Дай ей время прийти в себя! — кричит Селен.

Пол стремительно меняет угол, Селен отбрасывает назад, но она через силу поднимается.

— Вольф, сверхновая ты ошибка природы! Отключи Синхронный Контур! — Ее голос звенит от напряжения. — Корабль считывает твое поле и подстраивается под состояние! Ты психуешь — станция сходит с ума! Сопротивление судна сжирает энергию ядра, а у нас и так реактор на исходе!

Селен прорывается вперед, и коридор снова отвечает агрессией: с потолка срывается стальная перегородка, целясь прямо ей в голову. Она не успевает среагировать, но Лант оказывается рядом. Он резко подтягивает ее, разворачивает и принимает удар на себя — металл со звонким лязгом отскакивает от его спины.

Лантан жмурится, его уши прижимаются к голове, но он лишь крепче обхватывает Селен, заслоняя ее от новой опасности. Я в ужасе — снова и снова оборачиваюсь, хоть и получаю за это подзатыльники. Но иначе не могу: должна убедиться, что с ними все в порядке! Селен осторожно скользит ладонью по крепкой пушистой спине Ланта, одновременно успокаивая и проверяя, уцелели ли кости.

— Ты в норме? — лепечет она. Пальцы левой руки чуть сильнее сжимаются на его жилете, правой она берет его лапу.

Лантан коротко кивает. Кажется, он избегает взгляда Селен: боится, что она прочтет слабость. Он встряхивается, будто хочет избавиться от ощущения удара, но в его движениях чувствуется скованность. Тело еще не отошло от столкновения с металлом.

— Отставить преследование! — рявкает Вольфрам. — Я — капитан, а вы — рядовые пассажиры «Вектора»! Напомнить вам, что бывает за нарушение субординации на борту?

— Ты не капитан, а астроИдиот в погонах! — яростно выдыхает Лант. — У нас нет ресурса на твои игры!

Вольф круто тормозит, сдавливает мою кисть и круто разворачивается. Меня швыряет за ним, как мешок с субпродуктами. Я теряю равновесие и врезаюсь в его широкую спину. Мягкую, горячую… Сильную, напряженную… Вольф источает жар, и я хочу прильнуть к нему всем телом…

Что?! Я тут же отшатываюсь, в голове вспыхивает ярость! Ненавижу этого невыносимого ублюдка! Весь мой разум вопит: оттолкни его, вырвись, дай в морду! Но тело… Оно хочет обратного. И это притяжение пугает меня больше, чем неуправляемый хищник в униформе пилота.

Вольф не реагирует на несдержанные оскорбления Селен и Ланта. Кажется, он только сейчас осознает, что станция действительно подстраивается под его эмоции. На мгновение волк замирает, его взгляд впивается в лица сокурсников. Полный напряжения, он считывает их состояние и оценивает нанесенные увечья.

Стоя вплотную, я чувствую, как его сердце колотится. На исполосованной шрамами морде мелькает странное выражение. Тревога, сочувствие? Капитан должен был защищать свой экипаж, а не подвергать опасности.

— Саркома погибает, — хрипло выдыхает он, будто эти слова оставляют ожог в горле. В желтых волчьих глазах скорбная пустота. — Не выдержала обратную инверсию. Без нее энергии на корабле осталось на сорок пять минут.

Его пальцы медленно разжимаются, он приглаживает вздыбившуюся за ушами шерсть и в смятении растирает шею обеими лапами.

— Как только запас окончательно иссякнет, фантомный режим судна деактивируется. Корабль выйдет из фазовой маскировки, и я уже молчу об отключении снабжения систем кислородом и терморегуляцией. Даже если Патронум не засечет нас в первую же секунду, вскоре мы погибнем от удушья и глубокой депривации. Вся надежда была на Никель, был шанс, что она знает, как спасти саркому. Но вместо нее на борт проникла самозванка.

У Селен подгибаются колени, и она прислоняется спиной к холодной стене, все еще не выпуская из рук лапу Ланта. Я вижу, что Селен слишком часто моргает, будто пытается удержать слезы, но обильная влага уже блестит на ресницах.

Плечи Лантана напряжены, уши прижаты к голове. Он даже не смотрит на нас — взгляд упирается в пол, и я не уверена, что он вообще хоть что-то различает перед собой. Обреченность не захлестывает с головой, не сбивает с ног — она просто оседает внутри, тяжелая и неотвратимая.

Конечно же, у ребят паника. Они в первый раз умирают — кто ж их осудит? Не у всех в запасе есть десятилетие на осознание неизбежного. Для большинства мысль о собственной смерти — это что-то далекое, абстрактное, возможное только в теории. А вот у меня практика! Поэтому никакой суеты — только холодный расчет.

— Сколько пассажиров на борту? — выдаю я, внезапно даже для себя.

___________________________________

Для тех, кто хочет познакомиться ближе, у меня есть уютный тг-канал:

paloma_oklahoma / Палома, не выходи из дома

Глава 7. Солнечная корона

— С тобой сто шестнадцать, — с раздражением отвечает капитан. Он сам не верит в то, что вступил в диалог с несмышленой обузой.

— В Академии есть зал, способный вместить всех разом?

— Конечно! — откликается на спонтанный мозговой штурм Лант. — Купол горизонтов!

— Значит, надо собрать всех там, — решаюсь я продолжить ход своих мыслей, — перекрыть подачу кислорода и терморегуляции по всему кораблю, кроме купола, центра управления и места, где вы держите саркому. Это поможет нам сохранить запас…

— Времени? — Вольфрам саркастично перебивает меня и скрещивает руки на груди.

Он смотрит так, будто я предложила оплатить наши похороны кешбэком, а не высказала разумную мысль в тот момент, когда все впали в ступор.

— Великолепно. Просто охренительно. Вот и все наше стратегическое преимущество — сдохнуть на пятнадцать минут позже, — цедит Вольф.

— Нет, — я выдыхаю, — высвободить энергию. Правильно я понимаю, что именно она нужна для взаимодействия с Землей? Как вы поддерживаете связь?

— Квазисингулярный коммуникатор, — отчеканивает Селен. — Энергии, которую мы высвободим, сэкономив кислород, хватит на одну сессию! Если повезет, свяжемся с Борием — он провел на Земле пять лет и сейчас лучше других понимает особенности саркомы. Если выход существует, он его найдет.

— Звучит как план! — Я сжимаю кулаки. — А меня проводите к саркоме!

— Еще чего, залетная! — Вольф одергивает меня, заламывает мне руки за спину и наклоняет вперед. — Откуда нам знать, что ты не шпионка Патронума?

Я вздрагиваю, когда его бедро прижимается к моим формам. Его напряженный, теплый торс не дает мне двинуться ни вперед, ни назад. Я в ловушке. Разум цепляется за мысль, что нужно вырваться, но тело не хочет: слишком приятно ощущать его близость.

Что-то холодное касается моих запястий. В следующую секунду пальцы немеют, будто меня обмотали кабельными стяжками. Я пытаюсь выпутаться, но руки тут же смыкаются плотнее.

— Это… Что еще за… — воплю я, но Вольф только ухмыляется с каким-то злорадным удовольствием.

— Кинетические кандалы. Энергетическая конструкция, которая адаптируется под движения. Никакого дискомфорта — просто силовое поле, которое удерживает тебя точно в заданной позиции. Любой студент «Вектора» знает, что это. — Волчью морду искажает оскал.

Что-то холодное обхватывает шею, и по коже пробегает неприятный разряд, будто меня окутало статическим электричеством. Я вижу, как вспыхивает полоса света, она освещает мой мех. Оковы на запястьях соединяются с взявшимся из ниоткуда ошейником, и я понимаю, что теперь даже повернуть голову нормально не могу.

— Ты серьезно?! — хриплю я. — Руки, знаешь ли, пригодятся, когда будем спасаться от штурмовиков Патронума!

— Будь хорошей девочкой и не испытывай мое терпение, — фыркает Вольф, отвешивая мне легкий, но совершенно бесцеремонный подзатыльник.

Прекрасно. Нет, даже идеально! Обездвижить меня в тот момент, когда станция находится на пороге крушения или еще хуже — захвата астрофурий Патронумом. Гений плешивый!

Вольфрам рывком снимает с кобуры не просто рацию, а сложное устройство, судя по всему, напрямую соединенное с командной частью корабля. Оно напоминает изогнутую пластину, гладкую, будто стеклянную, но прочную, как карбон, с тусклым голубым свечением по краям. При каждом движении световые линии слегка мерцают, реагируя на касания. Достаточно провести по сенсору, и импульс связи достигнет адресата мгновенно. Вольф прижимает пластину к пасти.

— Кабина, прием! Передай по громкоговорителю: всем учащимся немедленно следовать в купол горизонтов! Времени — десять минут! Повторяю: десять минут! После этого останавливай подачу кислорода во всех отсеках, кроме купола, центра управления и медлаборатории. Исполнять!

Второй пилот мгновенно принимает указания. Я понимаю это, потому что станция оживает: раздается надрывный вой тревожной сирены — звук, от которого вибрирует даже воздух. Из динамиков по всему кораблю разносится голос бортового искусственного интеллекта — металлический, бесстрастный, с искаженным эхом.

— Внимание! Экстренная эвакуация в купол горизонтов! Повторяю, экстренная эвакуация! Действуем по протоколу, как на учениях — быстро, четко, без паники. Время до герметизации отсеков и прекращения подачи кислорода — девять минут сорок секунд…

Мы вчетвером бросаемся вперед, топот наших ног сливается с нарастающим шумом, доносящимся со всех сторон. Мне тяжело балансировать со связанными передними лапами.

За стенами корабля оживает гул: студенты, покинувшие аудитории и спальни, спешно продвигаются к куполу. Металлические перекрытия передают дрожь от множества шагов, лестничные модули переключаются в режим быстрого подъема, а автоматические двери со щелчками раздвигаются перед бегущими. На палубах и в технических отсеках перекрываются ненужные коридоры, направляя толпу по самому безопасному маршруту.

— Лант, бери на себя эвакуацию, — отдает приказ Вольф, не замедляя шаг. — Убедись, что все добрались до купола. С тобой в зале должно оказаться сто двенадцать учащихся: без меня, Ботаника, Штурмана, Селен и этой Ушастой бестии.

— Сделаю, — коротко отвечает Лант и, не дожидаясь уточнений, сворачивает в боковой проход, где уже мелькают фигуры студентов.

— Второй пилот остается в кабине, держим связь, — кричит ему вслед капитан.

Из динамиков повторно раздается прерывистый голос, докладывающий об обновлении параметров энергополя и оставшемся времени на эвакуацию.

Мы несемся дальше, каждый шаг дается с усилием. Плечи затекают, спина ноет — связанным рукам некуда деться, кроме как давить на шею. Стоит резко дернуться вперед, и петля стягивается сильнее, не давая нормально дышать. Я сгибаюсь, пытаясь хоть как-то распределить вес, но каждый рывок только усиливает дискомфорт.

Впереди уже маячит медицинский отсек — я узнаю его по привычным указателям с зеленым крестом. Мы сворачиваем в небольшой обзорный сектор перед лабораторией. За стеклом кипит работа: беглые тени, быстрые движения. Холодный свет ламп выхватывает бледные лица, сжатые губы, напряженные взгляды. Приборы на мониторах мигают тревожными сигналами, ассистенты мечутся между установками, подключая новые датчики.

Селен прилипает к прозрачной перегородке, чуть не впечатываясь в нее носом. Я располагаюсь сбоку, руки, все еще стянутые позади, сводит судорогами. Внутри лаборатории все выглядит одновременно хаотично и пугающе слаженно.

— Наш медицинский гуру, — выдыхает Селен. — Человек, от которого ты не услышишь «само пройдет» или «вскрытие покажет». Для своих — просто Рад. Радий.

Я замечаю, как ее пальцы непроизвольно теребят край рукава, будто ей хочется занять руки, чтобы не думать о чем-то волнительном.

— Его терпение бесконечно, а вот чувство самосохранения — под вопросом. Он сутками торчит в лаборатории, натыкается на стены, когда задумается, и разговаривает сам с собой, потому что никто другой уже не поспевает за его мыслями, — завороженно шепчет она.

Я замечаю, как Селен кокетливо накручивает прядь волос на палец. В глазах вспыхивает что-то похожее на восхищение, но она тут же моргает, словно пытаясь прогнать ненужные мысли.

Радия действительно видно сразу. Среди блеклых халатов он выглядит как сбежавший из другого измерения сумасшедший ученый. Недлинные волосы рубинового цвета взъерошены так, будто он третий день не выходил из лаборатории. Очки съехали на переносицу, взгляд блуждает по настройкам планшета, а губы беззвучно повторяют какие-то формулы. Он худой, высокий, с острой линией скул и сосредоточенным выражением лица. Если честно, кажется, я видела его раньше! Это ж крашеный Шурик из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию»! Ничего себе смена имиджа!