- -
- 100%
- +
– Поверьте, – продолжила она спокойно, – мне очень жаль, что я не могу вам помочь, но я ничего не слышала ни о нем, ни о Мерседес. Мать говорила, что они как под землю провалились, – увидев, что я непроизвольно дернулся, она улыбнулась и посмотрела вдаль, – и не они одни. В те годы пропало немало людей. Многие испарились, как дым, когда националисты вошли в Мадрид. Кто-то вернулся спустя годы, но большинство, – и она механически пожала плечами, – пропали без вести. Людей убивали и закапывали в братских могилах, по обочинам дорог, в полях, оврагах, за забором кладбища. Напротив дома на Куатро-Каминос, в котором мы жили во время войны, был пустырь, и по ночам часто можно было видеть, как туда подъезжали грузовики и легковые машины с трупами. Их сгружали, рыли неглубокую яму и закапывали там. Страшное творилось. Не знать, где похоронен твой любимый, – хуже, чем знать о его смерти. Заметьте, я не говорю, что виноват был кто-то один: зверства творили обе стороны. Шла война, все боялись голода и холода, бессонницы, случайной пули, боялись умереть или быть вынужденными убивать. Повсюду царил страх. Страх и слепой инстинкт самосохранения, который пробуждает в человеке все самое жуткое, – она надолго погрузилась в горькое молчание, словно отдавая дань всем душам, погасшим в ту братоубийственную войну. – А когда пришел мир, долгожданный мир, ты мог либо поддерживать Франко, либо бороться с ним. Не было места ни недеянию, ни колебаниям. Фалангисты[15] говорили, что нужно покончить с мягкотелыми, что они тянут родину на дно. И вот этих-то слабых, колеблющихся, да и вообще всех, кто когда-то имел дело с республиканцами, арестовывали и сажали в тюрьму, где те могли сидеть месяцами, даже не зная, за что их арестовали. Мой отец пробыл в заключении больше месяца: поскольку он был вынужден проработать всю войну в мадридских больницах, его сочли красным. Хорошо еще, что за него поручились несколько врачей и военных, иначе бы его расстреляли, понимаете. Моему отцу повезло, а многим другим – нет, у них не оказалось поручителей, чьего слова было бы достаточно, чтобы снять с них обвинение в несуществующем преступлении. Никто не вступился за них и не сказал, что они не имеют к красным никакого отношения, а те, кто мог бы это сделать, просто испугались. Храбрых людей хватало, но и трусов было предостаточно, а еще было много страха и очень много зависти, чего уж греха таить. Вы и представить себе не можете, сколько забрали людей, которые и думать не думали ни о чем, кроме своей работы. Их убивали за старые обиды, из жадности, чтобы занять их должность или отобрать у них дом. Война была очень тяжелой, но в первые послевоенные годы тоже творилось всякое. Мир вернулся, врать не буду, но голод и страх, много страха, – повторила она с болью, – никуда не делись. Равно как и злоба, мстительность и ненависть… Ох…
Она махнула рукой, словно отгоняя страшные мысли, прикрыла рот пальцами и передернула плечами, словно от холода, пробежавшего по спине.
– Здесь я с вами совершенно согласен, Хеновева, война сама по себе отвратительна, но мстительность и мелочность победителя по отношению к побежденному еще хуже, хотя, казалось бы, куда уж хуже.
– Франко не был великодушным, сеньор, ни он, ни те, кто его окружали. А вот злопамятным, судя по всему, был; к тому же говорят, что он очень боялся, что у него отнимут власть. Мелкий человек. Сейчас я могу это сказать, это раньше нужно было молчать, мы всю жизнь прожили, держа рот на замке и нередко отворачиваясь в сторону. Но теперь я могу это сказать. Прихлебатели и оппортунисты тут же поддержали новую власть и принялись во все голоса славить Франко, кидая вверх руки. Вы только не подумайте, что я их осуждаю, такие тогда сложились обстоятельства. Я просто хочу объяснить, почему обо многих из тех, кто не вернулся, сразу забыли. Искать их – значило рисковать навлечь беду на себя и на свою семью, потому что тот, кто падал, тянул за собой всех, это было заразно, как чума. Нужно было продолжать жить, – она посмотрела на меня недовольно, словно раскаиваясь в том, что сказала слишком много, – понимаете, двигаться вперед, нельзя было цепляться за прошлое, мы не могли даже остаться в настоящем, потому что порой оно было еще хуже. У нас было только будущее. Нужно было двигаться вперед, как говорила моя бедная мама. – Хеновева умолкла и опустила взгляд на руки, державшие фотографию. – Мало-помалу люди забывали своих мертвых и пропавших без вести. Забвение было залогом выживания. На долгое время главным для большинства стало не умереть от голода… и горя, и добровольный отказ от ушедшего навсегда прошлого был единственным остававшимся нам выходом.
После всего услышанного мне было стыдно ворошить горькие воспоминания пожилой женщины, но любопытство и желание узнать больше одолели мою слабую совесть.
– Вам, наверное, было очень нелегко.
– Очень нелегко, – кивнула она головой. – Вы и представить себе не можете. За три года войны убили много хороших людей по обе стороны фронта. А когда пришел Франко, для одних воцарился мир, а для многих других начался кошмар. Столько ненависти накопилось, столько желания отомстить, – она пожала плечами. – Я уже свое пожила, но каждый день молюсь Богу, чтобы моим внукам и правнукам не довелось пройти через то, через что прошли мы.
Она на мгновение умолкла, и я воспользовался этим, чтобы продолжить расспросы.
– Андреса и Мерседес кто-нибудь искал? Может, какой-нибудь родственник?
– Дядя Маноло был единственным, кто у них остался, а он умер в последний день войны. Он был холост. Мать говорила, что, когда нужно было подыскивать себе невесту, он был занят тем, что помогал овдовевшей сестре и племянникам. Он жил один и умер один. В день, когда националисты вошли в Мадрид, он сильно напился. Так говорят, я сама этого не видела, но, наверное, так оно и было, потому что домой он не вернулся. А спустя несколько дней его обнаружили мертвым в стогу сена.
Я продолжил расспросы, твердо намереваясь выжать до конца хрупкую память старушки. Какими бы тяжелыми ни были те времена, я не мог поверить, что их никто не искал и что никого не волновала их судьба. Я, скорее, склонен был поверить в добровольный заговор молчания с целью избежать ареста и других неприятностей в первые годы франкистских репрессий.
– Они могли уехать из страны или отправиться в ссылку?
Прежде чем ответить, она покачала головой, пожала плечами и слабо улыбнулась.
– Не могу вам сказать.
И снова замолчала.
– Я, наверное, вас утомил.
– Не переживайте, я в порядке. Просто в моем возрасте воспоминания становятся тяжелыми и могут даваться нелегко. Но я люблю рассказывать об этих вещах, скорее даже, люблю, когда меня слушают.
– Мне очень интересно вас слушать, Хеновева, к тому же вы мне очень помогаете.
Она благодарно улыбнулась. Я пробежался по своим записям, очень боясь забыть какой-нибудь вопрос.
– А дом, в котором жили Андрес и Мерседес?
– На него упала бомба. Он долго стоял разрушенным, все боялись его трогать, всё ждали, что кто-нибудь появится. А потом пришли многоэтажки.
– Последний вопрос, Хеновева, простите меня за мою назойливость: вы знаете еще кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить про Андреса и Мерседес?
– Нас осталось так мало, – и она тепло, по-матерински улыбнулась. – Боюсь, что вам придется выдумать их историю, чтобы написать свой роман. Мертвые не говорят, – она взглянула на фотографию, отдала ее мне и вдруг хитро улыбнулась. – А может, и говорят… Как знать.
Глава 5
Когда трамвай скрылся из виду, Артуро вздохнул и осмотрелся по сторонам. Яркое полуденное солнце мешало собраться с мыслями. Гран-Виа казалась карнавальным шествием из синих комбинезонов, вздымавшихся в воздух кулаков и гордо реявших в знойном мареве странного июльского понедельника разномастных флагов, окрашенных в цвета Республики и черный с красным Национальной конфедерации труда. Звонкие гудки машин, возвращавшихся от казарм Монтанья, звучали в унисон с восторженными возгласами их пассажиров, праздновавших победу. Артуро всматривался в лица встречных прохожих. Некоторые были помятыми и уставшими, покрытыми трехдневной щетиной, с мешками под глазами от недосыпа, но при этом светились радостью. У других во взгляде застыли недоверие и страх. Последние старались избегать ополченцев, которые стали властителями улиц, законов и жизней. Артуро не знал, что и думать. Все происходило слишком хаотично, народное сопротивление превращалось в бардак. После того как правительство заявило, что все действующие военнослужащие увольняются со службы, незамедлительно образовалось ополчение, в котором воцарилась жуткая неразбериха, обусловленная отсутствием единого командования и хоть кого-то, кто отвечал бы за организацию борьбы, создание фронтов и мобилизацию. Все шло само по себе и крайне неэффективно. В довершение к этому правительство Хосе Хираля приказало раздать людям через профсоюзы и левые партии оружие. Складывалось впечатление, что все решения рождаются из криков, лжи и самодовольства сиюминутных вождей, поддавшихся очарованию пустого задора. Повсюду царило смятение. Достаточно было записаться в профсоюзные, партийные и прочие списки, чтобы возомнить себя солдатом с правом на убийство. Ружья и винтовки раздавали направо и налево, в лучшем случае объясняя на пальцах, как заряжать их и как стрелять. В результате улицы заполонили дезорганизованные вооруженные толпы, не знающие, в кого стрелять и кого защищать, пьяные от подарившей им ощущение своей значимости первой победы, не понимающие реальной опасности настоящего боя и тягот грядущей борьбы с мятежниками. За эйфорией, вызванной победой над защитниками казарм Монтанья, скрывалась страшная трагедия, осознаваемая немногими, но затрагивавшая всех и каждого.
Немного подумав, Артуро решил направиться для начала в народный дом в районе Лавапьес. Работавшие там члены партии были ему хорошо знакомы, и он надеялся, что они подскажут дальнейшее направление поисков. Тересе он ничего не сказал, но сам опасался худшего. Он знал, что есть абсолютно бездушные и беспринципные люди, действующие в сложившейся ситуации крайне несправедливо и жестоко, и что многие из них прикрываются аббревиатурой партии, которую он с такой горячностью защищал перед своей девушкой. Ему не хотелось, чтобы она подумала, что у него есть что-то общее с этими бесконтрольными бандами.
Он повернул на улицу Монтера, дошел до площади Пуэрта-дель-Соль, углубился в Карретас, пересек Аточу и погрузился в хитросплетения улиц и переулков, чтобы добраться до Кальварио. Воздух пропах жженым деревом и дымом: горели монастыри, церкви и приходские школы, которые жгли и грабили по всему Мадриду. Артуро шел, погрузившись в глубокие раздумья и беспокойство. Завернув за угол, он увидел, что перед подъездом здания, где уже два года располагался народный дом, собралась толпа. С трудом пробившись через поток выходивших и кучки людей, бахвалившихся перед входом своими подвигами при штурме казарм, он пробрался внутрь. В темном подъезде знакомый запах сырости смешался с запахом пота людей, спешивших вверх и вниз по лестницам. Большинство были одеты в синие или серые комбинезоны, иногда с нацепленной поверх портупеей. У некоторых на поясе или на плече висело оружие, придававшее им чувство некоей особенности. Кто-то приветствовал его поднятым вверх кулаком, другие смотрели подозрительно, потому что парень был одет не как ополченец и, следовательно, мог оказаться мятежником или сочувствующим. Штаб социалистов располагался на третьем этаже в крохотной квартирке: для этого района такого штаба было вполне достаточно. Артуро приходил сюда раз в две недели, чтобы помочь товарищам в вопросах с законом, и консультировал их, как мог, а когда не справлялся сам, обращался за помощью к университетским преподавателям, в первую очередь к дону Амадео Фатасу, профессору римского права, хорошо знавшему все тонкости новых законов о защите прав трудящихся, нередко не исполнявшихся из-за инерции общества, неспособного отказаться от привычного хода вещей, даже когда таковой нарушал закон. В штабе всегда толпились люди, но сегодня посетителей было столько, что попасть внутрь оказалось почти невозможно. Входившие сгрудились так, что мешали выйти тем, кто был внутри. Запах пота, зной и духота не давали дышать даже в коридоре.
Артуро, толкаясь локтями, попытался прорваться к кабинету в глубине штаба, у дверей которого тоже образовалась очередь из людей, хотевших увидеть Драко.
Агапито Трасмонте Драко был основателем, председателем и ответственным этого «шапито», как он сам его называл. Он относил себя к социалистам и был убежден, что изменений можно добиться мирным путем, без эксцессов, предлагавшихся коммунистами, и хаоса, который несли анархисты. Его главной проблемой была порой чрезмерная нетерпимость к этим двум левым фракциям, которая плохо сочеталась с пацифизмом, противопоставлявшимся им авторитаризму и отсутствию солидарности, характерным для реакционных и всего боящихся правых сил. Ему не нравилось его имя, по его словам, оно было слишком слабым, поэтому он просил, чтобы его звали по материнской фамилии, звучавшей резко и звучно.
Артуро, вытянув шею, высунулся над колышущимся морем голов, пытаясь заглянуть внутрь маленького кабинета. Драко сидел за столом, перед которым беспорядочно и хаотично толпились люди. Слева от него располагался Рафаэль Лильо, студент второго курса юридического факультета, активно сотрудничавший с этой ячейкой партии, в руках у него был список имен.
– Драко, – крикнул Артуро, – Драко, мне нужно с тобой поговорить.
– Слышь, – грубо одернул его мужчина, стоявший на пороге двери, – жди своей очереди, здесь всем нужно поговорить с Драко.
Он был одет в серый полукомбинезон поверх темной грязной рубахи, на поясе у него висел старый двуствольный пистолет. Шея, подмышки и лоб у него взмокли настолько, что казалось, что на него вылили ведро воды.
Драко, услышав голос Артуро, привстал и начал искать его взглядом.
– Артуро, проходи. Пропустите товарища, он здесь, чтобы помочь нам.
Неохотно ворча, толпа расступилась, освободив дорогу. Подойдя к столу, Артуро встал справа от Драко, вернувшегося к попыткам упорядочить творящийся вокруг бардак.
– Драко, я хочу попросить тебя об услуге.
Он серьезно посмотрел на него.
– Артуро, не сейчас, ты что, не видишь, что творится?
– Это очень срочно.
– Сегодня все срочно, – мужчины пристально посмотрели друг другу в глаза. – Помоги нам здесь, как закончим, поговорим.
Артуро понимал, что не следует при всех расспрашивать о трех приятелях – возможно, задержанных.
– Что я должен делать?
– Держи, – Драко вручил ему чистый лист бумаги и карандаш. – Записывай имя, фамилию и членский регистрационный номер…
– А если они еще не зарегистрированы?
– Этих тоже пиши. Возраст, профессию, текущее место жительства, умеет ли пользоваться оружием. Подходят все старше шестнадцати лет, не важно, какая у них профессия, чем они занимаются, мужчины это или женщины. Берем всех.
Артуро взял бумагу и карандаш. Сев рядом с Драко, начал писать имена. Его потрясло, какие люди записывались в их ряды. Не только мужчины самого разного вида и профессий, но и внушительное число женщин были готовы нацепить на себя маузер и палить во все, что движется. Но больше всего его пугали безбашенные и наглые мальчишки, ребята, большинству из которых не исполнилось и двадцати, готовые умирать и убивать за свои иллюзорные идеалы, за то, чтобы изменить мир.
Артуро закончил записывать личные данные двадцатилетней прачки. Когда та встала и вышла, он поднял голову, чтобы посмотреть на следующего, и увидел паренька, которому не было и четырнадцати.
– Тебе чего?
– Хочу вступить в ряды. Буду убивать фашистов.
– Сколько тебе лет?
– Шестнадцать.
– Тебе нет шестнадцати. Иди играть с друзьями и дай взрослым поработать.
– Мне шестнадцать, – оскорбился тот, – вчера исполнилось.
– У тебя есть какой-нибудь документ, который может подтвердить твои слова?
Паренек на мгновение замялся, потом покачал головой.
– Нет, но даю свое честное слово, что это так.
– Я уже сказал, иди играть с друзьями.
Мальчишка не двинулся с места, Артуро вздохнул, устало посмотрел на него и криво улыбнулся.
– Или ты сейчас уйдешь, или я вытащу тебя на улицу за ухо.
– Ты драный фашист!
Слова упали камнем, разговоры умолкли, повисла напряженная тишина. Артуро с трудом удержался от того, чтобы не встать и не влепить оскорбившему его при всех молокососу хорошую затрещину. Глубоко вдохнул и попытался расслабиться. Драко искоса посмотрел на него и продолжил записывать имя сидевшего перед ним человека.
– Слушай, пацан…
– Меня зовут Мелькиадес Аранда Ридруэхо.
Артуро подавил улыбку.
– Слушай, Мелькиадес Аранда Ридруэхо, я не собираюсь слушать всякую ерунду от сопляков вроде тебя. У нас много работы, и ты начинаешь мешать. Если хочешь помочь, иди домой.
– Тогда я пойду к коммунистам! Отец говорил, что они лучше вас! Уж они-то точно уделают фашистов, а вы только языком молоть горазды!
– Запиши его, и пусть проваливает, – раздраженно буркнул Драко.
– Да он же еще ребенок…
– Запиши его, – надавил Драко. Затем повернулся к мальчишке. – А ты отправляйся домой и жди, пока тебя вызовут. Это приказ.
– А оружия не дадите?
Люди в кабинете и коридоре начали перешептываться.
– Слушай сюда, Мелькиадес, – подавив раздражение, Драко нагнулся вперед, чтобы его лучше было слышно, – я отдал тебе приказ. Или ты записываешься в наши ряды и отправляешься домой ждать, когда тебя призовут на фронт, где тебе и дадут оружие, или, если тебя это не устраивает, идешь, куда знаешь, хоть к чертовым коммунистам, но вряд ли это доведет тебя до добра. И не возвращайся потом обратно, места для тебя держать никто не будет.
Слова Драко заставили мальчишку сжаться.
– Но им же всем дают оружие…
– Потому что они сегодня же отправляются на фронт. Мы должны организовать сопротивление, Мелькиадес, иначе нас сметут с одного удара.
После непродолжительного неловкого молчания мальчишка принялся диктовать Артуро свои данные.
– Ты же сказал не регистрировать кандидатов младше шестнадцати, – сказал Артуро, когда мальчик, наконец, ушел.
– А ты хотел, чтобы он устроил тут представление или побежал записываться к коммунистам? У этих точно не хватит ума отправить сопляка домой к маме. Им плевать, ребенок это или нет – может стрелять, ну и ладно.
Он ткнул пальцем в имя Мелькиадеса в списке.
– Поставь пометку, что кандидат не прошел отбор, и продолжай работу.
Спустя четыре часа переписи кандидатов толпа в помещении начала рассасываться. Стояла страшная духота. Раскаленный воздух безжалостными волнами накатывал через открытые окна и, казалось, плавил все вокруг себя. Всех охватила усталость, усиливавшаяся неприятным липким зноем. Последний из новобранцев вышел, за ним последовал Рафаэль со списками в руке. Артуро подождал, пока они отойдут по коридору подальше, и сказал Драко:
– Я хочу тебя попросить об одной услуге.
– Что тебе нужно?
– Мне нужно узнать, где находятся три товарища с факультета.
Драко серьезно посмотрел Артуро в глаза.
– Они ведь не фалангисты? Не подставляй меня.
– Они никто, Драко. Три студента, про которых никто ничего не слышал со вчерашнего утра.
Драко устало вздохнул. Они наконец остались одни в малюсеньком кабинете. Было невыносимо душно, через открытое окно, выходившее в переулок, сочился нестерпимый жар. Помимо стола в комнате стояло несколько стеллажей, беспорядочно заваленных бумагами и папками. Заляпанные посетителями голые стены пропитались сигаретным дымом. Единственным их украшением был засаленный темный портрет Пабло Иглесиаса[16]. Драко достал кисет с измельченным табаком и два листа папиросной бумаги и дал один Артуро. В полной тишине мужчины свернули по самокрутке. Драко, обращавшийся с бумагой и табаком более ловко, успел скрутить папиросу, раскурить ее и сделать первую затяжку, а Артуро все еще возился со своей.
– Артуро, сейчас задерживают очень многих и, что хуже всего, делают это совершенно бесконтрольно. Любой, у кого есть оружие, может остановить тебя, вывести на пустырь, застрелить, и дело с концом. Никто с него ничего не спросит. Очень много ложных доносов от людей, готовых из ненависти, ревности или просто неприязни заявить на другого, и того забирают без лишних вопросов.
– Я знаю, как обстоят дела, Драко…
– Ничего ты не знаешь, – оборвал его тот хриплым голосом. – Ты понятия не имеешь, что творится на самом деле. Никто этого не знает: ни ты, ни кто-то еще, ни даже это бездарное правительство, неспособное взять власть в свои руки.
– Ты можешь мне помочь или нет?
Драко сделал еще одну глубокую затяжку и медленно выпустил голубоватый дым, не сводя с Артуро пристального взгляда. Затем протянул ему мятый и чем-то заляпанный обрывок бумаги.
– Напиши мне их имена. Если они как-то связаны с Фалангой или любой правой партией, забудь про них, сразу говорю. Повезет еще, если найдутся их тела.
Артуро записал на бумажке три имени и отдал Драко.
– Что касается Марио Сифуэнтеса, даю слово, что он точно не связан ни с какими партиями.
– Откуда такая уверенность?
– Ну… Это брат Тересы, моей девушки.
– Надо же, наш Артуро влюбился в девушку из хорошей семьи!
Драко взял бумажку, молча прочитал имена, вдыхая и выдыхая сигаретный дым, делавший воздух еще гуще, затем схватил карандаш и вычеркнул имена Фиделя и Альберто.
– Что ты делаешь?
– Я не намерен рисковать из-за пары фалангистов, даже если это твои друзья.
– Это хорошие ребята.
– Я не стану рисковать. Если хочешь, могу узнать про этого Марио Сифуэнтеса, брата твоей девушки. Обещать ничего не буду, сразу говорю, но от тебя потребуется еще одна услуга.
– Говори.
– Ты нужен нам здесь. Я хочу, чтобы ты вступил в наши ряды, на всякий случай.
Артуро знал, что Драко попросит его об этом.
– Драко, ты же меня знаешь, я и мухи не способен обидеть. Я не могу взять в руки оружие…
– Ситуация чрезвычайно тяжелая. Ты нужен мне и партии.
Артуро не мог отказать Драко. Он подумал о Тересе. Попытался взглянуть на все с ее точки зрения. Ему не нравилась такая революция. Еще со школьной скамьи он верил, что перемены должны происходить постепенно.
Драко выжидающе смотрел на него. Артуро вздохнул, сжал губы и опустил голову. Он понимал, что, если Марио действительно арестовали, у него нет другого способа попытаться спасти брата Тересы, время играло против него.
– Хорошо, ты можешь рассчитывать на меня, но узнай про всех троих. Заверяю тебя, что никто из них не представляет опасности для Республики.
Драко посмотрел на записанные на бумажке имена, сделал последнюю затяжку и вмял остаток сигареты в блюдце, утыканное окурками и заваленное пеплом. Затем, не спеша, поднялся на ноги.
– Пойду сделаю пару звонков. Подожди меня.
Артуро взял самокрутку в рот и втянул дым, наполняя легкие. Ток времени словно остановился, его одурманили зной, усталость и сигаретный дым, который медленно тянулся к потолку и развеивался в воздухе, превращаясь в беловатую неподвижную дымку. После дневной сутолоки этаж, казалось, вымер. Усталость и жара сломили самых стойких. Через открытое окно доносились звуки игравшего где-то радио, очередная фривольная модная песенка. Артуро, погруженный в дремоту пропущенной сиесты, начал отстукивать ногой навязчивый ритм равномерными и еле слышными ударами. Затем музыка оборвалась, и ей на смену пришел пронзительный голос официального диктора. Его пафосная и чрезмерно эмоциональная речь привлекла внимание Артуро, и он подошел к окну, чтобы лучше слышать. «Всего через два часа мятеж реакционеров будет подавлен. Министерству сообщили об абсолютной победе Республики и полном разгроме бессмысленного военного восстания».
Артуро покачал головой. Он знал, что диктор лжет. Новости других радиостанций за пределами Мадрида, которые ловило старенькое радио пансиона, рисовали картину в совершенно другом свете. Складывалось ощущение, что правительство, действуя через радио и газеты, пыталось преуменьшить очевидную опасность.
Он снова сел на стул и принялся задумчиво и медленно вдыхать и выдыхать сигаретный дым, ожидая возвращения Драко. Опять заиграла музыка, но на этот раз пела визгливым и раздражающим голосом какая-то девица. Время от времени в штаб-квартиру заходили заплутавшие посетители, но хриплый и усталый голос сидевшей в приемной Марины разворачивал их еще на пороге. Артуро стало жаль ее, она, должно быть, пришла на работу ранним утром. Марина была удивительно работящей и отдавала все свое время в обмен на мизерную зарплату, которую платила ей партия. Она была готова на все, лишь бы не сидеть дома с мужем, оставшимся без работы и без конца изливавшим на нее свое дурное настроение. Марина отвечала за всю административную деятельность ячейки. С ней и Драко работал еще тридцатилетний Сальвадор Постильон, бывший булочник, которого все называли просто Сальва. Начальство уволило его за то, что он по требованию профсоюза участвовал в забастовке. Драко предложил ему работу в своей мастерской по ремонту мотоциклов, автомобилей и велосипедов. Там он протрудился целый год, после чего партия поручила Драко заняться открытием и управлением народного дома, и он закрыл свое дело. Сальва Постильон остался при нем мальчиком на побегушках и стал его доверенным лицом. Он был исполнителен, слегка туповат, послушен и очень услужлив, настолько, что иногда даже сам Драко говорил, что ему нужно учиться говорить «нет». Помимо этой троицы ячейке в ее деятельности по возможности помогали и другие, наподобие Артуро и Рафаэля Лильо.