Раздел имения

III

На следующее утро я был уже в семь часов на ногах и до девяти часов успел осмотреть ригу, мельницу, скотный двор и другие хозяйственные заведения. В девять часов, возвратясь домой, я почувствовал голод и спросил чего-нибудь закусить. Любимейшая закуска моя – это копченая ветчина, и никто так не умел коптить ее, как, бывало, покойная матушка. При этом любил я соленые грибки, которые под надзором маменьки приготовляли прекрасно. Мне подали вместо всего этого редьку и масло, притом не совсем свежее. Я невольно вздохнул и подумал: «Вот что значит, когда нет в доме хозяйки».

От этой мысли я перешел к тому заключению, что человеку в известных летах, имеющему, по милости божией, свой кусок хлеба, непременно надобно жениться. К тому же, имея чин коллежского асессора, не стыдно сделать предложение. «В самом деле, не выйти ли в отставку?»

Предлагая самому себе такой вопрос, я смутился. Уже так привык я к моей регулярной жизни в Петербурге, к моей маленькой квартирке в Поварском переулке у Владимирской, к моему департаменту, к этой дороге от Поварского переулка до арки, что в Миллионной, даже к сторожу департаментскому, который снимал с меня шинель и прятал мои калоши в продолжение десяти лет ежедневно, – так привык, что вдруг, когда я только в мыслях оторвался от всего этого и вообразил, что буду жить совершенно по-иному, мне сделалось страшно, очень страшно.

«Но, – и тут я провел рукою по лбу, – но… не умереть же мне холостым! Кто будет ходить за мной, если я занемогу, если (и об этом надобно подумать), если я буду лежать на смертном одре – кто закроет мне глаза?»

Слезы проступили у меня на глазах от таких мыслей. Первый раз я серьезно раздумался о своей будущности. Через полчаса я приказал заложить свою бричку.

– Пошел в Городню, – сказал я кучеру.

В Городню иначе нельзя было проехать, как через Плющиху. Какое-то таинственное чувство, совершенно непостижимое, влекло меня в ту сторону, но я не решился сказать кучеру «в Плющиху».

Видно, кучеру моему показалось странным такое приказание, потому что он переспросил меня два раза: «Куда, сударь?»

Городня – небольшая деревня, в которой не было и до сих пор нет никаких хозяйственных заведений. Подъезжая к Плющихе, я почувствовал неловкость во всем теле, и краска выступила у меня на лице; вынув из кармана щеточку с зеркалом, которую я имел привычку носить в кармане, оправил свои волосы.

У конюшен, направо, при въезде в деревню, стоял Илья Петрович в драгунском сюртуке с брусничным воротником, в нанковых серых шальварах и в белом пуховом картузе; он курил табак из коротенького чубука с преогромною пенковою трубкою, обернутою в замшу, придерживая ее правой рукой, а левой ероша усы свои. Против него стоял вкрадчивый Матвей Иванович; бородка его синела издалека; возле Матвея Ивановича Христиан Францевич; возле Христиана Францевича длинный медиатор в синем сюртуке по щиколотку, а возле медиатора какой-то молодой человек приятной наружности, в голубом жилете. Это был также поверенный одного из наследников. Рядом с ним стояли два господина среднего роста, худощавые, а между ними третий, пониже и потолще, – все три брата Ильи Петровича. Словом, полное собрание и наследников, и поверенных было тут налицо, за исключением Марьи Дмитриевны. Прежде нежели я размыслил, что мне следовало делать и как отвечать на вопросы и приветствия, долженствовавшие посыпаться на меня со всех сторон, Илья Петрович замахал обеими руками, увидев меня, отошел от толпы, остановился на средине дороги и закричал самым густым басом:

– Стой! кто едет? – потом, пресерьезно подойдя к дверцам моей кибитки, он сказал также серьезно, – пожалуйте подорожную прописать.

Все стоявшие тут господа, услышав это, громко расхохотались. Илья Петрович при всем общем залпе смеха также не мог выдержать и сам покатился со смеха. Я ничего не говорю о себе, но можете вообразить, что при такой сцене я не мог не выйти из состояния раздумья, в котором находился.

– Вылезай-ка, брат, из кибитки, вылезай. Кстати приехал, а мы еще не завтракали: все лошадей делили, насилу кончили, а есть, я тебе скажу, жеребчики недурные. Мне достался один полово-серый, так уж мое почтение! Постой-ка, я велю его вывесть. Да вылезай же, братец.

– Я позавтракал дома, и вдруг что-то голова разболелась, захотелось проехаться, я проезжал мимо… совсем нечаянно, не думал…

Я хотел показать, что понимаю приличия и знаю, что не водится в общежитии ездить ежедневно в тот дом, где один только хозяин коротко знаком, а прочие также хозяева, – но еще не короткие знакомые. В Плющихе же все наследники были равные хозяева. Когда я произнес: «нечаянно, не думал», Илья Петрович, поправив свой левый ус левою рукою, правою раза два ударил меня по спине и сказал:

Вздору-то не болтай, А из коляски вылезай. – Что, брат, каково? Мы и стихами говорить умеем.

Добрый человек Илья Петрович, но о светскости и о приличии не имеет ни малейшего понятия! Я и вышел из коляски; только что я ступил ногою на землю, как Матвей Иванович подбежал ко мне, схватил мою руку и, потирая теменем своей головы около моего сердца, с вкрадчивою улыбкою произнес:

– Мы вас не выпустим. Как ваше здоровье? Как изволили вчера доехать? – Он ухватил меня за талию и на ухо шепнул мне: – Здесь, в провинции, когда встретишься с петербургским, так легче на душе станет, право.

Я поблагодарил его за внимание и поздоровался с прочими, сказав каждому какую – нибудь светскую безделку.

Когда через калитку, выходившую на улицу, мы прошли к самым конюшням, Илья Петрович приказал вывести конюхам доставшегося ему полово-серого жеребца, чтобы показать мне. Жеребца вывели; он подошел к нему, погладил его по шее, посмотрел ему в зубы, прищелкнул языком и сказал мне:

– Конек, братец, знатный; ему невступно четыре года. Знаешь ли, какую я хочу дать ему кличку?

– Какую?

– Вольтер! а? что скажешь?

При этом Илья Петрович засмеялся.

После того мы отправились к ожидавшему нас завтраку.

Дорогою от конюшен до дома Илья Петрович, шедший рядом со мною, все подшучивал над своим братом, который пришепетывал.

– А что, покончили ль свой дележ дамы? – с усмешкою заметил Христиан Францевич, поглядывая на Матвея Ивановича.

– Бьюсь об заклад, что еще не кончили! – закричал Илья Петрович. – Знаешь ли, братец, чем это они занимаются, что делят? – спрашивал он, обращаясь ко мне. – Во всех кладовых все углы перешарили, отыскивая там какие-то банки с столетним вареньем и бутылки с наливками, – и давай из одной бутылки переливать в другую, – чтобы всем досталось поровну. Да бутылки-то еще ничего, – авось либо и найдется наливочка, годная к употреблению, – а то варенье из банки в банку перекладывать: это каково? Впрочем, все женщины уже созданы на то. Серьезным ничем заниматься не могут.

Сердце мое забилось, когда я вошел в залу; но в зале ни одной дамы не было. Там на полу сидели четыре лакея, необыкновенно раскрасневшиеся, и занимались перецеживанием наливок из одной бутылки в другую. Накануне в этой комнате попахивало залежавшимся платьем, в эту минуту так и бросался в нос спирт.

Дамы сидели в гостиной перед двумя ломберными столами, соединенными вместе, на которых расставлены были банки с вареньем и небольшие фаянсовые кринки. Илья Петрович угадал: они еще все продолжали делить варенье.

Я подошел к ручке Дарьи Яковлевны и почтительно раскланялся с прочими дамами.

– Милости просим садиться, очень рады вас видеть, – сказала Дарья Яковлевна, – извините нас, не претендуйте, что при вас будем заниматься таким делом.

Я сказал «помилуйте» и сел.

Марья Дмитриевна была очень задумчива и машинально разбивала ложечкой имбирное варенье, перед ней стоявшее. Нельзя описать, как она была мила в этот день! Как удивительно шло к ней лиловое платье с зелеными цветочками! Я посмотрел на нее и снова опустил глаза.

Илья Петрович несколько минут после меня вошел в гостиную. Когда Дарья Яковлевна увидела его, она вся переменилась в лице и с беспокойством вскрикнула:

– Ну, что? кончили? а каковы нам жеребцы достались?

– Славные, матушка, и полово-серый четырех лет наш! Вот конь! гордость какая!

При этом та дама, у которой был раздражительный голос, нахмурилась, а Дарья Яковлевна, казалось, успокоилась и обратила опять свое внимание на варенье.

– Изволили расставить на восемь частей, – сказал Христиан Францевич Дарье Яковлевне, – теперь, сударыня, только билетики, да и жеребий?

– Совсем расставлено. Части, кажется, все равные.

– А я полагаю, что совсем не равные! – воскликнула дама с раздражительным голосом, – имбирное варенье все на одну почти часть положили; имбирное же варенье, сами знаете, редкое и дорогое. Я вас спрашиваю, Христиан Францевич, где теперь достанешь имбирного? Нигде в свете; а против него что поставлено? клубничное, малиновое, черная смородина, да и то еще такое, что прабабушка…

Дарья Яковлевна вспыхнула.

– На вас не угодишь! Извольте расставлять сами! Как вы лучше расставите? интересно посмотреть. Довольно смешно: имбирного варенья три кринки, а других вареньев сорок банок. Варенье все хорошее, – нужды нет, что старое: не бросить же его; можно подварить, так изойдет для гостей, которые попроще.

– Для чего из-за этой малости спорить, сударыня? – возразил Матвей Иванович, обращаясь к даме с раздражительным голосом. – Извольте лучше бросить жеребьи: может, имбирное варенье и вам достанется, – почем вы знаете? На все судьба!

Жребии были брошены.

Одна кринка имбирного варенья досталась Дарье Яковлевне, а две Марье Дмитриевне. У дамы с раздражительным голосом кровь на лице выступила пятнами. Она старалась скрыть свой гнев и не могла. С досадой толкнула она локтем одну из доставшихся ей банок с клубникой, встала с кресел и отошла к окну. Марья Дмитриевна, увидев это, также встала с своего места и подошла к ней.

– Мне достались две банки имбирного, – сказала она: и сколько нежности, уступчивости и доброты было в ее голосе! – Извольте, я вам с моим удовольствием уступлю одну, тогда у нас у трех будет поровну…

Она говорила, а я глядел на нее и думал: «Какая женщина! Боже мой, какая женщина!»

– Маменька, дайте мне варенья! – закричал сын Марьи Дмитриевны, вбежав в комнату. Это был очень недурной собою белокурый мальчик в ситцевой рубашке, с сумкой через плечо. Он до такой степени забегался в лошадки с дворовыми мальчишками, что пот лил с его лица ручьями, и он едва переводил дыхание.

– До обеда нельзя, душаточка, лакомиться вареньем, – сказала Марья Дмитриевна, – но если хорошо будешь вести себя за столом, то после обеда ложечки две получишь. Что это, как ты раскраснелся? Теперь не извольте ходить на улицу, а сидите здесь. Как не стыдно носик не вытирать! – И, говоря это, Марья Дмитриевна вынула из его сумочки носовой платок и вытерла им нос сына.

– Маменька, позвольте еще побегать.

– Нет, нет; изволь сидеть и быть послушным.

Я подошел к Мише, который опустил голову и нахмурился, потрепал его по щеке и поцеловал. Марья Дмитриевна, увидев это, не могла скрыть своего удовольствия.

– Оставьте его, – произнесла она с улыбкой, одной ей свойственной, – он капризный мальчик и не заслуживает ласк.

– Да чем же я капризен, маменька? – говорил Миша, всхлипывая.

Марья Дмитриевна подошла ко мне.

– Не подумайте, – сказала она самым приятнейшим тоном, – чтобы я была мать – баловница. Нет, уж это не в моих правилах! Я его часто и строго наказываю; но все, знаете, женское дело: он меня не так боится; вот если бы отец был жив!.. Способности же имеет большие, благодаря бога; я все сама с ним занимаюсь, иногда даже по четыре часа сряду. Он у меня очень бегло читает по-русски и по – французски, половину же священной истории, что с вопросами и ответами, наизусть слово в слово знает.

От восхищения я не мог произнести ни слова. Сама занимается! Скажите, много ли таких матерей в нынешнем свете? Однако и она, при всем своем уме, чувствует, что без мужа, без главы дома, трудно обойтись!

IV

С этого дня, проведенного мною в Плющихе с неизобразимым удовольствием, я чаще и чаще стал ездить туда, и всякий мой приезд по часу и более беседовал с Марьей Дмитриевной. Из этих бесед я вполне убедился, что она наделена добродетельным сердцем и основательным умом, потому что обо всех предметах рассуждает солидно, и в особенности очень хорошо говорит о нравственности. Прошло уже два месяца с того дня, как я в первый раз увидел ее. Раздел приближался к окончанию. Раздельный акт был совершен в гражданской палате и подписан. Разделят серебро, и все разъедутся в разные стороны, и опустеет Плющиха!..

Однажды я не спал почти всю ночь напролет. Срок моего отпуска был на исходе. Я представил себе дальность и неудобства дороги и свое одиночество. Это одиночество так и щемило мое сердце. Я подумал, может статься, никогда более не увижу Марьи Дмитриевны; мысль, что если приказчик мой обманывает меня в моем присутствии, что же должно быть, когда меня нет в деревне?.. Все это, взятое вместе, заставило меня окончательно решить мое будущее.

Под утро я встал с постели и начал ходить вдоль и поперек комнаты.

Остаться в деревне или ехать в Петербург? служить или выйти в отставку и жениться?

В этот раз «выйти в отставку» уже не представлялось мне так страшно, как первый раз, когда мне это пришло в голову.

«Коллежского асессора я получил недавно, столоначальником сделан недавно. Что же? до надворного советника еще далеко, до начальника отделения подавно. Перспектива есть, но не близкая. К тому же сидячая жизнь, петербургский климат… Но… согласится ли она принадлежать мне? Ее муж был начальником отделения! Впрочем, что ж? – я не какой-нибудь нищий, имею свой кусок хлеба и чин почетный!.. Предложение – легко сказать – и подумать, так голова закружится… Ну, как богу угодно, так и будет!»

Несколько дней спустя после этого размышления, часу в шестом вечера, по окончании раздела серебра, Марья Дмитриевна вышла пройтись в сад, или в огороженную плетнем четвероугольную площадь, которую все называли садом. На этой площади, впрочем, довольно обширной, росло несколько яблонь, несколько лип, несколько елей, дубков и тянулись две длинные аллеи разросшихся акаций. В этих двух аллеях только и можно было прогуливаться, ибо остальная половина четвероугольника предполагалась только к распланированию. В правой стороне между зеленью мелькало прекрасное каменное здание с небольшой деревянной башенкой, на которой вертелся железный петух, раскрашенный разными цветами: это оранжерея. В середине четвероугольника красовался пруд изрядной величины, в котором Дарья Дмитриевна удила рыбу.

Вечер был теплый, несмотря на то, что сентябрь приближался к исходу. Желтые листья грудами лежали на дорожках… Господи, как я живо все это помню, далее вереницу диких уток, промелькнувших по небу! Марья Дмитриевна шла по дорожке, обсаженной акациями, шла тихо и задумчиво, в чепце, убранном розовыми лентами, в том самом чепце, в котором я видел ее в первый раз.

Не замеченный ею, я подошел к ней сзади.

– Вы гуляете, Марья Дмитриевна? – спросил я ее дрожащим голосом.

Она испугалась и немного вскрикнула.

– Ах, это вы!

– Точно я, я, Марья Дмитриевна… вы, вы так легко одеты; теперь вечера не летние: можно простудиться.

– Ничего-с, и простужусь, так жалеть будет некому!

– Как можно! И перед богом грешно не беречь своего здоровья.

Она ничего не отвечала, и я молчал.

– Ваш раздел теперь совсем кончен, Марья Дмитриевна?

– Да, совсем-с.

– А что, вы отсюда скоро уедете?

– Предполагаю очень скоро. У меня кровь так и застыла.

– А куда вы изволите поехать, Марья Дмитриевна?

– В свою прежнюю деревню Маматовку, верст за двести отсюда. Мне давно пора бы восвояси. Ах, боже мой! и хлеб-то нынешний год без меня убрали!

– Прощайте, Марья Дмитриевна! может быть, мы с вами более не увидимся. И я также скоро отправляюсь к должности, в Петербург.

Я шел по левую ее сторону и, произнеся это, едва осмелился искоса взглянуть на нее. Мне показалось, что на ее глазе дрожала слеза.

– Вы, верно, соскучили здесь! очень натурально: кто пристрастился к светским удовольствиям…

– Нет, не говорите этого, Марья Дмитриевна, – непреодолимое влечение приковывает меня к здешним местам.

– Почему же вы, позвольте спросить, не останетесь здесь?

– Я человек служащий, чиновник, а скоро конец моему отпуску; служба не шутит-с.

– Вы, благодаря бога, обеспечены. Почему же вам не выйти в отставку: вы свой долг сделали – послужили. Останьтесь навсегда с нами… Здесь, я вам скажу, не то, чтобы в глуши: дворянство отличное, образованное.

– Оно точно так, да я человек совершенно одинокий. Матушка моя скончалась, я без нее совсем осиротел, и хозяйством заняться некому.

Я чувствовал, что голос изменял мне, я оробел, а она не вымолвила ни слова, ни слова…

Мы шли таким образом несколько минут молча и подошли к самому берегу пруда. Отсюда следовало повернуть назад, ибо дорожек ни вправо, ни влево не было.

– Марья Дмитриевна, – начал я, когда мы повернули; сердце у меня так билось, что пересказать невозможно, – Марья Дмитриевна, я давно, Марья Дмитриевна, желал поговорить с вами… я… с первой минуты, как увидел вас, почувствовал такое, что если бы пересказать… – да вдруг и бахнул: – от вас, Марья Дмитриевна, зависит мое счастие.

И чуть не умер от страха; у меня совсем потемнело в глазах, а после того меня так в пот и бросило. Будто сквозь сон услышал я эти восклицания:

– Ах, ах! Боже мой! что это вы говорите… ах!

Я открыл глаза и взглянул на нее. В лице ее не было ни кровинки. К счастию, что тут случилась скамейка: она не села, а в совершенном изнеможении опустилась на нее. Я испугался, бросился к ней и спросил:

– Не дурно ли вам?

– Ничего, ничего… ах, обдумали ли вы то, что сказали?

– Обдумал, ей-богу, обдумал, Марья Дмитриевна!

Она заплакала. Я не смел переводить дыхание. Вдруг она встала, посмотрела на меня с чувством и произнесла:

– На все есть предопределение, теперь я это ясно вижу. И я только что взглянула на вас, почувствовала необыкновенное биение сердца. Видно, так богу угодно!

После сих слов у меня все предметы перед глазами стали яснее.

– Позвольте же поцеловать вашу ручку. – Я взял ее руку и поцеловал; она поцеловала меня в щеку.

– Но сегодня еще не объявляйте этого. А вы будете любить моего Мишунчика? вы замените ему отца?

– Не сомневайтесь, ради бога, Марья Дмитриевна, успокойте меня на этот счет; я буду любить его больше родного сына.

Она еще раз и еще с большим чувством посмотрела на меня и сказала:

– Благодарю вас; сердце матери бессильно вам выразить всего: вы так меня утешили, что я не могу прийти в себя, – примите мою благодарность.

Влюбленное состояние скрыть невозможно, и потому, вероятно, многие из родственников Марьи Дмитриевны и из посторонних, находившихся в Плющихе, замечали наши взаимные друг к другу склонности. Тут нет ничего мудреного; однако, когда через два дня после объяснения нашего с нею было объявлено, что я жених, а она невеста, то это поразило многих, как нечаянность.

– Вишь плут какой, – говорил Илья Петрович, – и от меня, своего старого товарища и приятеля, скрывался! Поздравляю, братец! к нам в роденьку записываешься. Черт возьми, это недурно: деревни ваши с нею рядом, земля с землей, так вам и размежевываться теперь не нужно. Муж и жена – одна сатана.

Матвей Иванович, уезжая в Петербург и пожимая мне руку, говорил:

– От души желаю вам счастия, потому что семейственное благополучие дороже всякой славы и честолюбивого поприща, а уж какая милая и тонкая дама Марья Дмитриевна и какие у нее хозяйственные распоряжения!.. Прошу о продолжении знакомства, а я уж никогда не забуду самых приятнейших дней, проведенных с вами.

– Благодарю вас. Возьмите на себя труд сказать Петру Петровичу, чтобы он принял меня в свое родственное дружество.

– Непременно, все исполню, как вы приказываете. – Он обнял меня и поцеловал в грудь.

Христиан Францевич, моргая левым глазом и обняв правой рукой мою талию, говорил:

– Раздел-то наш свадебкой покончится! Право, славно! Вот запируем! Да, батюшка, вы от нас не отделаетесь. Выставляйте-ка на стол шампанского. Скажите, кажется, Марье Дмитриевне достались мельничные камни с железными обручами? Я у себя в деревне строю мельницу, подарите-ка их мне. У вас ведь все мельницы в надлежащем устройстве. Вам зачем эти камни?

– Извольте, с большим удовольствием, – произнес я, не зная сам, что говорю от радости…

Скоро Плющиха опустела. Все, что можно было вывезть из нее, вывезли, не исключая даже каменного столба, стоявшего на лугу против оранжереи, на котором были устроены солнечные часы. Осталась одна оранжерея без растений да стены дома с прогнившими оконными рамами, в которых половина стекол была перебита.

По прошествии трех недель, считая от выезда наследников из Плющихи, я сделался счастливым супругом Марьи Дмитриевны, а вскоре получил и увольнение от службы. Что ни говорите, – это судьба!

Два года жил я душа в душу с моей Марьей Дмитриевной в совершенном уединении, довольстве и тишине. На третий год познакомился с нами приехавший из О… губернии родственник нашей близкой соседки, отставной штабс-ротмистр, высокого роста, плечистый, с нафабренными усами…

Этим словом оканчивается отрывок из рукописи помещика, случайно отысканный мною. Продолжения не оказалось. Я позволил себе только небольшие сокращения и поправки в языке.