Спальня светской женщины

Онъ походилъ на помѣшаннаго!..

Послѣ первыхъ минутъ такого волненія молодой человѣкъ снова задумался.

– Можетъ быть это заученная обыкновенная фраза, когорую всѣ свѣтскія женщины повторяютъ изъ приличія? – мыслилъ онъ.

Воспользоваться ли мнѣ ея приглашеніемъ?

Можетъ ли общество бѣднаго, незначащаго человѣка, не имѣющаго понятія о свѣтскомъ приличіи, о свѣтскомъ языкѣ, нравиться блистательной княгинѣ, которая привыкла къ вѣчнымъ комплиментамъ паркетныхъ любезниковъ?

Я неловокъ, мои ноги измѣняюгъ мнѣ на паркегѣ… Что, если я встрѣчусь въ ея гостиной съ какимъ-нибудь изъ этихъ франтовъ? Вѣдь я уничтожусь предъ нимъ?..

Сколько подобныхъ вопросовъ толпилось въ головѣ молодого человѣка! Какъ кружилась голова его! Какъ жестоко страдалъ онъ!

– А ея взглядъ? ея взглядъ?. – продолжалъ онъ голосомъ постепенно звучнымъ и сильнымъ… Ея взглядъ, когда она произносила мнѣ этотъ привѣтъ!!

О, нѣтъ! нѣтъ! то не были заученныя слова необходимости… Нѣтъ! милліонъ разъ нѣтъ! Искра души художника, тонкій лучъ небесной радуги, серебристый блескъ луны, ничто не могло быть ярче, вдохновеннѣе взгляда! Взглядъ младенца – не благословеннѣе его.

Черезъ нѣсколько дней послѣ этого, часовъ въ 8 вечера, Громскій съ тѣмъ же волненіемъ ходилъ взадъ и впередъ по Большой Милліонной и, блѣднѣя, нѣсколько разъ проходилъ мимо подъѣзда съ гранитными колоннами… Наконецъ рука его крѣпко сжала ручку замка огромной двери подъѣзда – и онъ очутился лицомъ къ лицу съ разряженнымъ швейцаромъ…

– Княгиня дома? – спросилъ молодой человѣкъ дрожащимъ голосомъ.

– Какъ объ васъ прикажете доложить?

– Громскій.

– Пожалуйте наверхъ. Княгиня принимаетъ, – почтительно произнесъ швейцаръ.

– У нея есть кто-нибудь?

– Княгиня одна.

Одна! это слово электрически объяло его сердце; онъ не хотѣлъ встрѣтить кого-нибудь у княгини, но мысль быть съ ней одной… ужаснула его!

Мы предоставляемъ читателямъ вообразитъ положеніе его въ ту минуту, когда онъ всходилъ по ковру лѣстницы… и съ каждой ступенькой приближался къ княгинѣ.

– А! г-нъ Громскій! – воскликнула она, при видѣ поэта, съ робостью отворявшаго дверь, – я думала, что вы забыли меня; признаться ли, я уже теряла надежду видѣть васъ у себя?

– Княгиня, я… не смѣлъ… не могъ… – И онъ стоялъ передъ нею, несвязно лепеча что-то.

– Садитесь. Что жъ вы не сядете? – Княгиня немного привстала и придвинула къ себѣ стулъ.

Ободренный Громскій сѣлъ на кончикъ этого стула.

– Я думала, – продолжала княгиня, – что человѣку, такъ углубленному въ занятія, какъ вы, не достанетъ времени на пустые визиты, выдуманные нами отъ бездѣлья. Я очень хорошо знаю, – замѣтила она съ улыбкою, – какое различіе, какія границы между поэтомъ и свѣтскимъ человѣкомъ.

– Развѣ вы принимасте меня за поэта? – осмѣлился возразить Громскій.

Она взяла со столика, стоявшаго возлѣ нея, какой-то печатный листъ, развернула его и, указывая своимъ пальчикомъ на средину листа…

– Кажется, это ваше имя? – произнесла она.

Этотъ листъ – былъ однимъ изъ послѣднихъ NoNo «Литературной Газеты», которую издавалъ покойный Дельвигъ. Громскій вспыхнулъ огнемъ: на этомъ листкѣ точно было напечатано его имя, въ этомъ листкѣ было точно помѣщено его стихотвореніе.

– Видите ли вы, что я иногда читаю и русскія книги, – молвила она съ той же улыбкой.

– ІІоэзія – мой отдыхъ отъ другихъ занятій, княгиня…

– О, это самый утѣшительный отдыхъ! Самыя отрадныя минуты, – перебила она… – А вы меня познакомите съ вашими сочиненіями, не правда ли; вы будете такъ добры?..

– Я не думаю, чтобы мои легкіе опыты заслуживали ваше вниманіе, княгиня. Вы избалованы гармоніей европейскихъ писателей…

Видно было, что Громскіи оживалъ подъ благотворнымъ ея вниманіемъ, и хотя рѣчь его еще не переставала вытягиваться принужденностью, однако онъ начиналъ говорить не запинаясь, а это было уже довольно на первый разъ!

– Развѣ у васъ нѣтъ желанія заохотить меня къ русскому чтенію? Я, не шутя, хочу знать литературу моей родины… Можетъ быть вы слишкомъ нетерпѣливы? Можетъ быть вы не возьмете на себя труда быть моимъ учителемъ? Право, я буду прилежною ученицей.

Можно ли передать, что было тогда съ сердцемъ молодого человѣка?

Онъ былъ такъ счастливъ, такъ полонъ, такъ упоенъ нѣгою ея взоровъ!

Его очи таяли отъ ея обаянія, выражались душою, сверкали страстью.

Не завидоватъ ему въ эту минуту было свыше силх человѣческихъ!

Съ этого дня Викторъ чаще и чаще посѣщалъ княгиню. Княгиня сильнѣй и сильнѣй чувствовала необходимость видѣть Виктора. Она стала рѣже появлятъся въ гостиныхъ. Между тѣмъ графъ Вѣрскій ничего не зналъ объ успѣхахъ своего неуклюжаго пансіонскаго товарища. – Въ это время появилась въ петербургскихъ обществахъ баронесса Р** – и онъ, предводителемъ толпы обожателей, преклонялся предь новымъ свѣтиломъ!

Въ послѣднихъ числахъ мая мѣсяца княгиня переѣхала на свою каменноостровскую дачу.

Любовались ли вы островами – этою лѣтнею жизнью петербургскихъ жителей? Всходили ли вы въ часъ утра на Каменноостровскіи мостъ, въ тотъ часъ утра, когда просыпающаяся природа еще не возмущена шумомъ и громомъ людской суеты? Когда она еще не стряхнула съ своего личика капли алмазной росы? Когда она еще не успѣла запылиться прахомъ, взвѣваемымъ гордостью людскою? Когда она еще не успѣла затускнѣть отъ тлетворнаго дыханія людей?

Ничто не шелохнется. Солнце встаетъ, разрѣзая лучами своими вуаль, сотканный туманами… Природа-красавица трепещетъ пробужденіемъ и улыбается свѣтлою улыбкой солнца… Туманъ разрѣдился… Яхонтъ небесъ подернулся позолотою – и солнце, ослѣпивъ блескомъ, кокетничаетъ и смотрится въ зеркало Невки. Взойдите на правую стороыу моста отъ дороги. Опаловыя струи Невки омываютъ изумрудный берегъ дворца и тѣнистый лѣсокъ дачи княгини Лопухиной, расходятся въ обѣ стороны и исчезаютъ вдали. Прямо противъ васъ, между кудрями лѣса, возвышается каменный двухъэтажный домъ съ свѣтло-зеленымъ куполомъ; далѣе по всему противоположному берегу пестрѣютъ легкіе домики въ густой зелеии. Обернитесь налѣво: по обѣимъ сторонамъ берега дача за дачей еще живописнѣй играютъ разноцвѣтностью красокъ, и все на той же зелени, любимой краскѣ природы… Правда, не ищите здѣсь никакой торжественности, никакой величавости: это прекрасный ландшафтъ, не болѣе! Сама природа, будто примѣняясь къ мѣстности, дѣлается здѣсь немного изысканною, немного кокеткой, зато эта кокетка обворожительна ночью. Взгляните – луна, закраснѣвшись, будто дѣвственница, пойманная впервые наединѣ съ милымъ, будто разгорѣвшись отъ страсти, робко выглядываетъ изъ чащи деревъ и, успокоенная безмолвіемъ, тишью земной, блѣднѣе выступаетъ, будто пава, по звѣздистому паркету… Она не увѣрена въ самой себѣ, она робка – но ея поступь по гигантскому помосту небесъ и страстна, и соблазиительна! Какъ мило освѣщаетъ она тѣнистую аллсю Строгановскаго сада, какъ задумчиво глядится въ Елагинскій паркъ, какъ серебритъ окна дачъ и какъ манитъ мечтательницу изъ душной комнаты погулять и повздыхать съ нею вмѣстѣ на раздольѣ… Шалунья, она то окунется въ водахъ Невки, то, завернувшись въ прозрачную мантилью облака, кажется, хочетъ играть въ жмурки, то переливомъ обманчивыхъ лучей свѣта строитъ такіе фантастическіе чертоги тамъ, вдали, за моремъ…

Небольшая двухъэтажная дача княгини, расположенная съ тонкимъ и разборчивымъ вкусомъ образованной женщины, лежала налѣво отъ Каменноостровскаго моста, по дорогѣ, ведущей къ лѣтнему театру. Эта дача вверху обведена была кругомъ стеклянною галлереею, уставленною цвѣтами, которые совершенно закрывали ея стѣны и только давали мѣсто однимъ диванамъ, расположеннымъ перерывисто вдоль стѣны. Половина галлереи, выходившей въ садъ, отдѣлена была ширмами изъ разноцвѣтныхъ стеколъ, такъ что составляла совершенно особую прелестную комнату. Она украшалась обыкновенно, будто на заглядѣнье, отборными цвѣтами, была окружена эластическими диванами и устилалась превосходнымъ ковромъ, который былъ выписанъ мужемъ княгини въ подарокъ ей изъ чуяжихъ краевъ. Эта комната, освѣщенная лунною лампою, была невообразимо упоительна!

Вы сказали бы, взглянувъ на нее, что то святилище любви, созданное искусною рукою художника. Круглая, отвѣсная, витая лѣстница краснаго дерева, спускавшаяся незамѣтно изъ этой комнаты внизъ, была такъ легка, что казалась нечаянно наброшенною…

Здѣсь чаще всего сиживала княгиня, задумчивая, съ тяжелымъ укорительнымъ вздохомъ о прошедшемъ, съ яркою поэтическою мечтою о будущемъ!.. Иногда слезы, слезы очень походившія на раскаяніе, туманили ея свѣтлыя очи; иногда грудь ея облегчалась долгимъ вздохомъ, иногда ея нѣжная, бѣлая какъ мраморъ ручка поддерживала отяжелѣвшую голову. Правда, такія минуты бывали рѣдки, потому что она рѣдко была одинока, но тѣмъ не менѣе онѣ показывали страдательное, болѣзненное состояніе души ея. Совсѣмъ не такова была она, сидя возлѣ Громскаго, который уже безъ всякой смуты любовался ею и говорилъ съ нею безъ принужденности. Молодой человѣкъ дышалъ воздухомъ будущей жизни; съ нѣкотораго времени онъ замѣчалъ въ очахъ княгини. устремленныхъ на него, пламя… Но онъ несмѣлъ назвать это пламя – любовью; съ нѣкотораго времени въ очахъ ея прорывалась недвусмысленность страсти, но мысль – быть любимымъ этою женщиною, казалась ему; слишкомъ дерзкою. Онъ не былъ избалованъ счастьемъ! И хотя Викторъ уже свыкся съ ея присутетвіемъ, но ни одинъ взглядъ его, устремленный на нее съ невольно вырывавшеюся любовью, не былъ возмущенъ волненіемъ жаждущей страсти… Нѣтъ! – душа его въ эти минуты растоплялась молитвою.

Да! Викторъ былъ очень неопытенъ! Она для него порой забывала музыкальные вечера, опаздывала на балы, рѣже выѣзжала въ театръ: его присутствіе у нея никогда и ни кѣмъ не было возмущаемо!.. Боже мой! Да при такихъ признакахъ другой, на его мѣстѣ, выстроилъ бы тысячи воздушныхъ замковъ на своемъ сердцѣ.

Часто Громскій просиживалъ цѣлые вечера съ нею, читая ей Шиллера; въ немъ онъ хотѣлъ передать ей себя… и она вполнѣ понимала его! Часто, вдругъ прерывая чтеніе, онъ проникалъ ее своимъ взглядомъ, будто выспрашивая у нея отвѣта на мысль свою, часто она была такъ близка къ нему, что онъ ощущалъ вѣяніе ея дыханія на щекахъ своихъ. Часто при чтеніи вылеталъ изъ груди ея вздохъ, а изъ очей выкатывалась слеза, и въ немъ колыхалось желаніе коснуться устами этой слезы и выпить ее… Эти вечера были несравненны!

Время шло быстро. Уже августъ былъ въ послѣднихъ числахъ. Однажды вечеромъ, послѣ долгаго разговора, въ которомъ Громскій изливалъ свою восторженную душу, свой твердо образованный умъ, онъ и она сидѣли задумавшись. Послѣ минуты молчанія юноша вынулъ изъ кармана исписанный листокъ бумаги и началъ читать княгинѣ стихи… Въ этихъ стихахъ выражалось мучительное пламя любви, сердце глубоко раздраженное… Поэзія радужными отливами сверкала въ нихъ, музыкальность заворожала слухъ… Княгиня поняла, кѣмъ и для кого они написаны. Когда онъ кончилъ, она положила свою руку въ его руку и устремила на него проницательный бзглядъ. Сердце ея тонуло въ нѣгѣ, было упоено восторгомъ; темныя кудри ея, развившись, упадали на лицо; грудь, стѣсненная полнотою дыханія, гордо вздымалась. Онъ крѣпко сжалъ ея руку и благоговѣйно поцѣловалъ ее… Это было первое прикосновеніе его къ женщинѣ! Княгиня вздрогнула: ее проникалъ сладостный трепетъ… Въ первый разъ въ жизни она испытывала такое божественное чувство!.. Когда звонъ часовъ напомнилъ имъ время разлуки, она произнесла: До завтра, Викторъ! – Она впервые назвала его Викторомъ…

Тогда онъ почувствовалъ, что онъ владѣетъ одною изъ тѣхъ минутъ, которыя рѣдко даются человѣку въ земномъ быту! Тогда онъ тихо повѣрялъ самому себѣ святую и страшную тайну; да, точно, она любитъ меня!

Не правда ли, любовь непорочнаго юноши не походитъ на любовь свѣтскаго человѣка?

Когда Громскій вышелъ, княгиня упала на диванъ – и залилась слезами…

– Боже мой! – лепетала она сквозь слезы, – я недостойна сго. Онъ свѣтелъ, какъ младенецъ, я темна, какъ грѣшница. Я уже разъ измѣнила клятвѣ, клятвѣ, которую давала я Богу! Я безумно разорвала обязанности супруги – и для кого? для кого?.. – Княгиня въ ужасѣ вскочила съ дивана; она трепетала, какъ въ лихорадкѣ; она подбѣжала къ небольшому столику, со скоростью выдвинула ящикъ, выхватила изъ ящика связку писемъ, перевязанную розовою ленточкой, и съ дикою радостью бросила ихъ въ огонь топившагося камина. Съ жадностью слѣдила она испепелившіеся листки – и сердцу ея становилось легче и легче.

На другой день, когда Громскій явился въ опредѣленный часъ, онъ засталъ княгиню за флигелемъ. Она пѣла Цвѣтокъ Пушкина. Юноша, безмолвенъ, бездыханенъ, остановился въ дверяхъ, поражеиный ея восхитительными звуками; онъ таялъ и млѣлъ… Когда она кончила, онъ неслышно подошелъ къ ней… Она почувствовала его присутствіе и вздрогнула… – Ахъ, это ты, Викторъ! – вскрикнула она съ довольною улыбкою… – Это вы, – произнесла она, одумавшись. – А вы притаились, вы подслушивали меня?..

– Я не былъ здѣсь, я не былъ на землѣ, княгиня!..

– Это поэтическая фраза! – замѣтила она.

– Это языкъ души, – возразилъ онъ…

Она задумалась – и, будто увлеченная вдохновеніемъ. снова начала пѣть… Онъ сѣлъ возлѣ нея…

Коротки часы жизни, но какъ не отдать и ихъ за такія минуты!

Упоительно слышать гармоническое пѣніе женщнны, но внимать голосу той, которую любишь, – это значитъ уноситься отъ земли выше и выше, чувствовать расширеніе души!

О, какъ плѣнителенъ былъ юноша въ эту минуту, какъ говорилъ онъ безъ словъ, какъ роскошно жилъ безъ жизни!

Она смолкла… Настало продолжительное молчаніе… Тихо было въ комнатѣ, лишь слышалось прерывистое жаркое дыханіе двухъ любовниковъ… Уста ихъ слились!

Это мгновеніе надобно было вычеркнуть изъ книги ихъ жизни. Въ это мгновеніе они не существовали!

– Я люблю тебя, Викторъ! Жизнь и ты, ты и жизнь! – шептала она замирая.

– Я не перенесу много счастія! – задыхаясь, говорилъ Громскій.

Вдругъ княгиня, подавленная какою-то мыслью, отскочила отъ Виктора и подбѣжала къ окну галлереи… Она отворила окно, взоръ ея утонуль во мглѣ, мелкій дождь кропилъ распаленное страстью лицо ея.

Минуты черезъ двѣ она возвратилась къ нему…

– До завтра, до завтра, Викторъ, – произнесла она, – но завтра мы будемъ благоразумнѣе. Ты еще не читалъ мнѣ Шиллерова «Донъ-Карлоса».