- -
- 100%
- +
– Друг-сержант, тебе поручается важное задание. Взять Группу, отвести задержанную в сторону, потом вернешься один. Приказ ясен?
Вигр сглотнул:
– Я… Я не…
– Это приказ, друг-сержант, – повторил дежурный, с любопытством приглядываясь к нему. – Ты что, отказываешься?
– Нет, друг-дежурный.
– Подальше отведи!
Они ушли. Скадли слышал, как взревели во тьме собаки.
Когда Группа вернулась, псы вылизывали окровавленные морды. По-хорошему, ведущий должен был их помыть, но Вигр сразу же молча опустился у костра рядом со Скадли, свернулся клубком, укрыв лицо в коленях, и замер. Поразмыслив, Скадли протянул руку и потряс его за плечо. Он будто не заметил этого – или в самом деле не заметил?
Подумаешь, велико горе! Неприятно, о чем говорить, но ведь не первый раз он подал собакам команду на растерзание. И не последний, если завтра не убьют.
Утром их отозвали на занятия. Снова без Групп: предстоял зачет по скалолазанью.
…Все уже сидели на гребне, утирая пот и перешучиваясь, а дежурный офицер (он еще не сменился) стоял в стороне и посматривал вниз. Что он там выискивает? Вдруг над краем обрыва показалась рука, затем вторая, – и осторожно подтягивавшийся человек стал виден по грудь.
– Друг-сержант! – ахнул Гети.
Остальные замолкли.
Скадли не сразу осознал причину их удивления. Потом до него дошло, что Вигр всегда был лучшим скалолазом, он даже тренировал младшекурсников. Не то что последним, он и вторым ни разу не оказывался.
Офицер двинулся к нему мягким кошачьим шагом, и Скадли вдруг понял, что сейчас произойдет страшное. Но ничего как будто не произошло.
– Подними рукав, – спокойно сказал офицер.
Вигр вздернул брови, помедлил и закатил левый рукав, на который указывал дежурный.
– Выше, выше. До плеча.
Он неохотно повиновался. Бинт… У самой подмышки рука была перевязана чистой тряпицей, в одном месте пропитавшейся кровью.
– Ну и что? – довольно громко сказал кто-то из сидящих.
– Ну и что, друг-дежурный? – повторил Вигр, пристально глядя ему в глаза.
– От чего это?
Вигр пожал плечами:
– Камнем вчера попало.
Дежурный вдруг рванул повязку так, что Вигр вскрикнул от боли.
Перед глазами у Скадли словно лопнул кровавый пузырь, а когда краснота немного рассеялась, выяснилось, что он сидит на лежащем ничком офицере, прижимая его к камням. Вокруг стоит угрожающе-растерянный гомон, некоторые, столь же угрожающе-растерянно (непонятно – в чей адрес угроза), держатся за рукояти мечей.
Дежурный не обращал на это внимания. Он легко поднялся, как пыль стряхнув Скадли со своей спины и даже не оглянувшись на него, взялся за руку Вигра над запястьем и мгновенно (тот даже не успел напрячь мышцы) поднял ее вверх:
– Это – камень?
Да. Офицер вел себя, как последняя мразь, и пусть он только попробует написать рапорт насчет неповиновения – на него тут же весь курс другой рапорт отправит. Но!
Но эта рана явно была не от камня – уж настолько-то они разбирались. Скорее, такой след мог оставить меч-кинжал при колющем ударе.
– Сказать тебе, что ты сделал, друг-сержант? Я к тебе давно присматриваюсь… Вчера ты отвел эту дрянь в горы – подальше отвел, как и приказывали, – и отпустил. А затем опять скомандовал: «Голос!», проткнул себе руку («Неужели?!» – молоточками стукнуло в голове у Скадли) и вымазал своих псов для пущего правдоподобия. Так, друг-сержант?
– Да брось, друг-дежурный! – Вигр не был растерян или испуган, он скорее разозлился. – Брось! На том месте наверняка что-то осталось, даже если стервятники за ночь поработали. Вот сейчас прямо и проверим. Пошли успеем до темноты. Ну, кто со мной?
Дежурный офицер, видимо порастеряв свою уверенность, не решился сдержать курсантов. Шумной толпой, споря и крича, они примерно за час добрались к началу подъема в лагерь. И только тут обнаружили, что Вигра с ними нет.
Его поймали. Рассыпались по горам с нюхачами и поймали в тот же вечер. Их отделение как раз стояло на посту, когда двое из соседней роты привели бывшего сержанта, окружив его собаками. Привели и тут же с облегчением удалились, забрав псов.
Никто не решался смотреть на него, никто с ним не заговорил. И он тоже не сказал ни слова. Потом одновременно явились сразу двое дежурных: Старший и тот самый офицер, которого так и не сменили из-за чрезвычайных обстоятельств.
– Ну, друг-сержант, что мы будем с тобой делать? – сходу спросил он.
Все знали, что будет дальше и невольно расступились. Офицер тут же потащил из ножен меч, и Скадли был единственным, кто не опустил глаза. Кроме Вигра, конечно. Поэтому он единственный из всех (опять-таки кроме Вигра) видел, как Старший решительным жестом остановил офицера, и удивился этому.
– Надо отвести в Штаб, – прозвучал негромкий, с хрипотцой голос Старшего. – Кто?
– Я… Я, – отозвалось сразу несколько.
В их голосах не было ненависти, скорее даже, сочувствие: здесь, во всяком случае, бывшему сержанту оставаться опасней.
– Нет, – взгляд Старшего маятником прошел туда-сюда по лицам и вдруг словно выхватил Скадли:
– Ты!
Скадли снова удивился тому, насколько информирован Старший. Как он узнал об их драке?!
Вигр никак не отреагировал на все это. Он продолжал стоять, словно происходящее его не касалось. У Скадли мелькнуло какое-то смутное воспоминание – мелькнуло и исчезло.
Дежурный поиграл желваками:
– Иди… друг-сержант.
– А! Сержант я вам, сержант, да?! Нате, подавитесь! – Вигр зашелся в крике, скинул с плеч зеленый плащ-сетку, пояс с ножнами (обезоружили его раньше, еще при задержании), далеко отшвырнул форменную обувь. Значок сержанта – кольцо узорчатого металла в ушной раковине – он не стал разъединять, а вырвал, изуродовав себе лицо.
Тут до курсантов дошло, что он в истерике, – и бросились разом, и скрутили. Сперва Вигр бился так, что швыряло выросшую над ним человеческую груду, потом затих.
– Отпустите, – холодно приказал Скадли.
Его послушались. Он уже перешел в какое-то новое качество, имел право распоряжаться.
– А вдруг… – начал кто-то.
– «Вдруг» не будет. Лакхи! – Дог встал и потянулся. Внушительное зрелище. – Идем.
…Они уже спустились на дорогу и прошли половину расстояния до города, когда Скадли нарушил молчание:
– Это она раньше приходила?
– Куда?
– Не куда, а к кому. К тебе.
– Откуда знаешь?
– Рассказывали. Ты что, в наших условиях тайну хотел сохранить?
Бывший сержант помедлил:
– Да, она. И что из этого?
– Ничего. Меня просто интересует, кто она – шпионка, шлюха? Ты ей что-то выболтал? Языком с ней работал или… другой частью тела? А, «младший начальник»?
Вигр напрягся – казалось, сейчас бросится. Лакхаараа предусмотрительно выдвинулся вперед.
– Слушай… Ты знаешь такое слово – «любовь»? Или до восемнадцати лет дожил и ни разу слышать не приходилось?
– Мне восемнадцать с половиной.
– Ценное добавление. И вообще, давай договоримся: если ты мне друг то друг, конвойный – значит конвойный. Ты ведешь меня? Ну веди.
– Если я тебе друг, то не ори на меня, – Скадли усмехнулся. – А если конвойный – тем более. Я ведь не просто так спрашиваю… Мы с тобой не один год на соседних циновках спали.
– Неужели отпустишь? – Сказано было с издевкой, но в глазах темным пламенем колыхнулась надежда.
– Обожди. Я хочу знать: ты что, действительно…
– Да. Мы – муж и жена, понял? – сказал Вигр, глядя на него в упор и ничуть не стыдясь сказанного. А в самом деле – чего стыдиться? И до стыда ли ему теперь?
Вигр сам продолжил разговор:
– Она родом из того села, понял? Которое мы вчера… – он скрипнул зубами, – и ведь я даже не знал!.. Мы всегда в другом месте встречались!
Скадли споткнулся:
– А как же…
– Мать ее в горы услала – сразу же, как только общевойсковики подошли, понял?
– Ясно. И где она теперь?
– «Где»! – насмешливо повторил Вигр.
Они помолчали. И снова именно Вигр прервал тишину:
– Зачем она меня искала, соображаешь?
– Нет.
И тут сержант впервые замялся:
– Ну, в общем, она сказала, что у нас будет… будет…
– Ребенок? – тихо ахнул Скадли, догадавшись.
Вигр не ответил, но это, собственно, и был ответ.
– Л-ладно. – Скадли подавил дрожь в губах. – У меня к тебе предложение.
– Какое?
И снова в глазах темное пламя надежды.
– Нет, ты не думай… Я тебя не отпускаю. Точнее, не совсем. Сейчас ты уходишь и сам являешься в штаб. И сам все рассказываешь. Как ее зовут, Виг?
Тот молчал.
– Ну ладно, не хочешь – не надо. Так она где сейчас?
– Я же сказал – «где»! Я ее к дяде отправил… – он прикусил язык.
– Объяснишь все. Там люди знающие и зря не карают.
– Сам, не сам… Какая разница?
– Для тебя – большая. Одно дело, если я тебя доставлю под конвоем, и совсем другое – если ты явишься добровольно после того, как мог бежать. Особенно если ты расскажешь им как девушку найти и она подтвердит…
Вигр дернулся.
– Я же сказал: не хочешь – не надо. Но я тебе это, так сказать, настоятельно рекомендую.
– А ты как же? Как ты меня упустил, тебя же самого…
– Это уж не твоя забота. Отягчающих обстоятельств не будет – ведь ты же с повинной придешь. Наш отряд возьмет тебя на поруки, а тогда уж и целитель… – Он осторожно прикоснулся к располосованному уху и услышал, как Вигр затаил дыхание. – Ты еще завидным женихом будешь. Ну ладно, ладно, не сердись.
Вигр вдруг как-то непонятно глянул на него:
– А ты, часом, не задумал… Тогда стреляй в грудь, я не побегу.
– Что?!
– Что слышал. Валяй, действуй, будущий друг-сержант. Заодно и Старшего порадуешь – думаешь, он случайно именно тебя отправил? Или вы вообще заранее договорились?! Ну, давай – «три при»: «при исполнении», «при неповиновении» и «при попытке к бегству».
Скадли понял. Во время их беседы он так подчеркнуто сдвинул лук-баллисту за спину, настолько старательно не прикасался к нему, что Вигр именно по этой причине ждал стрелы в спину.
– Ты, сука, семь раз об стенку!.. – и он с такой яростью швырнул оружие, что загудела лопнувшая тетива.
Рука его метнулась вперед, Вигр отбил удар и в следующее мгновенье уже лежал, распластавшись на камнях. Дог, стоя лапами у него на груди, издавал утробное рычание.
– Лакхи, назад! Назад, падаль! Назад, хорошая собака, хорошая. Хорошая, отлично службу знаешь…
Все еще не поднимаясь, Вигр в первый раз улыбнулся:
– И все-таки – как я от тебя уйду?
Скадли улыбнулся в ответ:
– Ты же наш лучший скалолаз, несмотря на руку. Видишь, обрыв крутой, скала – вон, видишь? Проходя мимо, ты бросил в меня камнем и вспрыгнул во-он туда. Дог не достал.
– Смотри, орденоносец… рискуешь.
– Ладно, ладно – уж рискнуть я для тебя могу. Пошел! – и он пихнул однокурсника между лопаток. – Пошел, я тебе говорю! Не оглядывайся!
Вигр все же оглянулся. Скадли махнул ему рукой: уходи! Темнота ответила легким шорохом, звук осыпи – все. Вигр исчез.
Некоторое время Скадли стоял, успокаивая дыхание. Потом выбрал подходящий камень и с рассчитанной силой, чтобы не убить и не искалечить, ударил себя в лицо…
Лакхаараа вопросительно смотрел на него. При ударе он взвизгнул, словно от боли, и подскочил к своему ведущему.
…Когда курсант с огромной шишкой на лбу явился в Штаб и рассказал в высшей степени неправдоподобную историю, его не арестовали сразу – это было невозможно в присутствии дога. Ночью никто не стал посылать в боевое охранение, чтобы оттуда пришли за псом, и Скадли до утра просидел на каких-то досках напротив входа. Было холодно. Он прижался к Лакхаараа и время от времени задремывал.
Он ждал Вигра всю ночь. И еще много ночей и дней, пока шло следствие, он все ждал, что его друг придет.
4
О Создатель этого мира! О Великий! Каково наказание собаке, которая украдет кусок мяса?
И сказал Ахура Мазда: «Если она совершит кражу впервые, о Заратуштра, пусть ей отрубят левую переднюю лапу».
Сперва мне подводят обвинение в небрежном конвоировании. Расследующие, думаю, с самого начала понимают, что этот случай похож на небрежное конвоирование, как две капли воды на кусок дерьма: при побеге-то бьют собаку, а не конвойного. Но ведь не мог же я ему, подонку, Лакхи под удар подставить – тут бы ему и конец (это бы и к лучшему!). И сам я его ударить не мог – он бы мне никогда не простил. Это они то ли сами меня так спасают, то ли сверху приказ пришел. Ну, понятно – никому не хочется иметь за сутки два предательства, и одного-то много.
Такая постановка ничего особо страшного мне не сулит, тем более, если учесть, что мой отряд сейчас наверняка шлет во все заведения на меня самые лучшие характеристики. Почти наверняка отдадут на поруки. И его бы отдали – если бы он сделал так, как было договорено.
(Ах какая сволочь, правильно он тогда рассчитал, что я его буду убивать своими руками, не доверю псу! То есть это я сейчас готов, а тогда я дурак еще был вислоухий.)
Но я себе легкой кары не хочу и все подробно описываю в рапорте. Тогда Старший из Расследующих вызывает меня к себе, при мне жжет мои показания и предлагает хорошенько подумать. Я думаю больше суток, потом составляю повторный рапорт.
Ну, тут уже они отступают, дело закручивается совсем-совсем в другую сторону, и мне светит трибунал – причем даже не простой, а ускоренный. Чего я и добиваюсь. Лучше всего, если на заседание пригласят весь курс или хотя бы мой отряд – бывший мой. Я знаю, так делают. Чтобы все знали, что и как и не распространяли дурацких слухов. Но меня передают в другое ведомство, и там начинаются такие дела, что я чуть было не жалею о своем выборе. Вздор, вздор, об этом жалеть нельзя, я хоть так обязан выплатить долг. Только поэтому я и жив еще – не разбил голову о стенку, не бросился на стражников. У нас подготовка лучше, так что я бы даже сейчас смог одному-двум до мяса добраться – а там они своих псов не сдержат, да и сами не сдержатся.
Но все-таки у меня в голове что-то перемешалось, и я ничего не понимаю. Я же с самого начала все рассказал, чего же они еще добиваются?! И зачем… Ладно. Что знаю – умолчу. Ни к чему из-за нескольких мерзавцев бросать тень на всех.
Вдруг утром за мной приходят и ведут куда-то. Не на второй этаж, где обычно происходят допросы, а по лестнице вниз. Сначала я думал, что уже (как же без суда-то? Ну, без суда – ладно, но почему даже приговор не зачитали?!), но мне какой-то розовой дрянью закрашивают синяки, дают переодеться и выводят с черного хода к закрытой рессорной повозке мамочка, это к кому же?! Всю дорогу гадаю, бормочу что-то (сопровождающие смотрят настороженно). Ну, чего вы хотите – двадцать девять дней в одиночке. Дни я точно считал – это чуть ли не единственное, что мне оставалось.
А понимаю – к кому, только когда меня ввели. Узнал я его сразу, хотя он не очень похож на свои портреты.
Среднего роста, очень легкий в движениях (ему под шестьдесят, как я прикидываю, но ни за что не скажешь). Довольно светлый, почти рыжий, пожалуй, самый светлый из всех, кого я видел. Правда, среди ларов такие бывают, но он, конечно, не лар, – за одну такую мысль недолго под трибунал…
Тут он со мной разговаривает, и я понимаю, что все время думал о ненужном. Даже сначала не разбираю речь, она льется, льется как сон. Чистые стены, окно широкое… плакать хочется…
Я прихожу в себя от того, что он трясет меня за плечи. Снова, значит, о ненужном думал.
Ближайший Друг внимательно осматривает меня, и я впервые замечаю, что мы в зале одни. Охраны нет, догов-телохранителей – тоже, а эту моду все Старшие себе завели. Впрочем, ему охрана ни к чему, он ведь боец первый в стране. На этом он и выдвинулся в свое время – боец, философ, ученый, целитель… Опять, что ли, ненужное в голову лезет?
– Тебя что, били? – говорит он, и я поспешно объясняю, что нет, не били, просто я сам упал на ступеньках и набил синяк.
– Где?
А я знаю – где? Лучше спросил бы, где я цел остался.
– Вот здесь, – показываю наугад.
– А здесь тоже? – он сильно проводит пальцем по моей щеке и показывает: на пальце осталась розовая полоса.
Мне нечего сказать, я опускаю голову, а он продолжает. Мол, что ж ты мне-то молчал? Обратно в это заведение я тебя ведь не отправлю, я никогда еще не отправлял, независимо от вины. Выгнать их, что ли, снова, отдать под суд – а что толку, их уже сколько раз вычесывали сверху вниз и слева направо, и никуда от этого не деться. Все эти Проверяющие, Расследующие, Старшие… Тебе сколько лет?
Я отвечаю, потом на вопрос о семье отвечаю и как-то незаметно выкладываю ему всего себя с потрохами, по самые эти самые. Но ему, оказывается, все известно, он кивает и останавливает меня:
– Знаю, знаю. И твое дело знаю, мне доложили. Еще бы – двойная измена двух лучших курсантов за два дня! Но вот то, как ты себя под следствием вел, меня удивляет. Скажи, это правда? И чего, собственно, ты добиваешься?
Говорю, что совершил предательство и хочу понести заслуженную кару. Он спрашивает: неужели я считаю заслуженной кару за то, что пощадил своего друга, или за то, что мой друг пощадил свою девушку?
(Да что он, издевается, что ли?! Вроде непохоже.)
– Да, считаю. Потому что он предал всех нас.
Он морщится:
– Ясно. Впрочем, с тобой он действительно поступил паршиво. И все равно хорошо бы его найти, поговорить… Менять что-то надо.
Я чуть язык себе не откусил. С кем? С ним? С такими, как он, – что-то менять?
– Ну не с таким же, как ты, – отвечает Ближайший Друг, и я соображаю, что последнюю мысль высказал вслух. – Хотя, конечно, извини, – это не твоя вина… Во всяком случае, не только твоя.
И дальше он что-то такое понес – я только отдельные фразы улавливаю. Надо понимать, это тоже пошли мысли вслух:
– В одиночку не то чтобы нельзя ничего изменить, но нельзя изменить в нужном направлении. Особенно если выбирать не из того, что хочется, а из того, что есть. Тогда законы наследственности – это боевые псы, техника боевые механизмы, умение учить – Школы… Получилось то, что получилось, а теперь… – И тут он вспоминает про меня: – Да, вот так, друг-курсант. И все-таки ты не изменил свое решение? Помни, от ответа для тебя зависит очень многое. И не для тебя одного… Я не тороплю тебя. Ты же щупач, – он смотрит мне прямо в глаза, – заберись в меня, проверь, чего мне хочется, ну?! Не бойся, я раскрылся.
Пробую и это, но он ведь не пес… Сначала только и разобрал, что ему от меня что-то очень надо, а потом (я аж вздрогнул) пошла картинка: город, но не Нико – огромный и странный, не бывает таких городов. Дома как утесы – в сотни этажей, какие-то прозрачные штуки бесшумно скользят по земле и в воздухе, люди в непривычных одеждах… Нет, этого быть не может. А коль скоро я увидел то, чего не может быть, – значит, его и в самом деле нет, это мираж: такое со щупачами бывает, надо скорее откручивать назад, а то выжгу себе мозг. Последнее, что я различаю, прежде чем выйти из него, это совершенно лютое одиночество. Как раз в момент выхода оно смягчилось, я открыл глаза и вижу: на руках у него маленькая, как крыса, собачонка, он гладит ее, а она с урчанием жует край его плаща. Откуда она взялась? За пазухой, что ли, сидела? И что это вообще за собака?.. Я таких не знаю. Впрочем, теперь новые породы быстро появляются, есть такие секретные питомники… Я когда начинал, были только доги и нюхачи, средних позже вывели. А Малый у меня вообще из первой серии, трехлетка.
– Любишь собак? – он меня спрашивает.
Отвечаю, что люблю, иначе не пошел бы в Школу.
– Я тоже люблю. У меня и там постоянно собаки дома были…
(Где это «там»? – думаю.)
– Ну так что же, друг-курсант? Решил? Как посмотришь, если отпустить тебя, вернуть в Школу?
Я без слов косо провожу большим пальцем под челюстью. Действительно, а что мне еще останется?
Он как-то обмякает, словно я не себе, а ему отказал в помиловании.
– Ладно, иди… герой. Ничего тут не поделаешь. Я распоряжусь, чтобы к тебе отнеслись не слишком строго.
Я выхожу и в дверях оборачиваюсь.
Он продолжает стоять в той же позе, поглаживая собачку-крысу. Один в огромном зале.
5
…Мокрый горячий пепел облегал тела и, когда они истлели, в затвердевшем пепле остались полости, которые археологи заполнили воском. Воссозданные таким образом фигуры ныне располагаются на улицах Помпеи в тех же позах – как их застала смерть. Одна из этих фигур, огромная собака (вероятно, боевой дог, мастиф), не лежит, а стоит, подняв морду кверху. Даже последним движением, кажется, она пытается прикрыть от сыплющихся с неба камней и пепла скорчившегося под ее брюхом ребенка.
Ему припомнили все, даже ларское имя вожака. Правда, приговор был относительно мягок, но Скадли тут же выбрал Испытания, хотя на строительных работах он как «свой» мог рассчитывать на послабление. А стрела или клыки, не говоря уж об огнеметной струе, «своих» не различают.
Курсант, и особенно – собаковод, на Испытаниях был в диковинку, а в теперешнем отряде Скадли и никанцев-то не оказалось – одни пленные и оремонские бандиты. С собаководами у всех них были свои счеты, поэтому в первую же ночь его нацелились бить, а возможно – даже убивать. Но он еще не утратил боевой формы и кое-как отбился один против многих, а потом стражники-псы, примчавшиеся на звук схватки, положили лицом вниз всех ее участников. Некоторое время после его еще задирали, но потом оставили в покое, поняв, что он – обреченный, смертник, а с таким связываться опасно. К тому же общая обстановка Испытаний, когда за месяц личный состав сменился чуть ли не наполовину, мешала злобе изливаться внутрь отряда. Строго говоря, все они были смертниками, но надеялись если не уцелеть, то хоть по возможности продлить свое существование. Все, кроме одного.
Скадли за чужие спины не прятался, однако ему пока что везло. Он и ранен-то ни разу не был.
…Он еще не понимал, в чем дело, когда их посадили верхом на заморенных кляч и погнали куда-то. Не понимал, когда им выдали боевое оружие лишь со слегка притупленными краями. И только когда тертые и резанные вояки вокруг него по-детски испуганными голосами затянули смертную жалобу, он огляделся по сторонам.
Перед ними, замыкая отряд в полукольцо, стоял Строй. Глазам было больно от солнечного блеска на отполированных сплошных доспехах.
И Скадли облегченно улыбнулся. Ну что ж, он сам не мог бы пожелать себе лучшего конца. Этот вид Испытаний у собаководов назывался «проба» завершающая тренировка молодых псов под руководством опытной Группы на действия в Строю. Только после таких Испытаний их можно было посылать в бой, поэтому проверка была максимально суровой. Обычно на «пробе» погибало до четверти собак, но уж их противники ложились поголовно.
Снова, как прежде, он закрыл глаза и сознание его слилось со Строем. На этот раз он его видел не оранжевым, а светло-желтым: псы еще не набрали боевой ярости. Лишь в одном месте, прямо напротив него, желтизна сгущалась, – значит, там и была Группа, которая возглавит атаку. Эта Группа…
Скадли не смог удержать стон. Нет, это несправедливо! Ах сволочи, какие сволочи! И склоняясь на шею коня, и чувствуя как волосы гривы облепливают его мокрое от слез лицо, он только одно твердил про себя: сволочи, сволочи!
Успокойся.
Никто ни в чем не виноват, кроме тебя. Группу, потерявшую ведущего, всегда переводят в Строй, потому что только Нюхач может привыкнуть к новому ведущему. Малый, как остальные, – не может, но Малые не нужны и в Строю, поэтому их в таких случаях убивают.
И никто ничего не подстраивал. Даже если бы кто-то специально подгадал так, чтобы ты попал на «пробу» одновременно с твоей Группой, он не мог знать, что ты окажешься в первом ряду. И уж совсем невозможно было рассчитать, что Группа расположится точно напротив тебя.
А может, так даже легче – от своих собак. От их мышц, которые ты сам тренировал, и их клыков, к которым ты прилаживал стальные наконечники.
Да, пожалуй, это легче.
Он еще раз прошелся по Группе, жадно запечатлевая неповторимо-знакомый мысленный узор, и вдруг в мозг его прорвалось собачье растерянное изумление. От горя и отчаянья он забыл закрыться, и Группа, в свою очередь, нащупала его по обратной волне.
На холмах взревели барабаны, подавая сигнал к атаке.
А атаки не было.
…Его средние рассыпались по сторонам, обернув морды к Строю, рычали и взлаивали, останавливая молодняк, сбивая его в кучу, как пастушьи собаки безмозглых травоядных. Лакхаараа же как был, так и остался в центре, только прыжком швырнул себя на два корпуса вперед и теперь показывал замершим рядам обнаженный в оскале страшный двойной частокол. Молодой глоткой гаркнул кто-то из строевых догов, бросился вперед, оттирая Лакхаараа плечом, – и тут же покатился с распоротой шеей. Было видно, как с холмов, что-то крича на ходу, сбегаются люди, но громадный зверь в блестящем кованом панцире все так же глыбой возвышался перед опешившим Строем, ловя малейшее шевеление, не сдвигаясь сам и не давая двинуться остальным.