30 вечеров с сербским. Двуязычные рассказы для уровня B1

„Znate“, rekla sam kad sam došla do daha, odmotavajući burek, „za nekoga ko se vozi sporim vozom zato što je opuštajuće, vi baš uvek stižete u poslednjem trenutku.“

— Знаете, — сказала я, отдышавшись и разворачивая бурек, — для человека, который ездит на медленном поезде, потому что это расслабляет, вы всё-таки всегда успеваете в последний момент.

„Nikad nisam rekao da je spor voz opuštajući“, rekao je. „Rekao sam da mi se sviđa. To nije isto.“

— Я никогда не говорил, что медленный поезд расслабляет, — сказал он. — Я сказал, что он мне нравится. Это не одно и то же.

Kad smo ponovo seli, napolju je već bio potpuni mrak, a vagon se skoro ispraznio. Neko vreme smo pričali o muzici — voleli smo skoro potpuno različite bendove, i to se pretvorilo u raspravu koja je trajala skoro do Aleksinca: on je branio pevača koga sam ja smatrala potpuno nepodnošljivim, ja sam branila album koji je on nazvao „muzika za lift, samo tužnija“. U jednom trenutku pustio mi je jednu svoju pesmu i naterao me da je slušam na jednu zajedničku slušalicu, glave su nam se skoro dodirivale iznad malog ekrana, i nerado sam priznala da pesma uopšte nije bila tako loša.

Когда мы снова сели, снаружи было уже совсем темно, а вагон почти опустел. Какое-то время мы говорили о музыке — нам нравились почти противоположные группы, и это переросло в спор, который продолжался почти до самого Алексинаца: он защищал певца, которого я находила совершенно невыносимым, я защищала альбом, который он назвал «музыкой для лифта, только грустнее». В какой-то момент он включил одну из своих песен и заставил меня послушать её через один общий наушник; наши головы почти соприкасались над маленьким экраном, и мне неприятно было признавать, что песня оказалась совсем не такой уж плохой.

„Dobro“, rekla sam. „Nije užasna.“

— Ладно, — сказала я. — Не ужасно.

„Najlepša stvar koju sam čuo cele nedelje.“

— Самое приятное, что мне сказали за всю неделю.

Negde posle toga sam zadremala dvadesetak minuta, naslonivši glavu na prozor, i probudila se kad je voz počeo da usporava, a kroz prozor su počela da se pojavljuju svetla Niša — sve više i više, sve bliže jedna drugima, dok se mračna polja nisu pretvorila u ulice, a zatim u živu, noćnu gužvu grada.

Где-то после этого я задремала минут на двадцать, прислонившись головой к окну, и проснулась, когда поезд начал замедляться, а за окном стали появляться огни Ниша — всё больше и больше, всё ближе друг к другу, пока тёмные поля не превратились в улицы, а потом в живую суету ночного города.

„Skoro smo stigli“, rekao je Vuk.

— Почти приехали, — сказал Вук.

Osetila sam nešto čudno — malu, smešnu tugu što se putovanje završava, iako sam na tortu, koju još nisam ni probala, već kasnila skoro pet sati.

Я почувствовала что-то странное — маленькую, нелепую грусть оттого, что поездка заканчивается, хотя к торту, который я ещё даже не попробовала, я и так опаздывала почти на пять часов.

Posle nekoliko tihih sati, stanica u Nišu mi se učinila glasnom i jarkom. Izašli smo zajedno, a da se nismo ni dogovorili, i išli smo peronom jedno pored drugog, skoro bez reči, oboje svesni da ćemo za minut otići na različite strane — i da će se, verovatno, tu sve i završiti.

После нескольких тихих часов вокзал в Нише показался мне шумным и ярким. Мы вышли вместе, толком не сговариваясь, и пошли по платформе рядом, почти не разговаривая, оба понимая, что через минуту разойдёмся в разные стороны — и, скорее всего, на этом всё и закончится.

Na izlazu sa perona je stao.

У выхода с платформы он остановился.

„Čudno je ovo reći nekome koga znam osam sati“, rekao je, „ali imao sam lepo veče. Lepše nego inače.“

— Странно говорить это человеку, которого я знаю восемь часов, — сказал он, — но у меня был хороший вечер. Лучше, чем обычно.

„I ja“, rekla sam, i to je bila istina, što me je malo iznenadilo.

— У меня тоже, — сказала я, и это была правда, что меня немного удивило.

Nije tražio broj. Umesto toga, otcepio je ćošak karte koju je imao u džepu, napisao nešto na njemu olovkom iz ranca i pružio mi ga.

Он не стал спрашивать номер. Вместо этого оторвал уголок билета, лежавшего у него в кармане, что-то написал на нём ручкой из рюкзака и протянул мне.

„Za slučaj da opet uđete u pogrešan voz“, rekao je. „Ili u pravi. I to može.“

— На случай, если вы снова сядете не в тот поезд, — сказал он. — Или в тот. Тоже сойдёт.

Uzela sam papirić, rekla nešto ne baš pametno, i otišli smo na različite strane: on peške prema centru, ja do taksi stajališta — i na sestrinu tortu sam sada kasnila još pola sata više.

Я взяла бумажку, сказала в ответ что-то не особенно умное, и мы разошлись: он пешком к центру, я — к стоянке такси, и к сестриному торту теперь опаздывала ещё на полчаса больше.

U taksiju sam pogledala papirić. Samo ime i broj, napisani malo krivim rukopisom, a pored njih mali crtež voza, zbog kog sam se iznenada naglas nasmejala, sama, na zadnjem sedištu.

В такси я посмотрела на листок. Только имя и номер, написанные слегка неровным почерком, а рядом — маленький рисунок поезда, из-за которого я вдруг рассмеялась вслух, одна, на заднем сиденье.

Otkucala sam poruku, obrisala je, otkucala kraću, pročitala je tri puta i, pre nego što sam stigla još jednom da razmislim, pritisnula „pošalji“.

Я напечатала сообщение, удалила его, напечатала покороче, перечитала три раза и, прежде чем успела ещё раз подумать, нажала «отправить».

„Hvala za keks. I za užasnu muziku.“

«Спасибо за печенье. И за ужасную музыку».

Taksi je prešao most preko Nišave, i oko mene se otvorio Niš — tvrđava osvetljena iznad reke, svetla i buka — a negde iza mene muškarac koga sam znala osam sati verovatno je hodao prema centru, i nisam imala pojma šta će biti dalje — znala sam samo da me to, prvi put posle dugo vremena, uopšte ne plaši.

Такси выехало на мост через Нишаву, и вокруг меня раскрылся Ниш — подсвеченная крепость над рекой, огни и шум, — а где-то позади мужчина, которого я знала восемь часов, наверное, шёл к центру, и я понятия не имела, что будет дальше, — знала только, что впервые за долгое время меня это совсем не пугало.