Дневник снов Симона

Глава 1

Доброе утро, дневник. Сегодня я видел во сне руки, я так и не понял мои они, или я оказался в чужом теле. Сначала все было размыто, но потом я понял, что это из-за дыма. Я или другой я сжимал пальцами сигарету и затягивался. И, в очередной раз выпустив клубы дыма изо рта, я оказался или уже был в комнате с белыми стенами и белой мебелью. Точно не могу вспомнить, что там стояло, но это явно была не спальня. Я продолжил курить, я чувствовал запах табака. Он был совсем слабым, не таким, каким должен был быть. Сигарета в моей руке не уменьшалась, казалось, что она потухла. Я помню, что фильтр был коричневым, все остальное тоже.

Внезапно где-то за спиной прозвучал неприятный женский голос, я обернулся. Прямо за мной оказалась дверь. Она, как и все остальное, тоже была белой. Она была открыта, было видно комнату, что оказалась напротив. В ней было не так светло, как в той, в которой я находился. Голос доносился оттуда. Женщина явно была зла, она продолжила что-то говорить, но я не мог разобрать ни слова. Не знаю зачем, но я сломал сигарету и поторопился захлопнуть дверь, после чего проснулся.

И я снова оказался в своей небольшой комнате в общежитии, но сразу вставать не стал и посмотрел на часы, что висели над столом. Их мне подарил друг, который учился на факультете культурологии, на их кривом циферблате в форме яичницы не было и шести. После чего я перевернулся на спину, понимая, что больше не смогу заснуть, да и смысла в этом не было.

Я уставился на лопасти вентилятора люстры. Увидел пыль, давно надо было их протереть. Как и многое другое в небольшом помещении, что мне предоставили после того, как я потерял последнего члена своей семьи и остался совсем один.

Комната была на третьем этаже старого кирпичного здания, а окно выходило на трамвайное депо, за которым располагался небольшой парк. А у окна стоял старый письменный стол с тремя ящиками, он был таким же старым, как и вся остальная мебель. Как шкаф, что стоял напротив кровати, сама кровать, а также тумба и полки.

У комнаты не было четырех углов, а для того, чтобы стало, надо было снести две небольшие стены, за которыми располагалась ванная. Именно ее наличие порадовало меня в первую очередь, когда я оказался в этом помещении с зеленой краской на стенах и старым деревянным полом под ногами. Дверь в нее находилась рядом со столом, и мне нравилось, когда она была закрыта, ведь прямо за ней располагался унитаз. А чтобы увидеть ванную и раковину, надо было пройти дальше по черно-белой плитке, что я и сделал, когда мне надоело лежать.

Я почистил зубы, умылся и посмотрел на свое мокрое лицо. Первое, что пришло мне в голову, когда я увидел себя в зеркале, что стоило подстричься. Мои русые вьющиеся волосы были растрепаны, я немного провел по ним мокрыми руками и поторопился к шкафу, за которым висела вся моя одежда. Натянул на себя джинсы и зеленую толстовку, в кармане которой обнаружил немного мелочи, и начал искать носки. К тому моменту, как я нашел недырявую пару, на часах было ровно шесть, и у меня оставалось немного времени на завтрак.

Небольшой холодильник, что стоял недалеко от двери был почти пуст, да и толка от него почти не было. Он был старым, иногда издавал странные звуки, а от неприятного запаха внутри него невозможно было избавиться. Поэтому в нем можно было найти только небольшой запас из нескольких упаковок йогурта или сока.

Я все-таки зачем-то заглянул внутрь, лампочка загорелась, осветив две полки. На двери стояла раздутая упаковка, возможно, она осталась от прежнего владельца комнаты. У меня не было желания проверять, что это было. Но если бы это был йогурт, то внутри него было даже больше жизни, чем во всем общежитии. Целый мир из бактерий.

Дверца холодильника захлопнулась, он снова издал странный звук, а я накинул на себя куртку, что висела у входа, надел старые кроссовки и покинул свое скромное жилище. В коридоре за ней было тихо, возможно, я был первым, кто проснулся в этом здании. Я спустился по лестнице на первый этаж, слыша собственные шаги, и оказался на улице.

Было холодно, весна только началась. Старые деревья скрипели от ветра, листвы на кронах было мало, ветви ударялись друг о друга. Я натянул на голову капюшон и пошел дальше по аллеи, которая привела меня прямо к остановке. Уже больше года почти каждое мое утро начиналось с этой остановки, с этой небольшой платформы под навесом, где обычно утром было малолюдно. Этим утром людей тоже было мало, что было хорошо. Не было лишних глаз, которые могли бы наблюдать за тем, как я ел бутерброд с сыром и пил самый дешевый кофе из автомата.

Еще два года назад я и представить не мог, что мне придется добираться до университета на трамвае, преодолевая почти полгорода. Я был единственным на платформе и единственным в фургоне, сел у окна и посмотрел на небо. Как сквозь облака пробивался солнечный свет, а под ними только начал просыпаться город.

Трамвай проехал четыре остановки, и пассажиров стало больше, некоторых я точно уже видел. Это были неприметные люди, которые каждый день отправлялись на работу, но среди этих серых личностей выделялась женщина лет пятидесяти.

У нее был крупный острый нос, а глаза скрывались за толстыми стеклами очков. Из-под берета было видно волосы, чей седой цвет скрывался за яркими красками оттеночного шампуня. Я ее видел с фиолетовыми, розовыми и красными волосами. На этот раз они были синими, а одета она была в желтое пальто с капюшоном.

Внезапно прозвучал сигнал из моего кармана, пришло сообщение. Я достал свой старый телефон и уставился на небольшой экран, который треснул в правом верхнем углу.

– Политологии не будет, – высветились белые буквы на черном экране.

Я медленно выдохнул и положил телефон обратно. Это сообщение мне пристал староста, и если бы оно пришло хотя бы на десять минут раньше, я бы еще мог вернуться в общежитие. Я бы еще почитал или принял душ, а так мне оставалось только ехать дальше. И снова я уставился в окно, за которым показался мост. Те мгновения, что трамвай преодолевал его, были самыми лучшими моментами за весь путь.

Вид с моста был прекрасен, город у воды казался не тем серым городом, к которому привыкли мои глаза. Иногда мне даже хотелось, чтобы трамвай застрял, чтобы просто посидеть и посмотреть в окно.

Но трамвай не остановился, и вскоре вагон был полон пассажиров. Люди заходили и покидали его, мне же надо было ехать дальше, пока впереди не показалось знакомое здание. Я вышел на остановке, еще не придумав, как потрачу почти два часа свободного времени, но ноги как-то сами отвели меня на улицу, где жил мой друг.

– Что делаешь? – написал я ему, и ответа долго ждать не пришлось.

– Ничего.

– Если ты дома, можно к тебе?

– Без проблем.

Я был рад видеть эти слова на экране и поспешил к знакомому подъезду. Квартира моего друга находилась на десятом этаже, он жил в ней вместе со своей старшей сестрой. Когда я позвонил в дверь, то вспомнил про нее и надеялся, что Серафим дома был один. Ждать долго не пришлось, за дверью послышались торопливые шаги, а потом ручка повернулась.

– Привет, – сонным голосом произнес Серафим, открывая дверь.

– Привет, – сказал я.

– Заходи.

Я переступил порог и оказался в прихожей. Там, как и почти во всей квартире, были белые стены и темный деревянный пол. Серафим лениво ступал по нему босиком, и на его немного пухлом теле были только свободные оранжевые трусы и татуировки на руках.

– Недавно проснулся? – спросил я, повесив свой фиолетовый рюкзак на вешалку.

– Нет, я вообще не спал, – ответил Серафим, следуя дальше в свою спальню, где так же располагалась мастерская.

Он был художником, рисовал с самого детства, и с начальной школы в его комнате стоял мольберт, а со временем появился и еще один, но и на двух он не остановился, поэтому на балконе, в прихожей и даже в ванной стояло по мольберту.

– Если хочешь есть, можешь заглянуть в холодильник, – продолжил Серафим, крича уже из своей комнаты.

– Хорошо, – откликнулся я и отправился на кухню.

Это было единственное неуютное место в квартире, даже темный угол в моей комнате, где стоял старый холодильник и небольшая тумба, на которой можно было максимум приготовить бутерброд, казался уютнее, чем это помещение, где кроме холодильника и стола вообще ничего не было.

Но были и свои плюсы. Во-первых, холодильнику было где-то лет пять, а не пятьдесят пять, он был выше меня, человека ростом немного выше ста восьмидесяти. И во-вторых, он был полон еды, которую, конечно, приобрел не Серафим, а его сестра – Флора. Строгая старшая сестра, которая явно села на диету. И я убедился в этом, когда открыл дверцу.

Казалось, что она скупила всю зелень, что была в магазине, верхняя полка была ею завалена, а ниже стояли баночки с йогуртом и контейнеры с кашей. Я опустил взгляд еще ниже, нашел морковь, перец и немного сыра, сразу же отправил один ломтик в свой рот и добрался до двух контейнеров, которые стояли в самом низу. Там за кабачками была спрятана упаковка с пирожными.

– Она же не могла это купить? – подумал я, закрывая холодильник.

– А я хотел предложить заказать что-нибудь, – сказал Серафим, который незаметно оказался на кухне.

– Так, это твое или твоей сестры? – спросил я, заметив, как он смотрел на пирожные. – Они были спрятаны за кабачками.

– От меня, видимо, она же худеет. А там, случайно, за каким-нибудь салатом ветчины не завалялось?

– Боюсь, только йогурт, – сказал я и положил упаковку на стол.

– Кофе будешь?

– Да.

Серафим подошел к подоконнику, на котором стояли кружки, банка кофе, стакан со столовыми приборами и электрический чайник, который он тут же включил. Пока вода нагревалась, он насыпал немного кофе в чашки и поставил их на стол.

– Рисовал всю ночь? – спросил я, заметив следы краски на его пальцах.

– Да, вспоминал, что такое натюрморт.

– Изобразил композицию из еды своей сестры? – продолжил я.

– Нет, ее кабачки меня не вдохновляют, – продолжил Серафим, поддержав мою шутку. – Хотя можно одолжить что-нибудь.

Чайник закипел, он налил кипяток в кружки, и мы отправились в его комнату, где я увидел то, над чем он работал. На мольберте, что стоял рядом с его кроватью, был холст, на котором были изображены шары. Они были похожи на планеты, имели характерный размытый узор. И когда я заметил кольца, опоясывающие один из них на заднем плане, в этом убедился.

– Земля на тарелке, – произнес я, уставившись на бело-голубой шар на переднем плане.

– Да, – подтвердил Серафим и прошел дальше на балкон.

– Вселенский натюрморт, – добавил я и отправился за ним.

– Вот только ты смог это понять, но идея не совсем в этом. Я приобрел новую краску, и когда она окончательно высохнет, появится необходимый мне эффект.

– Понятно.

Мы прошли мимо еще двух мольбертов и оказались на балконе, где была поставлена палатка, а напротив нее стояла скамья для пресса. Мы разместились на полу.

– Ты спишь здесь? – спросил я, заметив одеяло и подушку внутри палатки.

– Да, матрасу же пришел конец, – ответил Серафим.

– Удобно?

– Не очень, но я всегда хотел поспать в палатке, а теперь хочу новую кровать.

– Удивлен, что не мольберт.

Серафим открыл коробку с пирожными, и мы начали есть. Под шоколадной глазурью оказался шоколадный бисквит, слои которого были промазаны шоколадным кремом. По одному нам оказалось мало, и мы сразу же приступили ко вторым, забыв про кофе, кружки которого как-то незаметно переместились на пол.

– Кстати, у тебя вроде должны быть занятия, – вспомнил Серафим, когда доел.

– Первое отменили, а я об этом узнал, когда уже сидел в трамвае.

– Понятно, а у меня сегодня вообще их нет. Меня к ним не допустят, пока я работу не сдам.

– Не думал, что у тебя на факультете все так серьезно, – продолжил я.

– У нас только студенты несерьезные, хотя есть и некоторые преподаватели.

– Обычно, это самые лучшие преподаватели. У меня такой как раз сегодня будет.

– Он, случайно, не основы фрейдизма преподает?

– Нет, всего лишь философию.

– У меня тоже есть философия, философия искусства.

Серафим взял свою кружку и немного отпил, а крошки шоколадного бисквита, что оказались в его бороде, пока он ел, упали куда-то на пол. Потом он уставился на дно кружки, словно там что-то было. Вероятнее всего разводы от кофейного осадка, от которых он не мог оторвать взгляд.

Мне часто приходилось видеть его таким, он словно отключался от реальности и погружался в свои мысли, в которых происходило нечто понятное только творческому человеку. Я учился только на первом курсе и еще мало знал об этом, но это состояние явно чем-то было похоже на сон.

Прекращалось оно так же внезапно, и через несколько минут серые глаза Серафима вновь наполнились осознанностью, он поднялся с пола и отправился в ванную, а я засунул руку в карман и понял, что телефон остался в куртке, которая висела в прихожей. Пришлось встать и отправиться туда, но как только я покинул балкон, мой взгляд наткнулся на мольберт. На нем был холст, картина явно была только начата, еле заметные штрихи переплетались, образуя нечто напоминающее орнамент. Что-то он мне напоминал, но я не мог вспомнить, что именно.

Пытаясь забыть об этих мыслях, я пошел дальше, мимо еще двух мольбертов, холсты на которых были чисты. Я прошел мимо ванной, дверь которой была открыта, свет горел, но Серафима там уже не было. Я обнаружил его на кухне, когда доставал телефон из своего кармана. Он стоял у холодильника и смотрел в окно.

– Я могу у тебя побыть еще полчаса? – спросил я, уставившись на экран телефона.

– Конечно, только разбуди, когда будешь уходить, – сказал он.

Ему надо было немного поспать, и Серафим решил разместиться в спальне своей сестры, куда ему вообще нельзя было заходить. Он открыл дверь, которая почти всегда была закрыта, когда я приходил. Серафим сделал еще несколько шагов и упал на кровать. Мне же стало интересно, как выглядело единственное не белое помещение в квартире.

– А здесь всегда было так? – спросил я у него, когда заглянул внутрь.

Казалось, что спальня Флоры вообще никаким образом не относилась к квартире. Ее стены были оклеены светло-желтыми обоями, потолок почему-то казался ниже, и даже запах был другим.

– Сам не знаю, что изменилось в этой комнате, – пробормотал Серафим, лежа на животе.

На нем все еще были только оранжевые трусы, и он лежал в них на коричневом покрывале, которое минуту назад было идеально расправлено. Я прошел внутрь, решив воспользоваться моментом, чтобы осмотреться. Во всей квартире не было столько мебели. Сложно было представить, как туда влезли все те полки. Там был даже туалетный столик с выдвижными ящиками с обеих сторон.

– Ладно, пойду допью кофе, – тихо произнес я и отправился обратно на балкон.

Когда я оказался в спальне Серафима, в первую очередь посмотрел на кровать, что была небрежно застелена старым бежевым покрывалом. На нем я заметил пятна краски и зачем-то подошел ближе. Не знаю, стоило ли удивляться тому, что матраса на кровати вообще не оказалось, а покрывало стало картиной, на которой был изображен целый подводный мир. То, что мне сначала показалось пятнами, на самом деле было рыбами, а в центре композиции плыла подводная лодка, формой напоминающая кита. Я потянул покрывало за один край, складки немного расправились, и мне удалось увидеть больше, увидеть на горизонте за лодкой город.

– Что же стало с матрасом? – подумал я и отправился на балкон.

То, что осталось в моей кружке, успело остыть, и у меня еще была целая половина пирожного, которое я медленно доел, разместившись на полу. А потом встал и уставился в окно, за которым был двор, и снова посмотрел на экран телефона. До занятий оставалось менее двадцати минут. И я постоял еще немного у окна и пошел будить Серафима, который поднялся с кровати без труда, но словно продолжал спать, пока мы шли до входной двери.

– Еще увидимся, – сказал я, оказавшись за порогом.

– Еще увидимся, – произнес сонным голосом Серафим, захлопнув за мной дверь.

Он отправился обратно в комнату сестры, где продолжил спать, а мне предстояло немного пройтись. И когда я оказался на улице, сразу почувствовал, что стало теплее. Я повесил рюкзак на плечо и пошел дальше.

Город, пока я был у Серафима, успел окончательно проснуться, заработали кафе и магазины. Я прошел мимо очередного светофора и повернул к дороге, которая должна была привести меня к корпусу.

Внезапно сзади пролетел мяч, который спугнул нескольких птиц, они поспешили разлететься в разные стороны. Мне было слышно, как воздух сотрясался от взмахов крыльев, и через секунду прямо передо мной пролетел белый голубь, который не мог не привлечь мое внимание. Он был полностью белым, белоснежно-белым, я уставился сначала на его крылья, а потом внезапно пересекся взглядом с парнем, который направлялся в противоположную сторону.

Он был ниже меня с черными кудрявыми волосами и светлыми глазами. Я не смог понять, какого они были цвета. Кожа его тоже была светлой, на ее фоне выделялись аккуратные брови и небольшие губы. Мы прошли мимо друг друга, впереди показался вход в университет, и у меня возникло странное чувство. Мне показалось, что я его уже где-то встречал, и я обернулся, но его уже нигде не было видно.

Через несколько минут, когда началась философия, я уже забыл о нем, погрузившись в лекцию, посвященную Аристотелю. Я сидел у окна, положив голову на руки, а у доски стоял один из самых странных преподавателей нашей кафедры, профессор Бродерик Рикко. Ему было за пятьдесят, его волосы раньше были огненно-рыжими, как и борода, в которой сохранились яркие участки. Одевался он в основном в джинсы и футболки, и на этот раз он был полностью в черном.

Он нарисовал на доске четвертый круг, который обозначал цель в учении о четырех причинах.

– У всего есть своя частная цель, а высшей целью является благо, – продолжил он, поправляя свои очки.

Я заметил, что он постоянно смотрел на циферблат своих часов, словно кого-то ждал, словно кто-то должен был прийти. Потом я обратил внимание на сами часы, в которых не было ничего необычного, и на браслет, который иногда выглядывал из-под них. Он был похож на толстый красный шнурок, и на нем висели бусины. Я немного отвлекся, продолжая смотреть на его руку, и вспомнил подробности сна, который видел. Я вспомнил то, как оказался в той комнате, как открыл глаза и увидел окно, за которым был туман, что был таким густым, что за ним почти ничего не было видно. Сигарета же уже была в моей руке и горела, от нее тонкой волной струился дым.

Я с нетерпением ждал, когда у меня начнется курс, посвященный Фрейду, чтобы попытаться понять суть своих сновидений. Многие из них были странными, некоторые я вообще не мог долгое время выкинуть из головы, но все равно записывал их в толстый черный блокнот, который хранился в нижнем ящике стола. Если бы кто-нибудь нашел его и прочитал хотя бы пару страниц, у него бы точно сложилось впечатление, что это были записи какого-то ненормального. Но я и был немного ненормальным, но не в том плане, который сразу приходил в голову.

С психикой у меня было все в порядке, правда, мозгоправа мне пару раз все-таки пришлось посетить после смерти деда. Вот только толком он со мной не общался, просто попросил пройти несколько тестов, задал несколько вопросов и поставил подпись под тем, что я был вменяем. Я был вменяем, и у меня была легкая депрессия из-за потери родственника. И хорошо, что к тому моменту до моего совершеннолетия оставалось всего два месяца, это меня спасло от приюта, но не от бумажных проблем, которые начались потом.

Ничего и не смогло спасти от того, что лекцию по политологии перенесли на вечер, и от того, что погода испортилась. Начался дождь, ветер усилился, вода хлестала сплошным потоком, и до остановки я добрался, вымокнув до нитки. Потом еще почти всю дорогу в трамвае пришлось стоять с такими же промокшими неудачниками, которые не поинтересовались прогнозом погоды и не захватили зонт. У меня же зонта вообще не было, и я добрался до остановки, когда дождь все еще продолжался. Я постоял немного под навесом и неторопливо проследовал к общежитию.

Когда я оказался в своем скромном жилище, то в первую очередь начал снимать с себя всю одежду, которая потом висела всюду и сохла. Следом я поставил телефон на зарядку и отправился в ванную. Там я открыл кран и убедился, что была горячая вода, и уже потом залез в ванную, чтобы принять горячий душ.

Было так хорошо – просто стоять под потоком теплых капель после долгого дня, который наконец-то подошел к концу. Мне удалось немного расслабиться, но было бы еще лучше, если бы я по дороге домой зашел в какой-нибудь магазин, чтобы купить немного еды. Я вылез, вытерся, накинул на себя халат и отправился в комнату, где упал на кровать и только через некоторое время залез под одеяло и окончательно погрузился в сон.

В странный сон, который только казался сном, но и явью это не было. Это скорее был мой личный внутренний мир, где я мог делать, все что хотел. И не только я, мой дед продолжал жить в этом мире. И каждый раз, когда я засыпал, я оказывался в нашем доме, на кухне, где пахло деревом и специями.

– Привет, как прошел день? – спросил меня дед, сидя за старым дубовым столом с кружкой чая в руках.

– Неплохо, но могло быть и лучше, – ответил я, присаживаясь за стол.

– Чай будешь?

– Не откажусь.

Рядом со мной уже стояла белая кружка, а в центре стола находился чайник, который поднялся в воздух, подлетел к ней, наполнил и вернулся в окружение вазочек с конфетами, печеньями и другими сладостями. При жизни моему деду всего этого нельзя было, у него был диабет, поэтому в мире моего сна он поглощал их в немереных количествах.

– Я сегодня был у Серафима, – продолжил я. – Он нарисовал натюрморт из планет какой-то специальной краской, и еще он теперь спит в палатке на балконе.

– Потому что променял кровать на очередной мольберт? – произнес дед и отпил немного из своей кружки.

– Нет, кровать все еще на месте, а вот с матрасом что-то произошло.

– Изрисовал во всех смыслах этого слова.

– Ну, плед точно изрисовал, но получилось очень неплохо.

– В этом я не сомневаюсь. А пейзажи он все еще пишет?

– На холстах ничего такого не видел. Думаю, он сейчас в очередном творческом поиске, – предположил я и потянулся к овсяному печенью.

Послышались торопливые шаги, и моя нога почувствовала, как о нее потерся кот. Это был Апельсин, огромный рыжий кот дедушки, он предпочел умереть вместе с ним и тоже стал обитателем этого сна. Они оба однажды просто заснули и не проснулись, оставив меня совсем одного в реальном мире. Они и перестали стареть с тех пор, у деда перестало прибавляться седых волос, а Апельсин оставался весьма энергичным представителем кошачьих.

Впервые я обнаружил, что являюсь хозяином собственных снов, когда впервые лег спать в общежитии. Я думал, что вообще не смогу заснуть, но в итоге погрузился в сон, в котором внезапно оказался на кухне, где мы с дедом часто проводили время. Все казалось слишком реальным, но этого не могло быть, я помнил, что должен был лежать на старой скрипучей кровати, но почему-то находился дома.

Сначала было темно, но потом зажегся свет, а мои ступни почувствовали лапы кота, который имел привычку становиться на ноги. Я опустил взгляд и даже не был в шоке от того, что увидел Апельсина – я просто был счастлив. Я опустился на корточки, чтобы погладить его. Он, как и всегда, был ласков и мурчал, когда мои пальцы теребили его уши.

– Как я понимаю, у нас гости, – послышался знакомый голос.

Я поднял взгляд и увидел своего деда, он стоял у плиты, на которой был почти готов омлет.

– Привет, ты голоден? – спросил он у меня.

– Дед? – неуверенно произнес я, поднимаясь.

– Я должен тебе кое-что рассказать, Симон, кое-что очень важное, – продолжил он.

Он разделил омлет пополам, следом две его порции сами улеглись на тарелки, которые поднялись в воздух и поспешили на стол, за которым мы с дедом разместились. Он при жизни часто его готовил, но я и представить не мог, что он все еще будет готовить его после своей кончины.

– Где мы? – спросил я, продолжая изучать обстановку, которая и так была мне до боли знакома.

– Это место только выглядит, как наша кухня, – начал дед.

– Но не может же быть еще одного такого дома, ты же сам его построил? – произнес я, начиная переживать.

– Может, здесь все может быть.

– Это же все реально? – перебил я.

– Нет, на самом деле ты сейчас спишь, а это твой сон, – продолжил дед.

– Но все так реально? Я даже чувствую запахи, – сказал я, уставившись на омлет.