С запахом лаванды и пепла

Глава 2. Первый звоночек

В ванной моя совесть получает очередной повод для терзаний – на стиральной машине лежит фен Дайсон. Новый, еще в коробке, трогательно перевязанной атласной ленточкой. Гоню мысли о цене и прощальных жестах, но глаза все равно наполняются слезами. Дедуля не просто старается, чтобы мне тут понравилось, он готов в лепешку расшибиться. А я злилась на него с мамой из-за того, что придется ехать в Севастополь. Мне было до остервенения обидно, что приходится так круто менять жизнь. Казалось, меня наказывают за что-то, если не родные, то судьба. Теперь хочется побиться головой об стену.

Мою волосы тщательнее обычного, потом долго стою под теплыми струями, позволяя воде просто бежать по телу, успокаивая. На душе паршиво, а в голове сумятица – я многого не могу понять, вопросы только множатся. Шагу не ступить, чтобы не наткнуться на фамильную тайну или странность – скоро начну бояться открывать шкафчики и разглядывать старые фотографии. Сказать, что я от этого устала – ничего не сказать. Но и повлиять не могу. Единственное, что мне доступно – злиться от бессилия. Наседать на больного дедулю с вопросами я точно не смогу, особенно после всех его стараний. А на маму наседать бесполезно – у нее под пальцами кнопка завершения разговора и избегать серьезных разговоров о прошлом она умеет.

Первое, что понимаю, когда выхожу из душа – в доме негромко играет музыка, “Words”, тот самый альбом F.R. David, что я хотела послушать. Второе – к дедуле кто-то пришел. Гостя пока не вижу, лишь слышу голоса. От неожиданности замираю и прислушиваюсь.

– …немного усовершенствовали формулу, – голос мужской, низковатый на мой вкус, но приятный, звучит сдержанно, даже отстраненно, эмоции где-то есть, глубоко, но воли им не дают. Так говорят с тем, кто сильно тебя обидел и не заметил этого. А еще так врачи иногда общаются с пациентами. – Но гарантий никаких, не знаю, насколько хватит эффекта.

– Главное, чтобы хватило до зимы, – тихо говорит дедуля.

До зимы? Я вдруг понимаю, о чем они. Холодок бежит по спине и уши на мгновение закладывает. Они про дедулину болезнь? Это значит, столько времени ему осталось? До зимы какая-то пара месяцев!

Дедуля произносит что-то тихо и неразборчиво. Мне слышится “мантикора” – бред какой-то. Гость вздыхает.

– Да, но что делать. Гера использовал последний резерв. Если это не поможет… На крайний случай у вас есть средство…

– Нет. Пусть останется для Яны. Да и не поможет оно, ты же понимаешь.

Что для меня останется? О чем он? Внутри все ледяное, ноги и руки едва слушаются, но заставляю себя сделать шаг, потом другой. Иду, на ходу подсушивая полотенцем мокрые волосы и изо всех сил стараясь выглядеть беззаботно, – разговор ведь не предназначался для моих ушей. Так и выхожу в гостиную.

– Гектор, спасибо, – говорит дедуля. – Пусть мы делаем одно дело, но все же… Знаю, чего тебе это стоило. Я это ценю…

– Да, мы делаем одно дело… – сухо соглашается гость и вдруг смотрит на меня в упор. Странно смотрит… В его взгляде столько всего: и смущение, и жалость, и недоверие, даже злость. Эмоции меняются, как узоры в калейдоскопе.

Обдумать не успеваю. Ловлю его взгляд, замираю, как кролик перед удавом, и понимаю третью вещь – я попала. Просто влипла! Чувствую, как щеки становятся пунцовыми. Парень… нет, это слово ему не подходит, на вид дедулиному гостю около тридцати. Мужчина. Высокий, мускулистый – не качок, совсем нет, но видно, что сильный и тренированный. Его лицо почему-то кажется знакомым. Аккуратная стрижка, простая, мужская, не эти модные кандибоберы из барбершопов, которые нужно два часа укладывать. И одет просто: отглаженные брюки, однотонная футболка, кроссы. Он весь такой: простой, без выпендрежа, но взрослый и мужественный. Всегда западала на таких мужиков.

Дедуля замечает его взгляд, оборачивается, смотрит на меня, брови удивленно взлетают. И я понимаю, что пялюсь на незнакомца, как полная дура, чуть ли не слюни пускаю. Встряхиваю сама себя, бурчу что-то в качестве приветствия и юркаю в кухню. Чувствую на спине пристальный взгляд, оценивающий, изучающий и… неприятный. Но почему?

Плюхаюсь за стол и выдыхаю. Дедуля успел подготовиться: накрыто на двоих, заварник с чаем томится под полотенцем, рядом джем, мед, масло. Беру щедро посыпанную сахаром плюшку – она теплая, разогретая. Жую, не замечая вкуса.

Лекарство, значит? Причем не простое, а такое, из-за которого нужно рисковать – что еще может означать это “я знаю, чего тебе стоило”? Ну не про деньги же речь! Судя по тому, что я успела увидеть, с финансами у дедули проблем нет, да и вряд ли за него платят другие. Так что это за лекарство? Наркотик? Морфий или что дают от болей тяжелым больным? Получается, все еще хуже, чем я думала? Начинаю заводиться. Мне обидно! Я приехала помогать, в сложный для всех период, какого черта меня держат в полном неведении! Чтобы я не знала чего ждать и к чему готовиться? И как это поможет дедуле? А мне?

Слышу, как закрывается входная дверь, и стараюсь напустить на себя беспечный вид. Когда дедуля появляется на кухне, я старательно жую булочку и лениво распутываю пальцами волосы, будто ничего меня не тревожит.

– Там в ванной фен, – его губы трогает слабая улыбка, то ли виноватая, то ли смущенная.

– Я видела, дедуль, спасибо большое! – замечаю в его руках бархатный мешочек. – Фен шикарный, но не стоило так тратиться.

– Мне сказали, это самая модная штука, все девчонки о таком мечтают.

– Это точно.

О Дайсоне я мечтала, что скрывать, но сейчас мне совсем не до супер-фена. Делаю вид, что озабочена волосами, а сама слежу за каждым движением дедули. Как он проходит к кухонным шкафчикам, как кладет на столешницу мешочек (тот негромко звякает стеклянным – внутри ампулы?), как присаживается на корточки и возится с кодовым замком (и зачем такой на обычном кухонном шкафе, что дедуля там хранит?)…

– Это лекарства? – не выдерживаю я. – Это врач приходил?

Голос звучит нетерпеливее и требовательнее, чем я хотела.

Дедуля отвечает не сразу, сперва убирает мешочек, закрывает шкафчик, выпрямляется.

– Да и нет, – отвечает с мягкой улыбкой. Будто я малыш, который задал вопрос не по возрасту.

– В смысле?

– Ты задала два вопроса. Ответ на первый – да. Это лекарства. На второй – нет. Это был не врач.

– А кто?

Мне не хочется быть злой, настырной и лезть не в свое дело. Но это как раз мое дело! Я не напрашивалась.

– Наш сосед, – дедуля берет с плиты чайник, идет к столу.

Потрясающе информативно! Ну так и я не сдамся. Принимаю правила игры, снимаю с полотенце с пузатого чайничка, разливаю заварку. Чашки небольшие, но очень красивые, старинные, костяного фарфора с кобальтово-синими и золотыми полосками.

– И кто он? Почему принес лекарства?

– Он ресторатор, лягушонок, – дедуля доливает в чашки кипяток, кидает лимон. – Живет в соседнем доме.

– Это в лавандовом? – вспоминаю шикарный особняк за забором. Внезапно мне становится интересно.

– Да, – кивает дедуля, усаживаясь напротив. – Гектор… хороший человек. Мой постоянный заказчик, я делаю торты для его заведений. У него в центре чудесная кофейня, у гостиницы Севастополь, очень популярная, ты зайди как-нибудь.

– Угу. Зайду. Всенепременно, – разрезаю булочку, щедро мажу джемом, одну половинку протягиваю дедуле, улыбаюсь. Возможно, шире, чем это уместно. – Хотя твой торт я могу и дома попробовать, ты же сделаешь, правда?

Конечно дедуля с готовностью кивает.

– А лекарства тут при чем? – внезапно продолжаю я.

На мгновение он так и замирает с протянутой к булочке рукой. Потом чуть кривит рот и пожимает плечами:

– У него хорошие связи.

Ну да, надо думать. Поди, у него не только рестораны и кафе, но и какой-нибудь ночной клуб. А где ночной клуб, там ночной и не совсем законный бизнес.

С минуту жуем, глядя друг на друга. У дедули теплый взгляд, чуть виноватый. Но за что ему чувствовать вину?

– Чем планируешь заняться? – наконец, спрашивает он.

Пожимаю плечами. Мои ожидания не оправдались, думала, по приезду все пойдет по-другому. Поэтому планов нет.

– Сходи погуляй в город. Погода сегодня дивная, и тут есть, что посмотреть. Севастополь – красивый город.

Согласно угукаю и киваю. Да, прогуляться стоит, осмотреться, понять, где буду жить ближайшие месяцы. Да и просто интересно. Потом спохватываюсь:

– А ты?

– А что я, – отмахивается дедуля. – Отдохну, ужин приготовлю.

– Давай я помогу, я умею готовить!

Но дедуля будто хочет выгнать меня из дома.

– Да что ж я, мясо не потушу. И вообще, сегодня ты гость. Отдыхай с дороги, я пока справляюсь. Пока при деле мне легче. Не переживай, еще напомогаешься.

Будто понял, как мной манипулировать. Пока я разрываюсь от противоречивых эмоций, дедуля ловко переводит тему:

– Можешь заехать в Студгородок, посмотришь. Зря ты не захотела перевестись в СевГУ. Это хороший вуз. Не ИТМО, конечно, но хороший. Программистов, вроде, неплохих выпускают…

Не знаю, что ответить. Зря не захотела… А кто бы захотел на моем месте перевестись из ИТМО в неизвестный севастопольский вуз? Я только перешла на второй курс, ИТМО был моей мечтой, я угробила три года на подготовку, всем пожертвовала, только и делала, что занималась математикой и информатикой, чтобы на ЕГЭ набрать по сто баллов. Без репетиторов! Плюс олимпиады. С девятого класса я не знала и не видела ничего, кроме учебы! Единственные развлечения – музыку в ванной послушать да немного почитать перед сном. У меня и настоящих друзей не случилось поэтому, некогда было по вечеринкам да турпоездкам разгуливать. Но я справилась! Видела, как тяжело маме в одиночку тянуть нас обеих. Мне хотелось начать зарабатывать самой, а для этого нужна хорошая профессия. Не то, чтобы я бредила программированием, но математика всегда легко давалась, новые темы я понимала играючи. И вдруг все бросить? Мама настаивала на переводе в севастопольский универ, я еле отбилась. Взяла академ. Не понимала и до сих пор не понимаю какой смысл в переводе. Поэтому не отказываюсь от цели вернуться в ИТМО.

– Ты подумай все же. Пока я могу помочь, – продолжает дедуля, как ни в чем не бывало. – Выбрала бы ту специальность, которая понравится, без ограничений.

“Пока могу помочь…” Сижу, ковыряю булочку, избегаю смотреть на него. Он правда не понимает? Кто пятнадцать минут назад говорил про зиму? А дальше что? К чему этот разговор про вузы, если через полгода это не будет иметь никакого смысла? Зачем мне привязываться к новому городу, зачем связывать себя на два-три года? Все закончится, и я вернусь в Питер, тут не останусь. Хоть это я могу решить сама? Но вслух ничего не говорю.

Дедуля будто и не ждет ответа, отпивает чай, ставит чашку. Та тихо звякает о блюдечко.

– Твоя мама планировала там учиться, практически поступила. Но пришлось уехать.

– А папа? – гляжу на дедулю, уже не боясь, что он заметит злость и слезы в моих глазах. – Где он учился? И почему мама уехала из Севастополя? Что вообще произошло двадцать лет назад?

Не хочу быть эгоисткой. Не хочу с ним ругаться, не хочу портить первый день, не хочу усложнять ему жизнь, ему и так непросто, я знаю. Но слова слетают с языка сами собой, раньше, чем я успеваю сообразить, что говорю. Это темы, о которых мы никогда не говорим, но которые всегда висят над нами, как дамоклов меч. Надо мной так точно.

Дедуля тяжело вздыхает:

– Что рассказывала мама?

– Ничего! Никто мне ничего не рассказывал! Вы же оба постоянно увиливаете от ответов! – звучит зло, знаю, но ничего не могу с собой поделать. – Я понятия не имею, почему выросла без отца, почему мы с мамой переехали в Питер и почему она не может вернуться в Севастополь! Я знаю только то, что отец умер! Это правда вообще? Или он тоже тут где-то по соседству живет и регулярно заказывает тебе булочки для какой-нибудь столовой?

– Он умер. Пятнадцать лет назад. От похожей болезни. Поэтому…

Я жду продолжения, но дедуля замолкает.

– Поэтому что?

– Поэтому я знаю, что делать. Яночка… лягушонок… Поверь больному старику, скоро ты все узнаешь, для этого ты здесь. Больше нет смысла что-то скрывать. Я могу поклясться, если хочешь, – он грустно улыбается. – Просто… сперва узнай город. Почувствуй его. Так будет проще… понять.

– Понять что?

Меня прерывает внезапная музыка. На улице кто-то врубил на всю катушку AC/DC5. Окно открыто, и кажется, музыка звучит прямо в доме, полностью заглушая нашу тихую пластинку.

Living easy, living free

Season ticket on a one way ride

Asking nothing, leave me be

Taking everything in my stride…

Вздрагиваю от неожиданности. Гляжу на дедулю. Тот так невозмутимо пьет чай, что на мгновение думаю, у меня глюки. Но он начинает беззвучно подпевать, только губы шевелятся, повторяя слова песни:

Highway to hell

I’m on the highway to hell

Highway to hell

On the highway to hell6

– Это нормально? – говорить приходится громко.

– Музыка? Да! Не обращай внимания, это ненадолго.

Не обращать внимания? На музыку, которая орет на всю улицу? Ладно сейчас полдень, а если вечером или ночью врубят? И почему дедуля так невозмутим?

Встаю, подхожу к окну и высовываюсь наружу, пытаясь определить, откуда идет звук. Судя по всему, из соседского лавандового особняка. Пытаюсь разглядеть, что там происходит, но высокий забор и густой кустарник перед нашим окном загораживают обзор. Мне кажется, к музыке примешивается грохот или даже взрыв… Не обращать внимания? Да что там происходит?

Отворачиваюсь от окна, смотрю на дедулю. Тот беспечно отхлебывает чай.

– И часто такое?

– Не особо, но бывает, – он равнодушно пожимает плечами. – Пустяки, Яночка…

Не понимаю как реагировать. Очевидно, творится какая-то дичь, но дедулино равнодушие обескураживает. Чувствую себя Алисой в стране чудес. Еще и чаепитие так к месту… Плюхаюсь обратно на стул.

– Ты ничего не пытался сделать? Это же ненормально! Люди же кругом. А если у кого-то ребенок спит? По ночам они тоже так врубают?

– Яна, не обращай внимания, скоро выключат, – повторяет дедуля. Мне показалось, или в его голосе проскользнуло раздражение? На соседей? Или на мою бурную реакцию?

“Highway to hell” заканчивается, начинается “Back In Black”7. В паузе между песнями снова что-то грохает. Мебель они там роняют, что ли? Мы с дедулей пьем чай, оба делаем вид, что все в порядке. Он даже ногой в такт музыке качает. Полный сюр!

Музыка обрывается на полуслове, так же внезапно, как и началась. Продолжаем пить чай. Я вообще не знаю, что говорить или делать. Звякает дедулин телефон, он быстро читает сообщение и смотрит на меня.

– Видишь, как удачно. У меня срочный заказ, нужно поработать.

– Давай я останусь, помогу! – предлагаю я.

– Еще чего! Остановка через дорогу, прямо у автовокзала, ты же проходила мимо?

Меня что, выпроваживают из дома? Ладно, настаивать не буду. Послушно киваю, ставлю чашку в посудомойку, проверяю волосы – самое время досушить новеньким чудо-феном. Узнаю, наконец, почему он такой волшебный.

– Садись на любой топик, они все идут к центру.

– Топик?

Дедуля улыбается:

– Маршрутка. Так тут иногда называют маршрутки, привыкай. Автобус или троллейбус тоже подойдет. Выходи или на Нахимова или даже на Ушакова – по Большой Морской обязательно нужно прогуляться.

Собираюсь быстро. Досушить волосы, уложить брови и мазнуть блеском по губам. Натянуть футболку и джинсы, покидать в маленькую сумочку самое необходимое: телефон, кошелек, ключи, которые дедуля предусмотрительно положил на мой стол. Недолго думаю и беру с собой худи – по-прежнему боязно в октябре выходить на улицу в одной футболке.

Мне кажется, стало еще жарче. Тут вообще зима бывает? Солнце светит во всю, воздух пахнет зеленью. На улице ни души. Зато в соседнем дворе шумит вода и негромко поет Фредди Меркьюри. Минуту стою, размышляя, что делать. Разглядываю забор, что отделяет наш участок земли от соседского, и замечаю в нем небольшую калитку. Запорный крючок и петли заржавели – калитку давно не открывали. Но раньше, выходит, пользовались? Чтобы ходить друг к другу короткой дорогой? Сейчас высокий соседский забор стоит вплотную к нашему, полностью блокируя калитку. В чем смысл?

Соседи интригуют все больше, поэтому решаюсь, выхожу на улицу, иду к роскошным воротам, решительно вдавливаю пуговку звонка и слышу далекий мелодичный динь-дон. Шум воды обрывается, гравий шуршит под чьими-то ногами, дверь распахивается и я невольно отступаю на шаг.

Парень, что открыл и теперь вопросительно пялится, не сильно старше меня. Обнаженный выше пояса, волосы взъерошены, в одном ухе поблескивает серьга, джинсы местами промокли, на правом предплечье затейливая татуировка. Красивый. Совсем другой красотой, не такой, как у Гектора. Этот молодой, самовлюбленный и нахальный. Хоть бы они были братьями!

Брови парня вопросительно приподнимаются, и я вспоминаю, зачем пришла.

– Привет, – зачем-то тяну гласные, чувствую себя полной дурой.

– Привет, – кивает парень.

– Я Яна.

– Яяна? Это твое имя? Занятное…

Его насмешливый взгляд сбивает с толку.

– Просто Яна. Я внучка Эдуарда Сергеевича, – показываю на наш невзрачный домик.

Он глядит на дедулин дом, потом на меня, веселья как ни бывало, взгляд становится растерянным, потом внимательно-заинтересованным.

– Серьезно? Из Питера? Фен понравился?

Хорошая осведомленность. Киваю, отвечая сразу на все вопросы.

– Я Гера, – он вдруг улыбается, продолжая разглядывать меня, вытирает ладонь о джинсы и протягивает мне.

Неожиданно. Слабо жму его пальцы. Заглядываю за спину. Двор ухоженный и красивый: аккуратные гравийные дорожки, пестро цветущие хризантемы и аккуратно подстриженные кустарники, даже небольшой фонтанчик. На парковке перед домом – черный джип-паркетник, миниатюрный белый седан и… мотоцикл. На ступенях, что ведут к входной двери, – горшки с цветами. Успеваю заметить турник и натянутый между деревьями гамак, а потом Гера пододвигается, заслоняя мне обзор.

– Ты познакомиться? – он забавно двигает бровями, то ли заигрывает, то ли так изображает заинтересованность и любопытство. Невольно улыбаюсь – а этот парень забавный. В чем-то даже милый.

– Я… Да… И попросить хотела. Музыку больше не включай так громко, как полчаса назад, ладно?

Гера кажется озадаченным, мельком глядит на дедулин дом.

– Эдуард Сергеевич не возражает.

– Времена меняются. Теперь возражает. И я тоже.

– Ясно. Но извини, ничего не могу обещать, – Гера складывает на груди руки.

На мгновение теряюсь. Вот это наглость!

– Ты шутишь?

– А тебе смешно?

Пару мгновений пялимся друг на друга. Я – возмущенно. Гера – равнодушно-спокойно. Он не собирается ничего менять, мои просьбы ему до лампочки, он просто просто ждет, пока мне надоест качать права и я уйду.

– Слушай, – чувствую, что начинаю закипать. Но он не дает мне договорить. Голос его звучит твердо и серьезно.

– Музыка играет не просто так. Эдуард Сергеевич в курсе. Можешь спросить его, он объяснит, если посчитает нужным. Извини.

– Ты знаешь, что он серьезно болен?

Гера просто кивает, давая понять, что в курсе:

– Конечно. Мы с братом помогаем ему… ну… с лекарствами и вообще.

Обычно я сдержанная, не люблю прилюдно показывать эмоции, особенно перед теми, кого впервые вижу. Но тут я взрываюсь. Наверное, для меня его наглость и равнодушие становится последней каплей в чаше сегодняшнего дня. Все знает, значит, все понимает, и наплевать?! Пользуется тем, что больной и пожилой связываться не станет? И этот второй, Гектор, кажется, и что за дурацкие имена, как он говорил с дедулей, ничем не лучше! Братья они, значит. И не удивительно – друг другу под стать.

– Музыку не врубай громко! – заявляю решительно, голос дрожит от бушующей внутри злости. – Дедуле отдыхать надо, он спит днем! И AC/DC совсем не к месту.

– Не любишь AC/DC? – брови Геры удивленно взлетают. – Я могу…

– Не люблю, когда наглеют. Продолжишь – вызову полицию.

Успеваю заметить что-то похожее на удивленное восхищение на его лице. Он реально улыбается! Разворачиваюсь и решительно иду в сторону автовокзала. Спина горит от его взгляда. Хочется обернуться, но сдерживаюсь, сую в уши наушники и врубаю Мою волну. По иронии судьбы Алиса подсовывает мне именно “Highway to hell”.

Глава 3. Глупость

Мне везет – автобус приходит быстро. Выхожу на площади Ушакова, недолго любуюсь Матросским клубом и наблюдаю за сухим фонтаном. Под “Sunrise Avenue” прогуливаюсь по Большой Морской, по пути ем мороженое в кафе “Снежинка” – название вызывает детский восторг, и я не могу пройти мимо. В центре осень чувствуется сильнее, но как-то по-особенному: нет привычного желтого и красного на деревьях, те немногочисленные, что начали сбрасывать листья, выглядят так, будто не к зиме готовятся, а увядают от жары и засухи. Брожу перед гостиницей “Севастополь”, пытаясь угадать, какое из кафе и ресторанчиков принадлежит Гектору. Потом спускаюсь по вымощенной брусчаткой улице Айвазовского, оказываюсь на набережной и надолго замираю, чтобы полюбоваться морем. Беру большой стакан кофе и иду к сувенирным лавкам. Чего там только нет: поделки, косметика, одежда и украшения, значки и стикеры, посуда с восточной росписью, чай и сладости. Удержаться трудно, и в одной лавок покупаю игрушку – милого котика в тельняшке, а в другой – бальзам для губ с маслом крымской розы и лаванды. Незаметно выхожу к памятнику Затопленным кораблям. Море тут еще красивее, да и сама бухта тоже, даже стеклянно-бетонный новострой, на который любит ворчать мама, ее не портит. Фотографирую высоченный монумент “Штык и парус”, потом прогуливаюсь до конца нижней набережной, поднимаюсь на верхний уровень, разглядываю солнечные часы, пытаясь определить время. Мне везет, одна из скамеек освобождается, и я сажусь, чтобы почитать о первой обороне Севастополя в Крымскую войну и понаблюдать, как волны лениво разбиваются о гранит набережной.

Я сопротивляюсь, но город влюбляет в себя с каждым шагом. Белокаменный, без излишней вычурности, спокойный, солнечный и утопающий в зелени. Мне нравится, что вокруг немного людей. Нравится бродить под высокими платанами и разлапистыми кедрами; нравится видеть над головой яркое голубое небо с пушистыми облаками; нравится, что воздух пахнет морем, туями и совсем немного – карамелью; нравится то и дело натыкаться на море – такое ощущение, что оно тут буквально повсюду. Мне хорошо и спокойно, Севастополь будто отгоняет тревоги, и я радуюсь этой передышке и легкости. Возвращаться на Ревякина совсем не хочется, до вечера остается еще много времени, и я решаю съездить в Херсонес, который красуется на двухсотрублевке, про который читала и даже что-то проходила на уроках истории – вдруг другой возможности не выпадет.

По красивейшему Приморскому бульвару возвращаюсь на площадь Лазарева, по пути глазею на афиши (на удивление стильные!) и решаю обязательно сходить в местный театр, причем вместе с дедулей. Наконец, сажусь на маршрутку (топик – придумают же!) и банально забываюсь, разглядывая город, пропускаю нужную остановку. А когда понимаю, что к чему, маршрутка подходит к Студгородку.

И так я оказываюсь возле университета.

В первый момент хочу вернуться, найти-таки Херсонес, собираюсь перейти дорогу, чтобы сесть на обратный автобус, но пока жду зеленый свет на светофоре, успеваю передумать. Толком не знаю почему. Просто на остановке толпятся студенты, переговариваются о требованиях к оформлению курсовых у какого-то профессора, о странном происшествии в лекционной аудитории, решают куда пойти перекусить и не отправиться ли в какой-то Муссон за новыми кроссовками. Обычный студенческий треп. Но я внезапно испытываю если не тоску, то легкую грусть, и понимаю, что скучаю по универу, по его особой атмосфере, по всей этой учебной суете, по разговорам ни о чем, по лекциям. По сути, универ заполнял всю мою жизнь. А теперь я внезапно чувствую себя выброшенной на берег рыбой. Впервые осознаю, что когда вернусь в ИТМО, придется все начинать заново: заводить знакомства, вспоминать предметы, привыкать к ритму… И решаю прогуляться до кампуса СевГУ.