По скользкой дороге перемен. От стабильности Брежнева до наследства Ельцина
- -
- 100%
- +
Никаких особых напутствий мне не дали. Поехал, посидел, послушал, написал отчёт. Так сказать, пришёл, увидел и… не победил. Я позволил себе наряду с формальной констатацией, кто выступил и что говорил, о чём-то критически отозваться. Смутно вспоминаю: отметил, что много звона и мало деловитости. Беззлобно, но зацепил. И вдруг… Появилась она. Старая знакомая.
Оказывается, куратором этой конференции была Алла Северина. Бывший секретарь Фрунзенского райкома комсомола, где я когда-то работал и откуда ушёл от этой далеко не умной функционерки со скандалом. Она, теперь работник вышестоящего комсомольского органа, позвонила в редакцию и попросила показать мой отчёт до публикации. Я не знаю, согласился бы на такую цензуру Алексей Флеровский или нет. Но его уже сняли. А оставшийся у руля «МК» Александр Шифрин беспрекословно подчинился. Впрочем, думаю, и Флеровский не полез бы на рожон из-за рядового отчёта о рутинном событии.
Мне было крайне неприятно вдвойне. Во-первых, меня никто до тех пор таким способом не инспектировал. Во-вторых, этого потребовала именно Северина. Возможно, она специально настояла на предварительном знакомстве с текстом, когда узнала, что именно я автор.
Ей, конечно же, не понравились мои замечания о конференции, и она потребовала кое-что убрать. Это естественно: любая критика мероприятия, за который она отвечает, ей в минус. Я, сжав скулы, выслушал, но ничего не пообещал. Ведь я же ничего не соврал, написал, как было. Однако Шифрин сказал: надо! Я, тогда ещё начинающий журналист, не посмел ослушаться. Поправил текст, зализал «шероховатости. Мне было стыдно за своё малодушие.
Хотя, может, иногда, когда против лома нет приёма, лучше пойти на компромисс? Тем более что в данном случае я никого не облил грязью «по заданию», никого и не возвеличил незаслуженно, в общем я не соврал… Я просто умолчал кое о чём…
Просматривая теперь этот номер «МК» я обратил внимание на нижестоящую официозную подборку «Пленум ЦК КПЧ». Брежнев направил Александру Дубчеку поздравление с избранием его руководителем чехословацких коммунистов. В нём, к примеру, Ильич заверяет: «существующие между нашими странами отношения братской искренней дружбы… будут и дальше крепнуть и развиваться…» А в тассовской биографии Дубчек, который, кстати, учился в советской школе, выглядел прямо героем, ну хоть премию мира вручай. До чего наши отношения «развились», мы узнали тогда через семь с половиной месяцев, когда в «братскую» страну вошли советские танки. Дубчек не проявил тогда твёрдости, не отдал приказ защищать страну от вероломных захватчиков, он пошёл на компромисс. И он оказался прав: живы сограждане, не разрушены родные города. А могучий Советский Союза развалился, рухнув под обломками коммунистической системы. Может, и правда – иногда компромисс лучше упёртости? И не так важно: касается этот компромисс целой страны или только заметки об одном районе, важнее – последствия…
Сергей Довлатов в автобиографическом рассказе поведал читателям о двенадцати своих личных компромиссах с советской действительностью. Он беспрекословно выполнял редакционные задания, писал то, что от него ждали, порой вопреки реальной ситуации. О компромиссе по мытищинскому материалу я только что рассказал. Но двенадцать компромиссов я не насчитал в своей практике. Тут две причины.
Первая и главная: я в отличие от Довлатова был добровольной частью этой системы, не по принуждению. Напрямую тогда не конфликтовал с ней. И заранее знал, о чём можно писать, о чём нельзя.
И вторая, тоже очень важная: я, конечно, мог о чём-то умолчать, но написать заведомую неправду по поводу конкретных событий и лиц не стал бы ни под каким давлением. Даже ценой наказания. И я всей дальнейшей журналистской работой это доказал. Можно даже в жёстких цензурных и идеологических рамках оставаться самим собой, не подличать, не гадить. В этом смысле совесть моя чиста. А то, что я не разоблачал советский строй, – это было тогда не по моему уровню знаний и взглядов.
Но в меру своих пока ещё ограниченных творческих возможностей и понимания профессии журналиста, как борца с недостатками, я пытался освещать негативные стороны жизни с первых своих материалов в «МК». Не всей, конечно, жизни – на это я ещё не мог покуситься, а – только комсомольской.
Я сначала придумал этот заголовок – «Лебедь рак и… скука», а потом, набрав фактов, написал статью (30 мая 1967 г.). Проблема мне была хорошо известна. Райкомы комсомола в основном работали с крупными организациями. Достаточно дать команду, скажем, комитету комсомола Завода имени Лихачёва, и он обеспечит явку десятков человек на любое мероприятие: субботник, спортивный парад, встречу с иностранными гостями… Кто организует громкую, на всю Москву, а то и на всю страну какую-нибудь акцию, патриотический почин? Конечно, организации, где сотни и даже тысячи членов ВЛКСМ. Но в любом районе столицы были сотни предприятий и учреждений, где насчитывалось лишь по десять – двадцать комсомольцев. Формально, для отчёта, там можно раздать всем по поручению: кто-то отвечает за выпуск «комсомольского прожектора», кто-то за сбор металлолома, кто-то – за шефство над… Над кем или чем угодно. И отчитаться о «проделанной работе». Но в результате никакой дружбы, никакого единства, общих интересов в такой первичной организации нет. Каждый тянет в свою сторону, как герои крыловской басни. И таких организаций в стране было большинство…
Вызвало у меня критическое отношение и работа комсомольской организации Математического института имени Стеклова. Строго говоря, я и не анализировал их работу. Чего анализировать, о какой общественной работе можно было говорить, если собрались комсомольцы лишь второй раз за год? Теперь – на отчётно-выборное собрание. Собрались, а о чём поговорить, не знают. За двадцать минут успели и отчёт секретаря выслушать (о шести проведённых мероприятиях), и выбрать новый состав комитета комсомола. А потом целый час члены комитета ломали голову, кого же избрать своим вожаком. Пользуясь своими познаниями математики на школьном уровне, я изобразил ситуацию в виде задачки:
Дано: 39 человек на комсомольском учете, из них два научных сотрудника, остальные аспиранты.
Требуется:
– первое – извлечь корень зла, второе – найти «X», то есть подходящего секретаря.
…Корень зла извлечь не смогли. «X» нашли примитивным школярским способом – подогнали под ответ.
Использовал я математический подход и к названию статьи – «Изолированные точки» (28 ноября 1967 г.). Есть такое научное понятие. Оно подошло для характеристики комсомольской организации стекловцев. Уж слишком изолированно друг от друга существовали они, чтобы иметь общие интересы и дать объективную оценку избранным активистам.
После моей публикации «математики» пришли в редакцию жаловаться на меня. Их обидело не жёсткая оценка их бездеятельности, а приведённые мною критические, саморазоблачающие высказывания самих же участников собрания. Выслушав их претензии, замглавреда Шифрин спросил у меня: «Их высказывания зафиксированы у тебя в записной книжке?» Услышав утвердительный ответ (диктофонов-то тогда не было), он успокоился. А что касается сути – формализма во многих, если не в большинстве, небольших комсомольских организациях, так это было общеизвестно. В том числе и самим функционерам, только публично, особенно в прессе, говорить об этом они не стремились. А я говорил… При этом не будучи противником комсомола вообще. Скорее, сторонником, но меня удручала массовая пассивность молодёжи…
За что сняли Алексея Флеровского?
Комсомол тогда процветал, властно распоряжался своими газетами. Хрущёвская оттепель во второй половине 1960-х годов сводилась на нет, и попытки Флеровского очеловечить «МК», подвигнуть читателей к размышлениям, встречались с каждым днём всё настороженнее, всё враждебнее. Флеровского вызывали на комсомольский «ковёр», предупреждали, но он не шёл на компромисс, не менял редакционную политику, и нашли предлог его уволить.
По моим сведениям, уволили за киношный материал, опубликованный в «МК» 5 февраля 1967 года. Автор Сергей Чудаков написал статью «Вкус и мера “Шантеклера”», в которой разругал нашумевший тогда музыкальный испанский фильм «Королева “Шантеклера”». Но причём тут страсти вокруг судьбы певички кабаре и советская действительность?
Прежде всего, дело в том, что Чудаков уже был на примете у идеологов КГБ своей робкой попыткой давать оценки нашей жизни в иной интерпретации, чем велит партия. Он писал стихи не в русле правящей идеологии и печатался в Самиздате. Слышал я также, что он дал интервью какому-то западному телеканалу, без разрешения инстанций – тогда это было равносильно предательству! Да ещё на фоне мусорного ящика! Если уж сейчас мусоросборочные места не украшают столицу, особенно когда задерживаются с их очисткой, то можете себе представить какая это была клоака – деревянные короба, переполненные отходами и окружённые стаями собак и ворон! В общем, опозорил Чудаков родной Советский Союз, «пятая колонна»!
Так что к его публикациям присматривались с особым тщанием и в кинокритической статье якобы обнаружили выпады против нашей социалистической действительности. Я эту статью тогда перечитал несколько раз и ничего крамольного (даже при моём ещё не выветрившемся комсомольско-функционерском сознании) в ней не нашёл. Но, как говорили в редакции, идеологические цензоры узрели негатив во фразе, что по сравнению с Испанией у нас климат холодноват. Приведу её дословно, благо эту статью теперь воспроизвели в «Живом журнале»:
Нет, наличие определенных приятностей в “Шантеклере” я не хочу отрицать. Краски, глазки. Здоровые, приятные люди в ситуациях волнительных или разнеживающих. Вообще после двадцатиградусного мороза ни на что смотреть не хочется, как только на пейзажи курорта – Сан-Себастьяна.
Говорили, что слова о морозе в нашей стране восприняли, как намёк на плохую политическую погоду в СССР! И вообще тут заметили желание покинуть родину. Идиотизм…
Конечно, намёк скорее всего был: ведь как-то же надо было инакомыслящим авторам изловчиться, чтобы сквозь партийно-цензорское сито протащить хотя бы одно зёрнышко правды, хоть малую частицу своих мыслей, своих идей, своих надежд на демократизацию. Может, потому и была журналистика в советское время с точки зрения языка и фабулы более тонко выстроенной, более грамотной, более отточенной, чем сейчас, когда статью можно слепить за полчаса, не слишком-то заботясь о «великом русском языке» – лишь бы чем-то зацепить внимание читателя, даже откровенным враньём, даже нецензурщиной, даже плагиатом…
А может, не понравились вот эти слова Чудакова, уничижающие советское кино:
С чем сравнивает этот фильм загипнотизированный им зритель? С осадком впечатлений от среднестатистического фильма в нашем прокате. А каким словом характеризуется наш среднестатистический фильм? Увы, очень часто словом “посредственный”.
Впрочем, есть и другая версия недовольства высоких идеологических инстанций статьёй в «МК». Говорят, будто бы этот фильм был снят на деньги Испанской компартии, которая хотела от её проката подзаработать средства для своей подпольной деятельности при диктаторском режиме генерала Франко. А резкая критика Чудаковым этой примитивной киноистории якобы могла нанести материальный ущерб, и испанские коммунисты пожаловались в Москву. Сомнительная, на мой взгляд, версия, так как рецензия молодёжки с ограниченным ареалом распространения и с относительно небольшим тиражом, вряд ли могла повлиять на прокатный результат. И фильм-то всё равно уже шёл по всей Стране Советов и с большим успехом.
Появлялся и такой намёк. Некоторые люди, хорошо знавшие Чудакова, утверждали, будто он – сын генерала КГБ и сам был осведомителем этой организации. И что эту публикацию он затеял в провокационных целях, дабы был повод для снятия Флеровского. К сожалению, самого Алексея Ивановича я так и не расспросил об истории его снятия.
А Чудаков, подававший надежды как поэт (о его стихах хорошо отзывался Иосиф Бродский), так и не смог при жизни в полной мере опубликоваться. В 1974 году его арестовали и признали невменяемым, отправили на принудительное лечение в психушку. Потом ещё он попадал в психиатрическую больницу. В 1997 году умер от сердечного приступа на улице. Рассказывают, накануне он продал свою квартиру на Кутузовском проспекте (!) и остался бомжом…
Когда сняли Флеровского, я вслед за некоторыми другими сотрудниками «МК» заторопился поискать иную редакцию. Меня удерживали. Намекали на повышение, и даже на то, что при моём комсомольском прошлом быть мне замом главреда. Да, комсомольские функционеры ценились в комсомольских газетах. Недаром же главными редакторами «МК» впоследствии становились выходцы из комсомольских органов: Аркадий Удальцов, Евгений Аверин, Павел Гусев… В данном случае я не оцениваю их деловые и творческие качества.
Уговорам я не поддался, посчитал, что уже окончательно вышел из комсомольского возраста. Хотя возраст тут не причём: в «МК» работали и до самой пенсии. Просто об административной карьере в журналистике я ещё не помышлял. Да и работа в региональной молодёжке считалась тогда лишь некой ступенькой перед большой журналистикой. «МК» был базой для пополнения рядов многих более статусных изданий тех лет. Мне хотелось увидеть другие горизонты, расширить кругозор, быстрее стать более профессиональным журналистом и, чего греха таить, больше зарабатывать. И такая возможность мне представилась в Агентстве печати «Новости».
АПН – агентство советской пропаганды
«Бди!»
Козьма Прутков.АПН называли «могилой неизвестного журналиста», поскольку большинство сотрудников работали не на внутреннего читателя. Это была пропагандистская машина для создания благоприятного образа СССР за рубежом. Как в дружеских «странах народной демократии», так и в сугубо «враждебных» – капиталистических.
Но было одно неоспоримое творческое преимущество работавших там: дозволялось и даже поощрялось касаться таких щекотливых тем, проблем нашей жизни, о которых для внутреннего потребления писать было запрещено или, если разрешали, то с «правильным» освещением темы. Чего же скрывать от западного и даже от восточноевропейского читателя наши болячки, которые им были хорошо известны из вполне достоверных, не советских источников? Благодаря этому мы, журналисты АПН, получали больше информации (например, из специальных выпусков ТАСС), чем работники сугубо внутренних изданий. Глубже влезали в советскую проблематику. Это развивало кругозор. Помогало снимать шоры…
Кроме того, в АПН я научился редактировать чужие материалы. Главной нашей повседневной задачей было не написать что-то своё, оригинальное, а подготовить чужое. Мы использовали не только заказанные нами статьи журналистов и писателей, но и вырезки из любых изданий. Резали их, как хотели, подделывали под вкусы зарубежных читателей, которые не любили длиннот, пустобрёхства. Главное для них: факты и мнения авторитетных людей. Выжимали всю советскую водичку, которой любили разбавлять нашенские авторы и которая мешала читателям добраться до сути проблемы.
И это в дальнейшем мне сильно пригодилось: беглого взгляда было достаточно, чтобы увидеть и грамматические огрехи, и лишние слова. В чужих материалах, в своих же – это проблематичнее. Что, боюсь, заметно, и по тексту этих моих воспоминаний.
АПН создано на базе Совинформбюро, которое появилось через два дня после нападения нацистской Германии на СССР и обеспечивало выверенной информацией о ходе войны, чтобы, несмотря на сокрушительные поражения Красной Армии и её гигантские потери в первые месяцы, во всем мире, а в нашей стране тем более, должны были верить: СССР победит.
Несмотря на то, что АПН называли «могилой неизвестного журналиста», тем не менее высокие по советским меркам гонорары и оклады, а также возможность поработать за рубежом привлекали людей. Устроиться туда можно было только по протекции. Меня перетащили Борис Алексеев, выходец из «МК», и тот же Лёня Коренев.
В силу престижности АПН туда охотно пристраивали детей и жён из именитых семей. Так, в нашем отделе работала жена кинорежиссёра Вениамина Дормана, прославившегося фильмами о резиденте.
Рядом со мной сидел Александр Губер – никогда не унывающий балагур. Сын дворянина (!), академика, известного советского востоковеда, а потому не случайно, что Саша специализировался на Вьетнаме. Несколько лет работал там собкором. При мне редактировал ежемесячный журнал «Лиен Со», который АПН выпускало для вьетнамского читателя. Рассказывал нам про эту бывшую французскую колонию, разделённую на две идеологически противоположные части. Саша побывал в боевом отряде, маршировал с ним в джунглях. Сам парень крепкий, крупный, он был поражён выносливостью внешне хилых, тощих бойцов. Они могли долгими часами тащить на себе немалые тяжести, а он, такой большой, выдыхался и без груза. Саша объяснял эту выносливость, помимо тренировки конечно, ещё особенностью их ходьбы. Она была пружинящей. Вьетнамец как бы приседает на ноге, а потом ему легче разогнуть мышцы и толкать вверх тело и груз.
Я подружился с писателем Виталием Новлянкиным. Он сочинял юморески и микробасни. Помню такое: «Юла учила молодёжь: “Пока юлишь – не упадёшь”». Миленько, мне понравилось и запомнилось на всю жизнь. Но за микробасни платили микрогонорары. Они же были построчные – сколько строк накропал, за то и получай. А строк – кот наплакал. На такие доходы не проживёшь. И Новлянкин, потрудившись на поэтическом поприще и изрядно отощав, периодически устраивался в какое-нибудь СМИ на год – два, дабы пополнить семейный бюджет и потом какое-то время более или менее сносно просуществовать…
Но самой желанной целью работы в АПН было добиться права поработать за границей. Работа за рубежом – это не только экзотика, но и хорошие доходы – иностранная валюта, боны для «Берёзки» (закрытая спецторговля для иностранцев и для владельцев не рублей), закордонные шмотки, которые можно выгодно перепродать в советском раю.
Чтобы попасть за границу, надо было знать иностранный язык, а лучше – несколько. Английским я владел слабо. Взялся за польский. Ведь я же работал в Главной редакции социалистических стран. А главной соцстраной для нашей редакции была Польша. Мы для поляков выпускали еженедельный иллюстрированный журнал «Kraj Rad» («Страна Советов»). Что-то типа отечественного «Огонька».
Однако даже если и не представится возможность поехать за рубеж, знание языка было полезно с материальной точки зрения – за каждый язык давали десятипроцентную надбавку к окладу. Правда, вся суммарная прибавка не могла превышать двадцать процентов, если даже ты и полиглот.
Языком занимались в рабочее время. Преподавателем у нас была настоящая пани – полячка, эмигрировавшая из Польши вместе с семьёй, когда их страну захватили нацисты. Интеллигентная женщина, переводчик, хорошо владела и русским языком. К сожалению, я успел позаниматься лишь два месяца, но уже хорошо понимал преподавательницу, а она на занятиях говорила с нами только по-польски!
Однажды я ездил в составе представителей АПН в посольство Польши. Там мы по-дружески, бесплатно одалживали польские фильмы, которые были отдушиной в тесном социалистическом кинореализме. Некоторые фильмы уже демонстрировались в кинотеатрах и были чрезвычайно популярны (типа «Пепел и алмаз», «Рукопись, найденная в Сарагоссе» и др.). Но в посольстве были и такие ленты, что ещё не успели дойти до широкого советского зрителя или вовсе не получили одобрения на прокат. Мы как раз и приехали к польскому атташе по культуре (располагался неподалёку от Патриаршего пруда), чтобы заполучить новинку. Нам предложили полуэротический фильм «Амазонки». Мы, конечно, согласились. Во время беседы я, сам на то не обратив внимания, живо реагировал на разговор и даже вставлял короткие реплики. Зато на это обратил внимание мой апээновский начальник: «Да ты уже освоил польский?!»
Жаль, что мой уход из АПН помешал полному освоению польского языка, который мне очень нравился.
Но мы не только польские фильмы смотрели, нам привозили и американские. Помню, на меня произвела жуткое впечатление лента «Рождённые обречёнными». Сюжет, как потом, после падения «железного занавеса», выяснилось, традиционный для Голливуда. Банда беспредельщиков терроризирует маленький городок, насилует и убивает ни в чём не повинных людей или повинных в том, что не попытались противостоять этому террору. Показано эффектно, натуралистично. Таких откровенных сцен насилия в советском кино не допускалось. Я был в шоке. И после просмотра у меня невольно вырвалось весьма патриотичное: «Как хорошо, что мы живём в Советском Союзе!». И это даже несмотря на то, что показали хеппи-энд в голливудском стиле: в городке нашёлся герой-одиночка, и в конечном итоге он расправился со злодеями!
Увы, при отсутствии правдивой информации о разгуле преступности в СССР, мы в Москве жили в некоторой изоляции от провинциальной действительности, где разгул преступности не уступал американскому, однако героев-спасителей практически не находилось, поскольку правоохранительные органы (чтобы там ни говорили защитники СССР) не справлялись со своими обязанностями или так же были повязаны с криминалитетом, как и сейчас, а на судей тоже давило телефонное право, особенно когда задевались интересы государства, органов власти или их отдельных представителей. Всё было шито-крыто. Это с одной стороны.
А с другой, – голливудские страсти и настоящая повседневная жизнь в США; это, как говорят теперь не только в Одессе, две большие разницы. Не потому что в Америке нет преступности, просто там, при всех демократических свободах, борются с ней эффективнее, чем у нас. Но об этом я узнал, только когда побывал в США.
Поскольку АПН было связано с заграницей, то оно находилось под контролем КГБ. Прямые контакты с этой конторой касались только тех, кто работал за рубежом или собирался туда. Поскольку я не доработал до такого варианта, никаких контактов со штатными представителями КГБ у меня не было.
Зато были контакты с некоторыми знаменитостями. Обычно – мимолётные. Так дважды довелось пожать крепкие руки космонавтов – Германа Титова и Павла Поповича. Они в сопровождении руководителя нашей Главной редакции приходили к нам как почётные гости. И был более долгий контакт с Вольфом Мессингом. Не рукопожатный, не персональный, а массово-публичный.
О фантастических возможностях этого легендарного человека тогда были наслышаны практически все, но подробности его жизни скрывались. Это потом мы узнали, что его жизнь каким-то невообразимым сюжетом была связана и с нацистской Германией, и с самим Гитлером, и с не менее опасным тираном Сталиным. Так, Мессинг якобы предупредил Сталина о катастрофе самолёта, в котором должен был лететь его сын. Заботливый папаша побеспокоился о сыночке. А самолёт действительно разбился, погибла вся футбольная команда ВВС, где командовал тогда генерал Василий Сталин. Но это не спасло Мессинга от преследований и за «неправильное» прошлое, и за то, что он знал лишнее, и за то, что вёл «антинаучную» деятельность. Ему запретили выступать официально, и всё, что ему оставалось, – бывать в трудовых коллективах по приглашению. За профсоюзные копейки…
Зал АПН был заполнен до отказа. А помещалось там не менее трёхсот человек. Экстрасенс демонстрировал свои обычные способности: Мессингу завязывали глаза, что-то прятали в кармане у одного из зрителей, сидевшего в середине зала, он, конечно, находил – под всеобщий вздох удивления и одобрения. Потом на сцену вызывали добровольцев, которые под влиянием Мессинга застывали, будто от внезапно охватившего их сильного мороза. Потом он «оживлял» их.
На провокационный вопрос, а может ли он усыпить весь зал, Мессинг решительно заявил, что может, но это ему запрещено. Его упорно уговаривали. Тогда он согласился на частичное усыпление. Он стал посылать невидимые сигналы нервическими движениями своих старческих рук. Зал постепенно затихал. Я увидел, что многие из моих соседей уже склонили обессиленные головки на грудь. Что-то давило и на меня, но я не поддался. А потом Мессинг освободил зал от своего гипнотического влияния, и все зашумели, стали делиться впечатлениями от пребывания в насильственном сне.
Позже я ещё раз убедился, что с трудом поддаюсь демонстрационному гипнозу. Была ещё одна встреча с экстрасенсом, в другой редакции. Зал «уснул», а я просто почувствовал себя плохо и вышел, так и не уснув. Некоторые специалисты утверждают, что нет людей, не поддающихся гипнозу. Возможно. Но, вероятно, это зависит от человека и конкретной ситуации: если ты сознательно сопротивляешься воздействию, тебя одолеть не так-то просто, а если ты расслаблен, потерял контроль над реальностью, то ты можешь и сам себя загипнотизировать. Иначе чем объяснить глупейшее, неподконтрольное поведение даже разумного, добропорядочного человека в некоторых ситуациях?!